Стану твоей семьёй

Тортик.

Аккуратно ступаю по грязному рыхлому снегу, положив руку на давно заметный живот. Приходится контролировать каждый свой коротенький шаг, не разрешая себе забывать, что под этим месивом один гололёд, не обещающий мягкого падения.

Мне остаётся всего ничего, наш офис уже виден отсюда, и есть немного времени до начала рабочего дня. Я могу не торопиться, давая себе возможность прийти в себя.

Моя малышка начинает толкаться внутри, только сейчас проснувшись. Мне хотелось бы улыбнуться, но после очередной бессонной ночи просто не осталось сил, я пока себя не собрала, не выдернула из переживаний.

Коля так и не пришёл домой ночевать.

Хотя знает, что сегодня крайний день оплаты за прошлый месяц аренды. Хозяйка однушки, которую мы сняли месяца три назад, точно не обрадуется, если мой некогда любимый человек не появится до вечера. И можно даже без денег… Я сама всё решу, найду решение. Нас не выгонят… Не должны. Не снова.

Лишь бы вернул копилку — подарок от давно почившей и горячо любимой бабушки — лишь бы не заложил. И лишь бы просто вернулся, сделав вид, что ничего не трогал. Я бы поверила в то, что он не брал единственную вещь, которую никто и никогда не имел права от меня забирать. Я таскала её по всем съемным квартирам, забыв, что та может иметь материальную ценность.

Наверное, выносить у нас больше нечего. Поэтому так. Наверное, сегодня нужно просто снова попросить аванс и не думать о том, как буду доживать дальше.

Это было бы страшно, если бы уже не стало привычкой. Так глупо, но мне все еще стыдно, и я до сих пор никому на работе ничего и не рассказала. Все думают, что я счастлива…

Чувствую толчок в животе, прикусываю губу, чуть улыбнувшись.

— Ты права, малышка, с тобой-то я точно счастлива! — Шепнула, нараспев растягивая слова.

На небе даже солнца не видно, всё заволокло снежными тучами, раскрашивая жизнь серыми монохромными тонами. Цвет привычен, я особо ярких красок никогда и не знала… снова пинок.

— Какая у тебя мама неблагодарная!

Коля должен вернуться сегодня или уже вчера… он нам обещал.

Пока мысли крутятся по новому кругу, я оборачиваюсь и вижу приближающееся авто моего начальника. И надо бы как-то отойти подальше к обочине, не поскользнувшись при этом.

Мы живём с ним в разных реалиях. Павел Кириллович — во вселенной, где люди могут тратить деньги, не заботясь о суммах, где он может ходить в дорогие рестораны, покупать дома, машины, пить вино и курить дорогой табак, уезжать в другой город или даже менять страну, когда ему этого захочется, да и просто быть счастливым и не бояться, ожидая день, когда это счастье кончится.

Мне даже стыдно представить, чтобы я о чём-то подобном могла мечтать. Мои «мечты» очень маленькие, приземистые, и в них чаще всего помещается лишь одна мысль — прожить еще один день, в котором Коля бы не сорвался. А с остальным я как-нибудь дальше сама справлюсь.

Так что с моим боссом мы точно из разных миров или даже галактик. А ещё он похоже обожает свой Порш, ибо даже в такую погоду автомобиль у него постоянно идеально отполирован — ни одного пятнышка на синей блестящей плёнке. Поэтому мне нужно встать ещё немного подальше — я если задену, царапну или испорчу там что-нибудь, точно никогда не расплачусь.

Ровно в тот миг, когда массивная синяя морда равняется со мной, я вздрагиваю от вибрации в кармане пальто, полы которого уже давно не сходятся на животе. Но другое я пока себе не куплю… пока не выходит, так что нужно просто одеваться теплее.

Мне звонить особо некому, особенно сейчас. На экране отобразились незнакомые цифры. Хотя Коля всегда делает так, берет телефон у кого-нибудь другого, чтобы сэкономить минуты на своём.

— Коль, — едва успеваю нажать на кнопку старенького телефона, — Коль, наконец-то! Где ты? Ты же помнишь… ты…

Цепенею, когда вместо привычного звонкого голоса меня обрывает совсем другой: ледяной и колкий, чужой.

— Добрый день, это Виктория Александровна?

Может, я ошиблась? Мало ли.

— Да… а кто Вы?

— Меня зовут Александр Юрьевич, я следователь убойного отдела следственного комитета. Дело в том, что мы нашли Ваш контакт в телефоне Рогозина Николая Андреевича, Вы не могли бы подъехать сегодня до трёх?

По телу проходит первая дрожь, пока я пытаюсь не понимать.

— К… — тихо. — Куда?

— Пока к нам. На Советскую. Четыреста пятый кабинет, как приедете, позвоните. Я скажу, чтобы Вас пропустили.

— По какой… причине?

Он медлит, заставляя этим осознавать, что-то точно случилось. Что-то очень плохое.

— Коля… что-то сделал? Натворил?

— Ммм, Виктория Александровна, давайте мы с Вами сначала встретимся, хорошо?

Уходит от ответа, увиливает. Поднимаю глаза к небу серому и заставляю себя повторить вопрос:

— С ним что-то случилось?

В ответ вздыхает:

— Ну Вам ли не знать, что Николай Андреевич вёл достаточно специфический образ жизни и…

“Вёл”… он замолкает, поняв, что оплошал, а я открываю рот, не позволяя себе задохнуться. В глазах начинают копиться слёзы, а в груди медленно тлеет случайно пробитая дыра.

Мне бы очень хотелось пошутить, сказать что-нибудь, что это неправда, что это всё идиотская шутка! Но на мои плечи медленно соскальзывают маленькие паучки, умело оплетающие давно забытым прошлым и стягивающие подступающим страхом.

Я судорожно ищу взглядом хоть что-то, за что могу зацепиться, теряюсь и боюсь начинать всё осознавать. Могу не спрашивать, но не могу не спросить. И это была бы глупая тавтология, если бы не было сейчас так страшно.

— Как… это произошло?

Тортик.

Мужчина нехотя тянет:

— Давайте при встрече.

И пока мне что-то пытаются объяснить на том конце, я замечаю, как начинает кружиться мой мир, а ноги не слушаются. Медленно оседаю, хватаю ртом воздух, как рыба, не понимая, что делать дальше. Он не мог… не мог же, правда?

Я проходила такое уже два раза, точно так же “узнавая” папу в тринадцать лет, когда так в нём нуждалась, и в семнадцать — маму. Тогда Коля поклялся, пообещал мне, что этого не произойдет в третий раз… никогда не произойдёт.

Какое жуткое же это «никогда».

Какое оно короткое!

Это не могло произойти с нами. Скоро же свадьба и… и дочка. Он же почти год справлялся. Это не может быть моей истиной.

Но тело начинает вести, заставляя медленно крениться, уже упав на колени. Я должна встать, мне очень нужно… только ни одна частичка моего тела не слышит разум, а перед глазами опускается лишь серая пелена, не оставляющая полосы света.

— Вы же должны понимать! Мы проверили базу, он уже несколько раз проходил по статье 6.9. — Собеседник продолжает говорить что-то не то, будто оправдываясь и обвиняя. — Вы должны были знать…

Кому и что я должна? Сколько можно отдавать долги, теряя близких и дорогих? Сколько можно барахтаться и выгрызать шанс на “нормальную” жизнь, выбираясь, но так и не выбравшись? Я обещала нам всё пережить, но сейчас переживаю всех. Могла бы… но, кажется, не в этот раз.

Из руки выскальзывает кнопочный телефон и падает куда-то вниз раньше, чем моё лицо соприкасается с чем-то холодным. Снегом… так нельзя. Должна, но…

Если где-то над всеми нами и правда кто-то есть, то почему этот кто-то опять меня не замечает?

Закрываю глаза, позволяя сознанию медленно ускользать, не запрещая грязи обволакивать тело. Мои рваные выдохи переплетаются с ледяным воздухом, дав морозу себя забрать.

Удивительно, но в этом вакууме страх никуда не делся. Страшно лишь потому, что именно сейчас, сплетаясь с чьим-то криком, дочь начинает волноваться, толкнувшись мне в бок. Умереть так, не увидев её, не хотела бы.

— Ви-и-ик!

Кажется, что пелена начинает чернеть и моего плеча касается чья-то рука. Я не люблю этого, но сейчас чужие пальцы спускаются ниже и пытаются нащупать пульс на запястье, пока их обладатель кричит что-то странное:

— Скорая! Девушке плохо. Шестой месяц беременности… да слышу я!

Седьмой. И даже сказать не могу. Выдох слетает с губ. Ещё чувствую, как слёзы стекают по скулам. Я начинаю тонуть во мгле, едва разобрав это чуждое мне:

— Вик, твою ж мать, только не отключайся!

Как это больно.

Павел.

Подъезжая к офису, краем глаза замечаю на тротуаре Вику, нашу офисную помощницу, палочку-выручалочку. Она идет медленно, выбирая, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться.

Хотел бы подвезти, но знаю, что откажет. За год работы уже немного изучил её.

Вика появилась в офисе с подачи Алины, моей секретарши. Она вечно что-то не успевала в офисе, при этом идеально вела мои дела и виртуозно обращалась с графиком дежурств и нарядов ребят. В вопросах непосредственной работы Алине не было равных, но вот в остальном…

Поэтому когда у ребят в очередной раз закончился кофе, а душ в раздевалке уже не подлежал починке молотком и матами, а Алина развела руками, закопавшись в переписке с новым клиентом, я выцепил по первому же попавшемуся объявлению Викторию.

И дела пошли на лад.

В офисе стало чисто, уютно и запахло цитрусовыми. Это Вика в раздевалке у ребят расставила всякие скляночки с ароматными маслами. Вода в кулере всегда свежая, а бумажные полотенца в уборной перестали заканчиваться, договора клиентам доставляются вовремя, как и спортпитание пацанам, даже цветы в переговорной зазеленели и зацвели. Всё, что нужно было починить, починилось, всё, что нужно было выкинуть, выкинулось.

А что уж говорить о ребятах: Вика умеет одной улыбкой погасить конфликт, всё уладить и договориться. Она ввела календарь праздников и дней рождений, стала дарить пацанам всякие милые ненужности, от которых поднималось даже моё настроение.

Выслушивает стенания бойцов по поводу личной жизни и тупых клиентов. Подрабатывает психологом за тортик или шоколадку, которые тут же раздаёт всем желающим в офисе.

Когда стало ясно, что Вика собирается от нас уходить в декрет, то шоколадки сменились на яблоки, киви и прочие полезные продукты. Которые опять-таки она не уносит с собой, раздаривая и щедро делясь со всеми.

Вашу мать, просто с ужасом ожидаю тот день, когда Вика уйдёт. Ибо где найти такую же палочку-выручалочку, не представляю. Да и откровенно говоря, не только страх перед разрухой в офисе заставляет меня сожалеть.

Телефон, закрепленный на торпеде, мигает входящим. Он с утра на беззвучном, потому что благодаря рассылкам соц.сетей и упоминаниям в календарях все знакомые резко решили меня поздравить с днем рождения. Даже те, кто особо и не вспоминал обо мне целый год, присылают безличные картинки, мемчики и прочую чепуху.

Ну а те, кто, действительно, дорог, хорошо, если вспомнят к вечеру. Мама с отчимом позвонят после работы, братец смску пришлёт.

Дед — тот вообще не станет звонить.

А Инка… она позвонит. Точно позвонит. Вначале потребует денег, потому что ей всегда не хватает, а потом буркнет что-то про здоровье и счастье и передаст трубку дочери. Женька может и сама набрать, как делала когда-то. Звонила, писала смешные сообщения с ошибками. Но по мере взросления все больше отдаляется и с каждым годом уходит от меня все дальше.

Заворачиваю на парковку и привычно выхватываю силуэт тоненькой фигурки.

Вика оказывается совсем не там, где должна уже быть. Она так и стоит на месте, прижимая телефон к уху, а второй рукой поддерживает живот. Лицо растерянное. Начинает заваливаться вбок.

Бросаю машину, так и не доехав до парковки пару метров, и выскакиваю на улицу. Вика лежит на боку на грязном тротуаре среди лужи и снега, перемешанного с песком тысяч ног. Рядом толчется женщина с ребёнком и парниша. Отгоняю всех подальше и набираю скорую. Второй рукой пытаюсь нащупать пульс на тонком запястье.

Скорая едет недолго, но фельдшер не хочет пускать меня в машину, чтобы сопроводить Вику.

— Куда её повезете?

— В «десятку», — бурчит уставшая женщина в форменной синей куртке в ответ и натягивает на Викину руку манжету тонометра.

Еду следом за машиной скорой помощи и с боем прорываюсь в приёмный покой. Вика так и не приходит в себя, лежит на кровати, белая и неподвижная.

Из палаты меня выгоняет медсестра, всовывает мне в руки Викино видавшее виды пальто и уверяет, что все будет хорошо, а сама зыркает злобно, как будто я лично обещал на ней жениться, а сам сбежал из ЗАГСа.

Телефон вибрирует в кармане. Усаживаюсь на скамейку и сбрасываю входящие. Быстро набираю сообщение Алине, что задерживаюсь, и отключаю вибрацию, чтобы никто не беспокоил.

Не так представлял я себе свой тридцать шестой день рождения…

Так-то вообще ничего не представлял, не планировал. Разве что к деду стоит заехать и привезти его любимую Прагу из кондитерской на углу его дома. Он меня, конечно, попытается прогнать, но я не уйду. Заварю чай, сяду на свой стул на кухне, послушаю часы с боем.

А теперь вот…

Ждать приходится долго. Но это время я пытаюсь использовать с пользой. Ищу Вику в соц.сетях и не нахожу. Припоминаю её кнопочный телефон, кидаю взгляд на потрепанное пальто. Очевидный вывод: она стеснена в средствах.

Прошелся на пост, не решаясь заглянуть в палату, и как можно убедительнее попытался донести до постовой медсестры, что если нужны какие-то лекарства или еще что-то, то я оплачу. За свою инициативу получил в ответ осуждающий взгляд и вернулся на свой стул напротив двери в палату.

Зарплата у нас хорошая. Премия, бонусы за переработки. Я отлично понимаю, что сейчас на работе человека держат деньги. И только во вторую очередь рассматривается коллектив и адекватность начальника. Поэтому своих сотрудников рублем никогда не обижал.

Даже при условии съёмного жилья на сапоги покрепче у Вики должны были бы остаться деньги. Тем более, если муж работает…

Эта мысль меня отрезвляет.

А есть ли муж?...

Когда Вика только появилась в офисе, то помню, как сделали стойку многие ребята. Да что там пацаны? Я тоже заинтересовался симпатичной молодой сотрудницей, которая всегда так очаровательно улыбалась и решала любые проблемы весело и задорно. Но получив на улыбки от ворот поворот, донес до ребят, что дама занята, и успокоился. Так, изредка поглядывая на Вику, поддаваясь её обаянию, жалею, что свою молодость растратил где-то на что-то невнятное.

А дальше новость о декрете и собственно растущий живот утвердили меня в мысли, что она замужем и счастлива. Тем более даже Алина с нашей главной сплетницей Галиной Анатольевной никогда не заикались о проблемах у нашей помощницы.

Покрутил в руках разношенный и явно протекающий со стороны пятки сапог и вздохнул. Ну, мужа никакого скорее всего и нет. А если есть, то так — донор, а не защитник и каменная стена.

Как я не увидел за вечной улыбкой Виктории ее тяжелого положения?

И самое главное, что теперь с ней делать?

Тортик

Я не люблю с детства, когда кричат. Поэтому пытаюсь спрятаться, но получается лишь пошевелить рукой, вырвав что-то из локтевого сгиба.

— Мужчина, да выйдите уже! Сейчас очнётся зазноба ваша, только прокапаем глюкозу! Куда она денется вообще? — Доносится женский сильный бас, от которого так и тянет сбежать.

Ей парирует мужской голос, пока по моим венам что-то дёргается и чуть ощутимо щиплется, следом попадая на кожу. Рядом вдруг шоркает стул, и раздаётся второй женский, намного более мягкий тон:

— Ай, Людк, она иглу выдернула!

Теплые руки касаются локтя, пытаясь направить иглу обратно и заставляя терпеть едва ощутимую боль.

— Вика, ещё раз так дёрнешься, бабочку поставлю!

В этом голосе нет злобы, скорее та просто шутит.

Пытаюсь сфокусировать взгляд, но кроме белой пелены не вижу сейчас ничего. Наверное, это потолок… и судя по запахам, это больница. Судя по игле, которых всегда боялась, как и шприцов, и расплавленных почерневших ложек…, сейчас мне пытаются вернуть на место капельницу.

И я даже умудряюсь увидеть каплеобразователь, хоть он и предстаёт передо мной сильно размытым. Кажется, там два каких-то бутылька над ним…

— Вик! — Мужской голос вдруг обретает хозяина.

Не понимаю, как он может быть здесь. Как я тут вообще могла оказаться? Пытаюсь сглотнуть, но получается так себе.

— Давайте всё уже! В коридор! Жена от вас никуда не сбежит!

«Жена»? Кто?! Мне хочется возразить, и пока пытаюсь сказать хоть слово, вздрагиваю от резкого хлопка закрывшейся двери.

— Экий нервный он у тебя. — Подходит ближе первая.

У меня? Качаю головой, но это её не останавливает:

— Это же он тебя так довёл?

Чуть шевелю губами, не понимая смысл того, что пытаются мне сказать. Какая-то ерунда.

— Он-он! Вот сразу видно было! Сам с иголочки одет, а часы какие! Точно не реплика! А на тебя и гроша не потратит! Видела я, как его перекосило, когда сапоги твои снимал! Застыдился бы гад!

— Людк, ну уж прекрати. — Врывается в мою голову голос второй. — Видишь же, плохо ей.

— Да что сразу я-то, а?! Мне её пожалеть-поди? Она будто не знала, за кого выходила!

Жалость?

— А мне кажется, он её любит. Вон, как волнуется!

Любит?

— Ой ли! Ты будто первый день тут работаешь? Сколько у нас в стране тиранов-то, мало тут девок отдыхало, а? Сколько потом в ногах у них валяются?

— Да ну тебя…

Снова шаркают ножки стула.

Веду рукой, пытаясь цепляться за первые мысли. Наверное, это всё какой-то бессмысленный сон. Череда дурацких сновидений, и, наверное, я проспала на работу. Вот только…

Я начинаю понимать, вспоминать про звонок и пытаюсь зажмуриться, лишь бы ещё хоть пару мгновений не подпускать к себе эти мысли, что все реально.

— Так! Давай, раз очнулась, сделаем КТГ.

Второй голос опять волнуется:

— Она же на капельнице, зачем? Не положено.

— Не положено?! — Взрывается первая. — А ты хочешь, чтобы этот опять нам не поверил?! — Начинает повышать децибелы. — Ты посмотри в окно, какая там тачка-то! Дорогая. Такому слово против скажи, и не заметит, как сметёт!

От напора вторая сдаётся:

— Ой да делай уже, что хочешь...

— Вот! То-то! Тут хоть бумажка если что будет.

И я уже могу разобрать стук какой-то тележки, могу разглядеть небольшой экран, окутанный проводами, пока мою кофту вдруг задирают вверх и недовольно бурчат про чуть расплывшуюся татуировку под грудью.

— Да сколько их у тебя?! Тьфу, блин!

Женщина резво просовывает ремни подо мной, тут же стягивая их на животе и заставляет поморщиться от холода датчиков, оставляя их в области моего пупка.

— Так, Вика!

Впервые замечаю её лицо. Она склонилась надо мной, чуть шмыгнув носом с горбинкой. Её черные локоны выбиваются из прически, пока пальцы вкладывают в мою ладонь какой-то приборчик с кнопкой. Красивая… ей, наверное, около сорока.

— Как только почувствуешь шевеление ребенка, нажимаешь на кнопку. Поняла?

Получается кивнуть и отвести взгляд, когда та отворачивается, включая колонки и начиная запись. Сквозь этот шум точно разбираю сердцебиение моего маленького солнышка. Учащенное. Намного чаще, чем у меня, но так и должно быть.

Раз. Где-то там вместе с моим нажатием вспыхивает малюсенькая чёрточка, отразившаяся на экране и громко ёкнувшая.

Коля говорил, что теперь уже никогда. Что я могу ему верить и могу знать, что он не предаст, не уйдёт, не исчезнет и больше никогда не попробует снова.

— О, только посмотри на неё! Разревется сейчас! Ну-ка, не порти показатели!

Пытаюсь хоть за что-то здесь зацепиться, нахожу взглядом настенные часы у окна, пробуя не смотреть на женщину, заполняющую за столом какие-то документы и напоминающую мне бабушку. У той были такие же седые кудри. И она так боялась, что мама и папа не справятся. Ну да, не справились.

Три.

— И вообще, совет дам, от такого мужа бежала бы!

Едва шепчу:

— Он мне не муж.

Не замечают обе.

— Людк, да отстань ты уже!

Мы стали так много ссориться, Коля в последние три месяца опять начал пропадать, не появляясь дома нормально. Я хотела бы сделать вид, что всё это ерунда. Что он не окунулся снова, что он, черт возьми, жив, но…

— Ой, плакса, а! Что ты как маленькая?

«Как маленькая»… дети же верят в лучшее? Верят, пока не столкнутся с тем, обо что всё разбивается. Любая зависимость убивает, хотя ещё пару дней назад он уверял, что я это всё придумала. Просто стала так много нервничать из-за гормонов, верно?

Десять. С меня убирают все ремни и датчики, довольно улыбаются, смотря на появившуюся распечатку, и деловито уточняют:

— А я что говорила! Хоть теперь поверит!

Облизываю пересохшие губы и пытаюсь говорить громче:

— Можно мне встать?

— О, заговорила! — Снова вскакивает вторая. И я поворачиваю голову, уже в силах разглядеть эту женщину, мне улыбнувшуюся. Точно, очень похожа на бабушку. Или мне так хочется думать? — Ты полежи ещё, Вик. Чуть-чуть осталось…

Выдыхаю, вспоминая главное.

— Мне в три нужно успеть… я… уйти могу?

— Ну вообще сейчас только одиннадцать, а ты уже паникуешь! — Снова вклинивается первая, надев и поправив очки. — Но если ложиться не хочешь, то мы и не держим. Только опять к нам не попадай.

Я киваю, хотя едва ли в чём-то вообще могу быть уверена. Зрение окончательно фокусируется, когда мне помогают сесть, уже убрав иглу из вены и заставив сжать руку в локте. Касаюсь ногами ледяного пола и только сейчас начинаю осознавать, что за стеной меня кто-то зачем-то ждёт.

— Давай данные заполним. — Вторая отворачивается к экрану компьютера, прогружая что-то. — Так, фамилию, имя, отчество он назвал. Дату рождения тоже… ПДР?

Называю конец мая. Женщина опускает взгляд на стол, там, наверное, календарик.

— Угу, двадцать девятая неделя, значит. Хорошо…

Она спрашивает что-то ещё, пока вторая облокачивается и выглядывает в окно на улицу, периодически цокая и комментируя это простой клеветой:

— Нет, точно взяточник или бандит он! Ну невозможно на такую машину заработать! Не в нашей стране!

Мне хочется просто уйти и добраться туда, куда должна.

Я тут благодаря Павлу Кирилловичу? Он же вроде проехал тогда и… Могла бы спросить, но какой в этом смысл? Отвожу взгляд к окну, рассматривая заметную издали одноэтажку с жёлтым фасадом. Та стоит особняком, за ней нет ничего, и это даже немного прозаично — за смертью же, обитающей в этом здании, едва ли есть что-то тоже.

Возможно, Коля где-то там. Хотелось бы ещё думать, что нет. Хотелось бы больше туда никогда.

Тортик

Выхожу в коридор, точно зная, что за каждым шагом моим сейчас наблюдает та акушерка с чёрными волосами. Она, наверное, кривится и снова выдвигает неверные предположения, когда мы обе замечаем у окна Павла Кирилловича.

Мой начальник как раз оборачивается, держа в руках свою куртку. Рядом на скамейке лежит моя одежда, и это… так странно смотрится, что я невольно ёжусь, сглатывая.

Немного держусь за стену, хотя чувствую себя намного лучше. Он делает шаг вперёд, не решая что-то сказать. Отвожу взгляд в сторону, остановившись у скамейки.

— Простите, я… Это впервые… — пытаюсь слова подобрать, снова взглянув на него, — мне наверное, надо…

Не знаю, не могу сообразить и даже извиниться за неудобства. Только он вдруг мотает головой, не отводя взгляд:

— Я рад, что тебе лучше.

Слабо киваю, садясь и принимаясь за обувь. Это уже становится неудобным — так нагибаться, но я приноровилась и обычно выставляю ногу вперёд, застёгивая зубчики.

Не хочу показаться жалкой, потому пытаюсь говорить, хотя дыхание начинает сбиваться.

— Можно мне сегодня взять отгул до четырёх? Я понимаю, что у нас много работы.

— Ты пошутила сейчас? — Он касается своего лба, проводит линию вверх, чуть коснувшись тёмных волос. Кажется, такая причёска называется «Бокс».

— Почему? — Выходит слишком тихо.

— Давай лучше домой отвезу? — Кивает в сторону выхода. — Можешь взять больничный или отпуск. Тебе же до декрета всего неделя, Вик.

— Нет, спасибо. У нас же много работы… — Пытаюсь казаться милее. — И у Вас скоро день рождения.

На самом деле, я помню про аренду и еще вчера хотела попросить дать мне возможность поработать до родов, не за полную зарплату и неофициально, естественно, но работать.

Шумно выдыхает и явно заставляет себя улыбнуться, смотря на меня в упор карими, каждый раз пробирающими до дрожи, глазами. Ему на днях должно исполниться тридцать шесть. Мы заказывали подарок, но дата почему-то сейчас вылетела из головы.

— Он сегодня.

— Кто?

— Мой день рождения.

Вышло неловко…

— Эм, кажется, я забыла, какое с утра число…

— Восьмое. Ничего страшного.

Киваю, угукнув и отводя взгляд.

— Значит, мы вас сегодня должны были в десять поздравлять…

— Значит, что так.

— Но Вы тут и…

— Я тут. — Чуть улыбнулся уже, кажется, искреннее.

Шепчу:

— Извините.

Он разводит руки и чуть пожимает плечами.

— Всё хорошо, Вик.

Киваю.

— Спасибо.

Снова неопределенно мотает головой.

— Да не за что. — Кивает на пальто. — Я пытался почистить, но, как видишь, не особо удачно.

Замечаю пятна грязи, выдыхаю и пытаюсь поблагодарить:

— Не стоило.

Всё продолжает, будто это важно:

— Думал про химчистку или, может, привёз бы что-нибудь. Мне сказали, что если согласишься, тебя оформят здесь. Всё в порядке?

Киваю. Наконец решаюсь встать и беру бежевую шапку, на миг посмотрев в зеркало. Такая бледная, и черты лица заострились. На нижней губе успела застыть кровь, а голубая радужка глаз, такая же, как у мамы, сейчас почти не видна — зрачки расширены совершенно не естественно. Так жутко выгляжу… даже тошно.

Поправляю бледно розовую растянутую кофту. Пытаюсь отряхнуть юбку с эластичным верхом. Наклоняюсь к скамейке, но Павел Кириллович, не дав взять пальто, сам хватает его.

— Слушай, Вик, правда, мне неудобно. Давай я сейчас припаркуюсь прямо у входа, ты просто сядешь ко мне в машину и всё.

— Я сама доберусь, спасибо.

— Я буду волноваться.

Тяну натянутую улыбку:

— Это нарушение должностных границ. У нас с этим строго, Вы же помните?

Конечно, он помнит. Ведь сам и составлял должностные инструкции, как и вникал во все дела фирмы, которую создавал и поднимал с нуля.

— Ммм, — кивает улыбнувшись, — тогда мне пора выписать себе выговор и наложить штраф.

Не знаю, что ответить. Поэтому спрашиваю первое, что пришло на ум.

— У меня сегодня прогул?

Мотает головой, чуть сдвинув брови.

— У тебя сегодня больничный.

— Простите…

— Вик, серьёзно. Перестань, ладно?

Что “перестать”? Отвожу взгляд, почему-то начиная теряться. Мне хочется закричать, разреветься и просто послать всё к чёрту, но нельзя же… выдыхаю.

— Тебе плохо?

Мотаю головой, выставляя ладонь вперёд.

— Нет, — выдыхаю ещё раз, наконец собравшись.

Может, согласиться и попросить довезти? Я даже не помню, брала ли с собой наличку… В карманах? Смотрю на пальто, которое шеф мне до сих пор не отдал, слегка прикусываю губу и сдаюсь.

— Я согласна.

Это заставляет его опять улыбнуться.

— Хорошо. Куда тебя подбросить? Не на работу же, надеюсь?

Миг тяну, но всё же произношу:

— В полицию. Здесь не очень далеко.

Соболиная бровь ползёт вверх, пока я делаю шаг вперёд и вырываю из рук свою одежду. Ну как вырываю — сам отдаёт.

— Я могу спросить, зачем тебе туда?

Чуть мотаю головой, положив руку на живот.

— Только довезти. Пожалуйста.

Он соглашается и наконец выходит, давая мне шанс накинуть пальто. В кармане нахожу телефон — сырой и похоже сломанный. Мелочи нет, от дома, где снимаем сейчас, до работы всего ничего, поэтому даже не удивляюсь отсутствию денег.

И как добираться обратно? Не знаю.

Решаюсь идти, открывая массивную дверь. Он и правда подъехал почти ко входу, так что лишь секунду медлю, опасаясь прикоснуться к ручке его красивой машины. Сажусь внутрь, тихонько закрывая за собой.

— Тут доводчики, — кивает на дверь.

— Ммм… — Мне мало что это говорит.

Пристёгиваю ремень, поправляя на животе, и поджимаю ноги, вся напрягаясь. Я никогда его не боялась всерьёз, хотя есть чего — он массивный, большой. Мне такие раньше никогда не попадались… его можно было бы сравнить с огромной овчаркой, вставшей на задние лапы, если бы это сравнение не было таким глупым.

И, наверное, он симпатичный… не знаю, я никогда не смотрела на него с этой точки зрения.

— Виктория, я тебя не съем. — Произносит, улыбнувшись и не отрываясь от дороги, на которую мы только что вильнули.

— Прозвучало неубедительно.

Чуть улыбается, дернув уголком рта, смотрит на часы, расположенные посередине торпеды.

— Ты не голодна? Скоро обед и…

— У меня дела, простите.

— То есть, если бы дел не было, ты бы согласилась? — Опять выгибает бровь.

Мотаю головой, отворачиваясь к окну. Мы проезжаем окраины. Где-то метров через четыреста будет поворот к зданию полиции. Туда не ездят напрямую автобусы, так что всем приходится добираться от остановки здесь на перекрёстке. Кажется, это не удобно.

— Знаешь, ты хорошая помощница, мне даже жаль, что скоро уходишь в декрет.

Это можно счесть дежурным разговором? Решаю спросить, лишь бы не погружаться в тишину и не думать, что меня ожидает, как только я выйду из машины:

— «Хорошая»? Это как? Бывают плохие?

Зачем-то снова бесслышно смеётся.

— Бывают очень-очень плохие. — Чуть прикусывает губу, и я понимаю вложенный пошлый подтекст, начиная смущаться. — А такие, как ты, редко.

— Ммм, — не думаю, что хочу знать продолжение.

— Но за этот год мне понравилось, как ты выполняешь свои обязанности и, как ты сказала, не нарушаешь границ.

Снова не вижу смысла что-либо говорить.

— А ещё ты, кажется, не ходишь в отпуск. По крайней мере, в отчёте бухгалтерии твоего имени на тот и этот год не было. Едва ли это из-за беременности, да?

— Да.

— Почему?

Оборачиваюсь, натягивая штатные эмоции на лицо.

— Люблю работать.

— Как здорово! — Делает вид, что верит. — Очень жаль тебя терять на целых три года!

Вздрагиваю, понимая, что три года на пособии мне не протянуть и придётся как-то совмещать, выискивая заработок.

Мы уже подъезжаем к шлагбауму, где дежурит паренёк в форме. Тот думает выйти из проходной, однако, я открываю дверцы быстрее, начиная прощаться.

— До свидания! Спасибо, что подвезли!

Павел Кириллович кивает, но тут же рукой показывает полицейскому открывать шлагбаум. Я немного мешкаюсь, когда тот без слов ему подчиняется.

— Садись обратно. Тут ещё метров тридцать, и сегодня, Вик, очень скользко.

— Не стоит.

Показывает взглядом на сиденье.

— Вик, садись.

Смотрю на застывшего сержанта. Или кто он? Тот потирает ладони, желая побыстрее оказаться внутри. А Павел Кириллович, будто специально чуть отъезжает, встав прямо посередине.

Не люблю, когда на меня давят, даже если это всё делается с благой целью. Но всё-таки сажусь обратно, снова аккуратно закрывая за собой дверь. Не хочу смотреть, как он улыбается, просто дожидаюсь, когда мы подъедем к главному входу и повторяю всё тоже самое:

— До свидания! Спасибо, что подвезли!

В ответ лишь смеётся и глушит машину, буквально через миг выходя и хлопая дверцей.

— Ты думала, я уеду? — Выгибает бровь и быстро отходит ко входу. Открывает дверь, ожидая, когда я сдвинусь с места. — Прошу!

Ловлю свой выдох, не понимая, что с ним такое. Ладно! Ладно, окей…

Тортик

Юркаю мимо и вхожу в холл. Подхожу к окошку и говорю то, что мне было велено:

— Меня ждут в четыреста пятом кабинете, и…

— Паспорт! — Отзываются через стекло.

Даже не подумала об этом. Я хлопаю ресницами и пытаюсь понять, как быть, смотря на совершенно спокойное и даже расслабленное лицо сотрудника, что-то там жующего.

Чувствую, как позади меня встаёт Павел Кириллович.

— Ну, чего там?

— Я паспорт забыла…

— Ммм, мы с акушерками это поняли.

Да уж… нелепо.

— Так, — меняет тон, становясь жестче, от чего полицейский обращает внимание на нас. — Ярослав, — наверное, прочитал бейдж, — позвони, пожалуйста, для начала в четыреста пятый.

— Ага, — в его голосе скорее отрицание.

— А потом Виктору Максимовичу. Он на месте?

При названном тот чуть вытягивается в лице и тут же всматривается за мою спину.

— Ой, Павел Кириллович…

Смеётся.

— Не узнал?

— Виноват! — Вскакивает со стула и вытягивается по струнке. — Заработался!

— Да я вижу! Так, — кладёт руку мне на плечо, но я тут же дёргаюсь, — пропустишь? Под мою ответственность!

Мужчина вздыхает, кивнув.

— Четыреста пятый, значит? К Сорокину? Он говорил, что — сверяет какую-то бумажку, — Листьева Виктория Александровна должна подойти. Это Вы?

Киваю.

— Распишитесь и проходите.

Мне протягивают серый листочек. Я нахожу ручку и, пытаясь не вчитываться, что на меня не похоже, расписываюсь в местах, где стоят галочки.

Позади щёлкает турникет, похоже загораясь зелёным. Когда я была тут в последний раз, всё было не так официально. Пытаюсь не удивляться, что к лестнице мы подходим вдвоем с Павлом Кирилловичем. Мимо нас проходят сотрудники и некоторые даже здороваются с моим начальником.

— А кто такой Виктор… Максимович? Ваш друг?

— Мой друг, — снова открывает передо мной дверь, уточняя, — и начальник здешнего отделения. Иногда пересекаемся по работе. Многие здесь знают меня, кого-то знаю я.

Кивает вверх, когда мы проходим третий этаж.

— Так что у тебя там, Вик?

Я уже тяжело дышу, иногда останавливаясь. Держусь за бок, периодически глубоко выдыхая.

— Не хочу знать.

— Тебе нужна помощь?

Хмыкаю, помотав головой.

Наконец поднимаемся. Быстро нахожу нужную дверь и нисколько не удивляюсь, что из нее уже выглядывает худощавый мужчина. Он видит нас и тут же замирает, выпрямившись. Не знает, куда смотреть — на моего начальника или на мой живот.

— Виктория Александровна Листьева?

Киваю, пока не отдышавшись.

— Э… — снова смотрит на моё положение, — ммм… ну, проходите.

Скрывается за дверью, и пока Павел Кириллович не прошёл за мной, резко оборачиваюсь в дверном проходе, поднимаю взгляд к его замершему лицу и спрашиваю:

— А вы куда?

Улыбается.

— Он сказал “Проходи-ТЕ”.

Уточняю:

— Это нормы приличия.

— Не умничай, Вик. Мне уйти?

— Да.

— Это личное?

— Очень.

— И мне не стоит лезть туда, куда не просят?

— Да.

Хмыкает и смотрит куда-то над моей головой.

— Но здесь душно, разговор, наверное, будет долгим, как они умеют, и я едва ли прощу себе, если тебе опять станет плохо.

— Вы перегибаете…

— Ты не даешь перегнуть.

Было бы смешно, если бы весь этот бред хоть что-то значил. Я поднимаю ладони, сдаваясь.

— Делайте, что хотите!

Разворачиваюсь и прохожу внутрь, пытаясь цепляться взглядом за окружающие предметы: впереди два стола, пара старых стульев, шкаф с какими-то огромными папками, фотографии и портрет мужчины по форме и с погонами на стенах, полки и пожухлый папоротник у окна. Во главе всего этого сидит мужчина лет тридцати пяти и смотрит на нас, ну, точнее, на меня, будто тени за моей спиной его не смущают.

— Присаживайтесь. — Касается кувшина и наливает в стакан, ставя тот на край стола. — Разговор будет долгим. Павел Кириллович, я должен Вас попросить выйти, так как всё, что будет здесь сказано, это сугубо…

— Девушка не против. Считайте, что меня тут нет.

Следователь откашливается. Так что шеф уточняет:

— Вы же видите, она в положении. Вдруг что случится, а мы только что из больницы.

— Да? — Перебирает суставы на пальцах. Обращается ко мне. — Вы плохо себя чувствуете? Мы можем отложить разговор, или, если Вы сообщите номер какого-то другого близкого Николаю Андреевичу…

Обрываю, садясь на стул ближе к окну.

— Есть только я.

— Что ж, ладно… — Снова тянет, — если Вам станет плохо, скажете.

Киваю, чувствуя подступающую дрожь.

— Я уже оговорился, да? — Начинает мужчина, пока Павел Кириллович встаёт позади меня и похоже опирается на подоконник.

Тортик

Снова киваю. Следователь, действительно, «оговорился» — это даже мягко сказано.

— Что ж, может, так даже лучше… Эм… — Допускает заминку перед оглашением моего приговора. — Я должен спросить особые приметы, чтобы не вызывать вас напрямую в морг на опознание. Вы понимаете?

Сдавливаю переносицу пальцами, лишь бы не зареветь прямо сейчас.

— А… как это… произошло?

— Мы до этого дойдём, Виктория Александровна. Пока давайте так: у Николая Андреевича были родимые пятна, шрамы?

Сжимаю всё больше и больше дрожащие руки, пытаясь хоть что-то выдавить. Мне протягивают стакан, я мотаю головой. Сглатываю, отчетливо чувствуя, как моя девочка замерла внутри.

— Да… на — показываю на себе, — правой ладони у большого пальца есть пигментное пятно в форме бабочки. Небольшое, едва заметное.

Тот записывает.

— Бабочки?

— Ну, похоже.

— Ещё?

Выдыхаю, кивнув.

— На правой ноге на икре шрам с детства. Он неудачно… упал, когда пытался меня защитить от хулиганов.

— Это всё?

Оба знаем, что нет.

— Руки и ноги… — еле выговариваю, — такие…

— Какие?

Снова показываю на себе запястья.

— Ну вены тонкие, — перехожу на костяшки рук, — в общем, везде, где мог сам, там… это долго было.

— Что мог, Виктория Александровна?

Ха… закрываю глаза и решаю сказать другое:

— Татуировка на запястье.

— Вот, это уже существенно! Какая?

— «Последний шанс» на английском витиеватым шрифтом.

— Можете описать её? Где именно расположена, какой формы, какого размера?

Вместо ответа неуклюже стягиваю пальто и загибаю рукав левой руки, показывая точно такую же.

— О, так у вас парные?

Позади меня пытаются откашляться, а я пытаюсь делать вид, что не замечаю первые вставшие в краешках глаз слёзы.

— Только у него на правой.

Мужчина довольно кивает и продолжает что-то писать. Я дожидаюсь, когда он посмотрит вновь и наконец начнёт говорить. Время тянется, точнее — он тянет его сам, будто опасается рассказать мне хоть что-то. Но это же его работа, верно?

— Когда Вы видели его в последний раз?

«Последний»…

— Три дня назад. Мы поссорились.

— Почему?

— Он… — прикусываю губу, но продолжаю, — сдал в ломбард мою ценную вещь.

— Какую?

Выдыхаю…

— Бабушкину копилку.

— Можете описать её? — сухой тон.

Формальные вопросы сыпятся на меня как горох из дырявого мешка.

— Это важно?

Кивает.

— Сейчас всё важно, Виктория Александровна.

Шмыгаю носом, посмотрев на стену оливкового цвета. Там висят грамоты и даже награды. Я бы хотела вчитаться и понять, кто передо мной, что он за человек, но не могу сейчас.

— Это подарок. Бабушка подарила мне на мой день рождения в девять лет. Сова с глазами из драгоценных камней. Она говорила, что благодаря ей я буду счастливой, — слабо улыбаюсь иронии, — но вышло как-то всё наоборот.

— Так, и? Цвет, размер? Что-то особенное?

Показываю руками, сантиметров двадцать пять. Говорю про отверстие для наличных сзади и крышечку на дне. Очень красивая копилка — моё воспоминание.

— Хорошо. Так. Значит, вы с покойным, — сглатывает, как и я, — поругались и он ушёл. А вы?

— Пошла на работу.

— Во сколько это было?

— В девятом часу утра.

— Угу, так, тогда надо будет съездить до Вашей работы…

— Не надо, — обрывает Павел Кириллович, — я её начальник. Она, действительно, была на месте и никуда не уходила.

Это всё кажется каким-то странным, серьёзным.

— А что… произошло?

— Ммм, — снова тянет следователь, — тело Николая Андреевича было найдено в подъезде одного из домов со следами передозировки и следами насильственных действий. Судмедэксперт зафиксировал...

Я пытаюсь согнуться пополам и закрываю ладонями лицо, не выдержав. Тело начинает задыхаться, но резко дёргается, когда на плечо ложится чья-то рука. Я терпеть не могу такое…

— Вик…

Будто из толщи воды вытягивает, заставив судорожно ловить вдох.

— Виктория, Вы можете продолжать?

Киваю, стирая с щёк слёзы. Снова смотрю на мужчину, прикусывая губы до боли, лишь бы перетерпеть.

— Так вот, были опрошены жильцы этого дома и найдены личные вещи погибшего в одной из квартир. Простите, притонов. Оперуполномоченные провели следственные действия, выяснили, что Николай Андреевич и правда пришёл туда утром, — тянет опять, — о чём-то спорил с кем-то в подъезде, потом зашёл в квартиру и…

— Я поняла.

— Мне продолжать дальше?

Не знаю, но заставляю себя кивнуть.

— Дальше показания путаются. Тело нашёл дедушка со второго этажа, вызвал нас. Вчера вечером мы обнаружили Ваш контакт и сверились по прошлым его приходам. Ваши ФИО числились в квитанциях за оплаченные штрафы.

И правда, было такое.

— Примите мои соболезнования.

Сознание начинает теряться, путаясь. Я пытаюсь смотреть на него и отвечать на все вопросы, что он задаёт дальше. Но ничего не откладывается в тяжелеющей голове. Моя девочка устала быть в одном положении, потому где-то в пике наших бесед я сдаюсь и прошу меня отпустить.

Что я сейчас могу изменить?

С того света не возвращаются.

— До свидания, Виктория Александровна!

Лишь бы больше никогда сюда. Опять это “никогда”.

Едва дохожу до двери. Открываю ту, выхожу в коридор, делаю пару шагов и оседаю на скамью, вжимаясь пальцами в её край. Смотря себе под ноги, не могу уловить момент, когда по щекам начинают вновь катиться прожигающие душу слёзы. Тело дрогнуло в первый раз, следом снова. А я пытаюсь ещё терпеть…

Поднимаю лицо к потолку ровно тогда, когда тот, о ком я уже успела забыть, встаёт прямо передо мной. Он может чуть потянуться, и я отшатнусь, но не переступает невидимую черту. Знаю, что он смотрит на лицо сейчас, но даже так не хочу приводить себя в порядок.

Павел Кириллович вдруг заставляет сжаться, выговорив то, что я слышать не хочу:

— Мне жаль…

Шепчу едва слышно:

— Помолчите.

— Вик.

Заставляю себя выдохнуть.

— Из-за этого стало плохо?

Уже не понимаю, о чём он. Потому пытаюсь всмотреться в правильные черты лица, не улавливая суть. Плохо?

Тот вдруг сжимает губы, выдохнув тяжело.

— Кушать хочешь?

Снова ищу хоть какой-то смысл, не понимая вопрос.

— Ты ела что-то сегодня?

Отвожу взгляд на миг, снова шмыгнув. Отдираю почти окоменевшую руку и вытираю глаза тыльной стороной большого пальца. Удивительно, но на том ещё заметны остатки туши. Забавно, какая стойкая…

— Вик.

Шмыгаю носом.

— Я не хочу есть, спасибо. Помогите мне, пожалуйста, добраться до дома, ладно?

Он безмолвно кивает, и именно за это я сейчас ему благодарна.

Тортик.

Я называю адрес, как только мы садимся в машину, и почти весь путь молчу, хотя знаю, что шеф периодически посматривает на меня и пытается начать разговор. У меня нет такого желания. Точнее — я вообще сейчас ничего не хочу. Наверное, это апатия.

Возможно, когда-то там будет принятие или ещё что. Возможно, я когда-то это всё переживу.

— Я оформлю тебе отпуск на неделю, хорошо? Завтра переведут отпускные, попрошу бухгалтерию поторопиться.

— Галина Анатольевна будет недовольна, — зачем-то вспоминаю сейчас нашу бухгалтершу.

— Мы ее не будем спрашивать.

Молчу в ответ. Мотаю головой, хотя в той ничего и не уложилось. Выдыхаю, смотря в окно, но ничего не замечаю особо. Так, лишь на инстинктах понимаю, что мы уже скоро приедем.

Наверное, в этом салоне очень красиво. У меня не получается оценить его по достоинству, да и из меня оценщик такой себе. Закрываю глаза, но тут же их открываю, когда голос Павла Кирилловича снова касается моих ушей.

— Как себя чувствуешь?

Не знаю. Не дожидается ответа, кивнув на живот.

— Как ребёнок? Сын или дочь?

Тяну, смотря на бардачок прямо передо мной. Линии красивые, только приходится концентрировать взгляд, чтобы что-то заметить…

— Дочка.

— Это хорошо…

— Да, хорошо.

— Мне, правда, очень жаль, Вик.

Я пожимаю плечами, выдыхая и заставляя себя проговорить то, в чём убеждаю себя саму:

— От любой зависимости рано или поздно умирают, Павел Кириллович.

— Но…

— Без «Но», пожалуйста.

Он замолкает и продолжает путь, трогаясь на зелёный. Я поправляю пальто, смотрю на ногти с простым маникюром, который делаю сама себе раз в неделю.

— Вик, если тебе будет что-то нужно…

Допускаю вылетевший вопрос:

— Вам меня жаль стало?

Павел Кириллович ловит мой взгляд, лишь мгновение не понимая... Я пытаюсь не злиться, но в груди начинает жечь ярая злость. Не к нему. Ко всему. И к себе самой. Мне нужно быстрее доехать, быстрее уйти, пока не натворила лишнего. Это ни-че-го не изменит.

Закрываю уши ладошками, но всё равно слышу:

— В жизни случается страшное.

— В моей — да. — Не выдерживаю, вцепив ногти в ладони. Ти-ше…

Выдыхаю тяжело, осматриваясь. Может, попросить остановить здесь?

— В моей тоже. У всех…

Закрываю лицо и шепчу:

— Извините. Я не в состоянии сейчас говорить нормально.

Чувствую, как он кидает взгляд. Осуждающе? Понимающе? Не хочу на него смотреть. Просто кусаю губу, положив ладошки на живот поближе к дочке. Почему я злюсь сейчас? Потому что не смогла сохранить всё в тайне? Потому что теперь он знает и может осудить, пожалеть или сделать вид, что может знать, как это — жить в другой, чуждой ему вселенной? Я не хочу становиться достоянием общественности, не хочу, чтобы на работе знал об этом кто-то ещё, хотя думаю, он не из тех, кто стал бы что-то рассказывать. Тогда почему я злюсь?!

— Пинается?

Вопрос поражает…

Почему нельзя просто молчать?

— Спит.

— Молодец.

Хмыкаю, кивнув.

— Отдохни тоже дома, хорошо?

Оставляю его просьбу без ответа. Но мы наконец подъезжаем, и приходится под его взглядом назвать подъезд простой пятиэтажки. Без понятия, как он будет здесь выезжать — место очень проблемное.

— Спасибо, Павел Кириллович! — Закрываю дверь машины прежде, чем он успевает что-либо сделать.

Пытаюсь быстрее дойти подъезда и достаю из внутреннего кармана ключи. Быстро захожу внутрь и поднимаюсь на первый этаж, только сейчас поняв, что аванса мне, видимо, не видать.

Захожу в квартиру, закрываю дверь и раздеваюсь, стягиваю сапоги. Пытаюсь включить телефон, но тот не поддаётся. Отшвыриваю его на старенький трельяж, запуская пальцы в волосы.

Больно.

И хочется разреветься.

Всё же беру себя в руки и ставлю телефон заряжаться. Тот оживает спустя пару минут, пикнув и показав мне один процент. Хоть что-то…

Не сломала. Только вместо любых действий я скольжу в комнату и ложусь на старенькую кровать, поворачиваюсь на бок, поджимая к животу ноги. Выдыхаю, закрывая глаза и шепчу себе:

— Справишься. Надо справиться. Перетерпи. Перетерпи, пожалуйста… перетерпи.

До тех пор, пока сама себе не начинаю верить, медленно засыпая.

Тортик.

Слышу, как в дверь стучат с такой силой, будто ту думают выбить. Я встаю, хватаясь за спинку кровати, не понимая, что сейчас: ночь, вечер или уже утро нового дня — всё погрузилось в темноту.

Медленно дохожу до двери и смотрю в глазок, замечая там…

— Карина Альбертовна, простите, я просто… — потираю отёкшие щёки, — спала.

Женщина распахивает дверь и, тяжело дыша, влетает в квартиру, заставляя посторониться.

— Так, Виктория, где этот твой Коля?!

Раздражается ещё пуще, не получив ответ.

— Кто мне за аренду будет платить?!

— Я…

Та замирает и заставляет себя улыбнуться, сразу меняясь в жестах. Протягивает руку и намекает на наличку.

— Только, можно, завтра, пожалуйста? Я, правда, всё отдам и…

Шумно свистит вдыхаемым воздухом.

— Ты издеваешься надо мной?!

Мотаю головой, отступив ещё на шаг.

— Виктория, вы задолжали за январь! И я молчу про счётчики! А скоро платить за этот месяц, ты понимаешь вообще?!

— Да.

— И?

— Правда, я завтра…

Щурится и шипит:

— Надо было сразу вас выгнать!

— Пожалуйста!

— Если бы не твоё положение!

— Правда, мне завтра переведут и… я сразу оплачу. Я постараюсь на следующей неделе ещё за оба… Пожалуйста…

Женщина глубоко дышит, скрипя зубами.

— До конца месяца тут живёте. Потом проваливайте на все четыре стороны, поняла меня?! И я проверю ещё, чтобы ничего не спёрли, девочка!

Закрываю глаза, кивнув.

— Ты благодарить должна, что я ещё не пошла писать на вас заявление! Что ты актрису включаешь, а?!

— Спасибо.

— Вот, то-то! — Вздыхает. — Ладно, не нервничай, вредно тебе… — Отходит на шаг назад. — Но если завтра денег не будет…

— Я обещаю.

— Вот, тебе верю, а нарику твоему…

Чуть мотаю головой, пытаясь уже ничего не слушать. Сжимаю кофту в области груди, надеясь, что хоть так смогу удержаться и не осознавать.

— До свидания, — шепчу, едва на ногах устояв, когда квартирная хозяйка перестаёт выплёвывать в меня экспрессию и уходит, хлопнув дверью со всей силы.

Мне повезло… Там выплатят декретные. Как-нибудь выживу.

Заставляю себя приблизиться к старому советскому холодильнику, не включая свет, открываю дверцу и смотрю на очертания оставшихся продуктов — лампочка внутри давно перестала гореть.

Нужно что-то поесть. Точнее, это необходимо моему солнышку.

Хватаю половину батона и молоко. Выливаю то в кружку, следом жадно выпивая до последней капли. Откусываю хлеб, терзая его и вкладывая в этот процесс всё, что не могу высказать. Это чудовищно…

Мне чудовищно.

Холодные слёзы начинают катиться по щекам, тут же падая на столешницу, о которую я сейчас опираюсь. Заставляю себя убрать всё на место и уйти в комнату, снова лечь на кровать и отвернуться к стене, рисуя на ней круги ногтями до тех пор, пока не засну.

Только слёзы продолжают бежать и голова начинает раскалываться. И, наверное, поэтому так отчетливо слышен писк пришедшей СМС-ки. Не знаю, ради чего вставать и идти в прихожую, но всё же делаю это. Снимаю с зарядки телефон, нажимаю на звёздочку, сняв блокировку, и открываю одно новое сообщение:

В строке адресата: Павел Кириллович.

В тексте: “Вика, как ты? Если нужно помочь, пиши. И да…”

Я прохожу обратно в комнату, сажусь на край кровати, нажимая вниз и прокручивая сообщение. Мне приходится даже ждать, когда то загрузится до конца.

“И да, без тебя тут сегодня ужасно. Так что,”

Хмыкнув, повторяю загрузку.

“Так что можешь написать хоть одно слово, я буду рад.”

Не понимаю, что это. Хочется нажать на удаление, но вместо любых действий, я снова ложусь на кровать и опять поджимаю ноги к себе, всматриваясь в экран и складывая слова так, как воспринимаю их.

“Вика, как ты? Если нужно помочь, пиши. И, да,

без тебя тут сегодня ужасно.”

Наверное, это выходит за рамки, но я нажимаю левую кнопку, выбираю “Ответить” и печатаю лишь две буквы, которые были в его сообщении. А следом отправляю их, снова блокируя телефон.

Зачем?

Чтобы выжить, наверное.

Тортик.

Просыпаюсь и снова не понимаю, сколько я проспала. Под подушкой пытается кричать входящий звонок, и в первый миг я даже вздрагиваю, рассмотрев на экране рабочий номер. Это прогул?

— Да?

Готовлюсь ко всему, даже думаю встать и срочно собираться на работу, но вместо того ложусь удобнее и начинаю слушать невиданное:

— Как ты с этим справлялась, Вик?! Это же просто какой-то трэш! Лютейшая жуть! Ко мне все ходят. Все и сразу! Как ты держала эту оборону?! Тори …

— Мне выйти на работу?

— Нет… — Чувствую, чуть улыбается. — Нет, конечно. Отпускные пришли? Должны были уже перевести…

— Я не проверяла.

— Да? — Замечаю, как его тон меняется, слишком лично проурчав. — А что ты делала?

Все это точно выходит за рамки.

— Спала.

— Ммм, — будто опять улыбнулся, отпив кофе, — выспалась?

— Неуместный вопрос…

— То есть, я не могу спросить у своей сотрудницы, выспалась ли она? Серьезно?

— Да.

— Ла-а-адно, допустим. — Тянет Павел Кириллович. — Тогда так… ты голодна?

— Тоже плохой вопрос.

— Ммм, беда, Вик. И на обед тебя не пригласить?

— Не пригласить.

— Он будет сугубо деловым.

— Я в отпуске, Павел Кириллович…

— Ясно. Понял, осознал. Сам срубил сук, на котором сидел…

Ловлю себя на улыбке и тут же одергиваю:

— Вы же хорошо справляетесь, верно?

— Не! Просто ужасно, — говорит, а я слышу, как отходит к столу.

— Тогда позовите на замену Катю из курьеров. Она толковая.

— Позвал. И эта Катя пытается быть плохой помощницей.

Не успеваю скрыть смех и смущение, пока смеющийся голос по телефону зачем-то решает оправдаться:

— Я не в том смысле, Виктория Александровна! И она не в моем вкусе, поверь. Эта девушка даже кофе в твоем шкафу не смогла найти.

— Но что-то Вы сейчас пьете.

Чувствую очередной вдох и улыбку.

— Пришлось самому искать. И я справился! — гордо заявляет Павел Кириллович. — И сварил сам! Пальцы, зараза, обжег. Но одну…

— Одну ложку кофе насыпать в кружку смогли.

Выдыхает, едва дослушав.

— Вик, ну, — это похоже на флирт, но едва ли он, — я так точно получу травму и слягу, ты же понимаешь?

Немного тяну, но все же решаюсь спросить:

— Давно всё это придумали?

Снова не думает врать:

— Давно. — Вздыхает, будто я не должна была все понять. — Думал подонимать тебя, как только уйдешь в декрет. Как догадалась?

— Вы сами прекрасно варите кофе. Я помню, на городской презентации месяца четыре назад, пока заводила исправленные данные в таблицу…

Цокает, оборвав:

— Вот это память.

— Павел Кириллович, правда, зачем этот звонок? — Касаюсь ладонью стены, повторяю вчерашние линии.

— Если отвечу, можно будет звонить?

— Вы мой начальник…

— Это да или нет?

— Нет.

Павел Кириллович вдруг смеется, будто мальчишка, и так быстро прощается:

— Отлично. Тогда до вечера! Еще наберу!

Выдыхаю, проклиная раздавшееся пиликанье брошенного вызова. Хитро… очень.

Но уже спустя минут десять телефон разрывается вновь — его же номером. Я смотрю долго, пропуская специально пару звонков, но раз от разу те повторяются.

— Что? Вы снова что-то придумали?

Павел Кириллович растягивает слова, будто о чем-то задумавшись:

— Я тут проверил твое личное дело. И у меня есть пара вопросов.

Аккуратно отвечаю:

— Спрашивайте.

— Первое. Здесь указан другой адрес. Почему?

— Ну, тогда мы снимали другую однушку… кажется, на Янтарной.

— Угу, — слышу клацанье клавиатуры, — какой сейчас номер квартиры?

Не спешу отвечать…

— А что Вы задумали?

— Это просто обновление данных, Вик.

— Врёте.

Хмыкает, но через миг начинает раскрывать карты:

— Минут через десять приедет доставка. И я уже доплатил за крики твоего имени у подъезда, если вдруг не сообщу до указанного времени номер квартиры. Пожалей парня, Вик. А то мало ли, вдруг его загребут.

— Вы с ума сошли?

— Нет. Так что ты решила? Всколыхнем общественное недовольство?

Закрываю глаза, положив руку к дочери. Признаю, что сдаюсь, проговорив:

— Сорок первая…

Я выучила за этот год его мимику, знаю, когда он злится, улыбается или смеется. И сейчас явно второе.

— Умница. Ты, кстати, ешь пиццу?

— Это не похоже на вопрос из моей анкеты.

Нисколько не теряется:

— Говорю же, я её обновляю и вношу новые данные.

Пропускаю мимо ушей.

— Павел Кириллович, это всё?

— Нет.

— Что-то ещё?

— Так что насчет пиццы?

Выдыхаю… какой он сегодня надоедливый!

— В жизни заказывала еду только на ваши совещания.

— Почему?

— Потому что всё дешевле приготовить самой…

— Ммм, а ты вкусно готовишь?

— Еще один странный вопрос.

Будто подается вперед:

— Нет, ну почему же сразу странный? Так ты ответишь?

— Я нормально готовлю, Павел Кириллович.

— Это хорошо. — Растягивает слова мужчина. — Потому что сам я готовлю отвратительно! Максимум, что могу, это сварить себе, кстати, кофе… дома путаю соль с сахаром, могу смешать картошку и лимон. Случайно вылить весь бальзамический уксус в спагетти, сжечь говядину и просто сломать канапе, и это только из последнего. — Вдруг замирает. — Ты смеешься?

Что-то в груди дергается, будто меня поймали с поличным. Нельзя так…

— Зачем Вы все это говорите?

— Ты смеялась?

Прикусываю губу, повернувшись на другой бок.

— Да.

— Я рад.

Звонок опять обрывается, а точнее прерывается другим. И судя по остановившейся у подъезда оклеенной машине и вышедшему из неё парню, не просто так.

Я не хочу выходить… открываю старую деревянную створку, окликнув его.

— Вы ко мне?

— Виктория?

Киваю, на что доставщик тут же срывается с места и находит тропинку, ведущую прямо к этим окнам, через считанные секунды вручив объемный пакет и также быстро исчезнув.

Я закрываю обшарпанную раму, содрогаясь от мороза. Ухожу в более теплую кухню, ставлю пакет на стол и кружу вокруг него, ни на что не решаясь.

Все это — бессмысленная трата чужих денег.

Но, наверное, нет ничего страшного в том, что он меня пожалел, сжалился с высоты своего положения? Возможно, я не должна так остро реагировать…

Потому тянусь развязать связанные вместе целлофановые ручки, чувствуя, как моё сокровище снова толкнулось.

— Кушать хочешь? Мама совсем расклеилась, да?

Снова толчок, заставивший чуть улыбнуться.

Я не хочу думать, что произошло вчера. Да, мне придётся с этим снова столкнуться, снова всё осознать, но, пожалуйста, не сейчас…

Пакет наконец поддаётся, достаю оттуда белую большую коробку, в которой, наверное, суши. Еще одна коробка фольгированная с крышкой и еще горячая, быстро убираю ее на столешню. Вытягиваю белый стаканчик с крышечкой, маркером подписанный «Банан и клубника». Рядом с ним лежат две трубочки. И почему-то стоит ещё один стакан «Шоколад»…

На самом дне оказывается контейнер с каким-то салатом и коробка пиццы, коробочка с шоколадными пончиками и пирожок в индивидуальной упаковке. Так много всего…

И два набора палочек, два контейнера с соевым соусом, четыре влажные салфетки, гора обычных.

Прикусываю растянувшиеся в улыбке губы, наконец поняв, зачем ему номер моей квартиры.

Какой же до ужаса хитрый. Ну зачем он так?

Тортик.

Павел Кириллович подъезжает спустя пять минут, как только часы на моём телефоне показывают «Тринадцать ноль девять», перекрывает своим танком едва почищенную парковку, выходит и тут же улыбается, разглядев меня, выглядывающую в окно. Он даже машет рукой, держа в той какие-то бумаги. Я отвожу взгляд, глубоко и обреченно вздохнув. Вот, что ему надо, а?

Приходится уйти в коридор и выйти в подъезд, стоптав Колины тапочки. Открываю ему железную дверь и, пока не застыла, поднимаюсь в квартиру обратно.

Мне немного неловко, что здесь все так: старый ремонт, пожелтевший потолок, местами поломанная мебель, хотя я не имею к этому прямого отношения. Это просто тогда был самый дешевый вариант. Что уж думать, у меня и такого своего жилья нет.

— Здравствуйте еще раз, — тяну, обернувшись и смотря, как он, сняв курточку, на миг замирает, найдя вместо вешалки вкрученные в стену саморезы, на одном из которых висит мое пальто.

До него пока так и не дошли руки.

— Ага, — снимает лакированные ботинки, обернувшись и оглядевшись, — давно я в таких квартирах не бывал…

— А приходилось?

Наконец смотрит в глаза, чуть растянув линию губ.

— Ну, можно и так сказать.

Хмыкаю, сцепив руки на животе. Павел Кириллович берет с трельяжа файл, на первой строке которого красуются мои паспортные данные, а рядом точно видна фотография двух годовалой давности.

— Я могу пройти?

— Вы меня спрашиваете? — Выдыхаю. — Почему вы здесь?

Огибает меня и в два счета доходит до кухни. Я решаю идти за ним, чтобы наконец услышать ответ.

— Вика, ты же понимаешь, как важно иметь обновленные данные своих сотрудников? А вдруг что… и где я бы тебя искал?

Встаю у окна, смотря на то, как мой огромный босс в этой кухоньке моет руки хозяйственным мылом, закатав рукава своей дорогой рубашки. Это все будто дешевая постановка, в которой бюджета хватило только на одну звезду.

— Павел Кириллович…

Оборачивается, вытирая ладони небольшим полотенчиком и убирая его на крючочек.

— Вик, у нас с тобой сегодня очень важное дело.

Видит, что думаю возмутиться:

— Это приказ, — улыбнулся, показав жестом садиться за стол, — который не обсуждается.

Немного прищуриваюсь, но все же сажусь у окна, прошептав:

— Вам с Вашими приказами надо было идти служить в полицию.

Улыбается шире и садится напротив меня, не обращая внимания на чуть скрипнувшую табуретку.

— Мне и на моем месте уютно.

Отвожу взгляд и тихонько отвечаю.

— Я заметила.

Первым делом, он потирает руки, открывает суши, к которым я не притрагивалась. Точнее, вообще ещё ничего не трогала — ждала, когда объявится.

— Приятного аппетита, Вика… — Достаёт палочки и, не долго думая, начинает отгребать в свою сторону все, что оказывается с рыбой. Показывает жестом, — вот, тут с курицей, если будешь.

Сглатываю, не зная, что сказать. Дочка внутри зато явно знает, бойко набивая меня ножкой в область пупка.

— Приятного аппетита. — Не касаюсь своих приборов.

— Виктория Александровна, это деловой обед. — Улыбается, жуя.

Я думаю ещё миг…

— Павел Кириллович, что вы делаете сейчас?

— Кушаю.

Гениально же…

— Почему здесь?

Осматривает кухню, обводя это пространство задумчивым взглядом.

— Потому что ехать в другое место ты сейчас точно не согласишься.

— Почему? — я как попугай заладила свое «Почему».

— Это у тебя надо спросить. — Опять улыбается, положив в рот Филадельфию.

— Почему со мной?

— Ммм, — прожевав, сглатывает. Вставляет в стаканчик трубочку и пробует шоколадный коктейль, только после продолжив, — ты против? Вроде бы нет.

— Я понять хочу…

Смотря на моё лицо, чуть отдаляется от стола, задумчиво проводит языком по уголку губ, не отрываясь.

— На меня не надо сейчас злиться, Вика.

Пожимаю плечами.

— Я не злюсь, Павел Кириллович.

— Да? — Кивает на мои сложенные на краю стола руки и, похоже, на ногти, вцепившиеся в кожу. — Ну, на кого-то ты точно сердишься…

Выдыхает, будто тому приходится говорить что-то, что не хотел бы.

— Вик, иногда бывают ситуации, когда нужно делать привычные, очень простые вещи, такие, как приём пищи или просто сон. И лучше, чтобы это кто-то контролировал.

— И Вы решили быть этим кем-то?

— Да.

— Почему?

— Потому что даже у оловянного солдатика внутри бился тот же мотор. Твоему внутри — сейчас важно не сломаться.

— Ммм, вы мните себя ремонтником? Решили, что я в вас нуждаюсь?

— Решил, что ты хорошая девушка и просто должна поесть.

— А кто вы такой, чтобы решать?

— Снова злишься? — Чуть улыбнулся, будто и не задела. — Перестань, приятного аппетита.

Открываю контейнер с салатом, подвинув к себе. Внутри оказывается греческий. Но так и не могу прикоснуться…

— Я тебя не съем, если мы сейчас пообедаем.

Едва улыбаюсь, переиначив:

— А если не пообедаем?

— Это уже другой разговор. — Снова кладёт в рот какой-то ролл с розовой шапочкой.

Отстраняясь, чуть сдавливаю переносицу. Отвожу взгляд к раковине, понимая, что сейчас это лишь моё воображение заставляет оттолкнуться от реальности и спроектировать Колин силуэт, замерший у плиты. Потом он подойдёт к раковине, возьмёт кружку, нальёт воды и выпьет, обернувшись ко мне. Как всегда.

Шумно выдыхаю, пытаясь проморгаться и не зареветь, ещё помня, где нахожусь.

— Вика…

У них совершенно разные голоса, так что образ рассеивается вместе с какой-то глупой надеждой.

— А, да, — Отвлекаюсь на начальника, тот не сводит с меня глаз, замерев. — Вы вроде голодны…

— Поешь.

Киваю, хмыкнув и коснувшись пластмассовой вилкой салата. Можно встать за обычной, но я не хочу. Мы наконец едим, молча, я опустошаю всё, особо того не замечая и, кажется, вкус не чувствуя. Дочь внутри опять радуется.

Открываю пиццу, та оказывается чисто сырной, беру себе кусок и съедаю его, «делая простые вещи».

— Я могу с тобой поговорить?

Спрашивает зачем-то…

— Анкетирование? — Поднимаю глаза к его лицу, он опять чуть отстраняется, и не знаю, сколько уже так прошло времени.

Всё это время смотрел? Не замечала.

— Отчасти.

— Ну давайте…

Ставит ко мне ближе коктейль с бананом и ягодами. Без возражений тянусь за трубочкой и пью напиток. Вкусно, наверное.