Стеклянный цветок

Мы с вами в Лире, дорогие читатели. Задолго до рождения шута Эдина («Шут и слово короля»). Сильно после того, как королевой стала Азельма («Подарок феи. Королевская невеста»). У власти - король Эрдад Ауруг и королева Валия, хотя вовсе не они у нас главные герои...

Сегодня Имельда Торери должна выйти замуж.

Зимний день за окном был пасмурный и вьюжный. Ветер недовольно стучался в окна гостиницы и швырял в них охапки снега. В такой день не захочется никому и ничего! Тем более замуж. Разве что совсем нет выхода. У Имельды его нет.

Она дочь Инвара Торери, барона из дальней провинции, осужденного за государственную измену. Дочь преступника! И она сегодня обвенчается, причем с неизвестным ей человеком. Без малейшего на то желания. Ей приказано… именем короля. Король имеет право выдать замуж любую девушку в королевстве – это старый закон.

На этот раз король ни при чём. Это всё герцог Вилль. И он спасет её отца от меча палача, если она согласится. Он даже обещал заплатить мачехе, десять тысяч дреров, чтобы та могла уехать из Лира не с пустым кошельком. Но Имельде нет дела до кошелька мачехи.

Пусть отец останется жив, пока хотя бы это…

Герцог даже принес клятву, на Пламени. С ироничной улыбкой, поглядывая на Имельду свысока, но он принёс клятву! Что барону Торери сохранят жизнь. Она поверила – больше ведь некому было верить. А жизнь – это означает, что всё может измениться к лучшему.

Мачеха оделась в новое платье, сшитое к этому Новогодью, и требовала у прислуги кофе со сливками, который всё не несли. У Имельды свадебного платья нет, да и зачем оно? Она надела старое, самое простое, но оно хотя бы ей шло. Это не свадьба, это…

Да какая разница.

– Тошно на тебя смотреть, – сердилась мачеха. – Замужество – для тебя лучший выход. Это всё равно неизбежно, для любой женщины. Кофе будет сегодня? И булочек принесут, я надеюсь?

Имельда не ответила.

– И ты надела не то платье! – продолжала закипать баронесса Торери, глаза её заблестели, а на щеках проступили красноватые пятна. – И это ведь из-за тебя. Подумай о сестре! Какой теперь будет её жизнь?.. Как тебе не совестно? Как, как?.. И где же кофе?..

Всегда считалось бессовестным вступать во внебрачную связь, а Имельду теперь упрекают в том, что она отказалась это сделать. Зато мачеха впервые дала понять, что знает больше, чем казалось.

Имельде не совестно. Ей страшно. И не надо кофе, она и глотка не сможет сделать.

Она не услышала, а, скорее, почувствовала близкий стук копыт по мостовой – к крыльцу подъехали. Где-то внизу хлопали двери, в дом входили – с топаньем и железным бряцаньем. Громкие шаги по коридору – почему стража всегда так топает, и зачем тут вообще стража?

Короткий стук в дверь, она распахнулась, и вошёл молодой человек в темном, всегда хмурый и элегантный. Эсс Бани, секретарь герцога Вилля. Ну конечно, не герцогу же было приезжать? С ним всё обсудили вчера.

– Баронесса, – эсс Бани еле заметно поклонился. – Я за эссиной.

– Да, мы готовы… – пискнула мачеха.

– Мне следует забрать эссину, – ответил он бесстрастно.

– Но как же так, без родственников… – мачеха всплеснула руками. – Что ж, очень жаль. Имельда… Так, наверное, будет лучше… Благословляю тебя! Прошу тебя, и подумай о нас!

Захотелось съязвить, сказать, что она будет думать о них день и ночь. Но её язык застыл и прилип к гортани.

Эсс Бани набросил ей на плечи поданную служанкой тёплую накидку.

– А когда мне заплатят?.. – забеспокоилась мачеха.

– Обратитесь в канцелярию герцога, баронесса.

Снаружи ждала большая, запряжённая парой карета без гербов, и десяток конных вокруг. Дверцу распахнули, кто-то подал руку – Имельда вошла в карету и упала на потертое сиденье, секретарь сел рядом.

Метель поутихла, и Имельда могла видеть, куда её везут. Вообще, она много раз бывала в Лире, при жизни мамы семья иной раз проводила тут по полгода – весь зимний сезон. Потом их дела испортились, а последние годы и вовсе шли плохо. Хватало разве что мачехе на платья…

Они миновали центральную часть города и двигались куда-то к окраине. Наверное, она выйдет замуж в каком-то удаленном Храме, о котором до сих пор и знать не знала? И вообще, что же такое задумал для неё герцог? Назад пути нет, но всё-таки?

Имельда невольно подобралась, села прямее. Секретарь искоса за ней наблюдал, и, видимо, это отметил.

– Эссина, вы хорошо себе чувствуете?

– Да, благодарю. Куда мы едем?

– К замку Шинн. Там есть Храм.

– К тюрьме? Мой отец там? – у неё сердце подпрыгнуло.

– Да. Но это неважно, вы его не увидите, он вас тоже, – кажется, во взгляде секретаря появилось какое-то участие. – Меня попросили вам напомнить…

– Благодарю. Я всё помню.

– Я должен вам это показать…

Он выдернул из кожаного футляра плотный лист гербовой бумаги и протянул Имельде, она пробежала глазами. Формальные строчки о смертном приговоре, начертанные рукой секретаря Королевского Совета, ниже подписи Первого министра и короля.

– Здесь не сказано о помиловании, – Имельда подняла на секретаря встревоженный взгляд.

В случае помилования преступников об этом пишут на приговоре, и король ставит подпись. И ещё раз прикладывают печать.

– Помилование вот, – секретарь подал другой лист.

Да, приказ о помиловании и заключении в крепость Шинн, подпись короля, печать. Всё, как нужно.

Оба листа аккуратно отправились назад в футляр.

– Если вы сегодня откажетесь от венчания, смертный приговор будет исполнен, завтра, на рассвете. Решение о помиловании запоздает. Мне приказано напомнить об этом. И… о ребёнке.

– Я помню. Не было нужды напоминать, эсс.

– Хорошо, – кажется, он вздохнул с облегчением. – Мы скоро приедем. Немного осталось.

При последней встрече герцог также сказал, что барон Торери будет свободен, когда у Имельды родится сын. В том браке, который будет заключён сегодня. Родится сын – и её отец покинет тюрьму Шинн. Останется преступником и не получит назад владения, отобранные королём, но будет жив и свободен. Всего лишь нужен ребенок, но затем ведь и выходят замуж, чтобы появлялись дети!

Конечно, пусть будет сын.

– Мы почти на месте, эссина, – он отвёл взгляд. – Вы готовы?

– Да, готова.

Накануне, прощаясь, герцог смотрел на неё так издевательски! Да, вот именно, с откровенной издевкой. И ей это не показалось. Но… ничего.

Король всегда выдаёт замуж дочерей и вдов преступников, если преступники – обладатели древних титулов. Такая королевская забота. Имельда слышала об этом и раньше, но думать не могла, конечно, что это будет иметь к ней какое-то отношение.

Карета остановилась, дверцу распахнули и помогли Имельде выйти. Секретарь пошёл рядом.

Собственно, до дверей Храма оставалось пара десятков шагов, их следовало пройти за руку с женихом – обычай так требовал. Но жениха не было, рядом был лишь секретарь. Он открыл тяжёлую дверь.

– Входите, эссина.

Она споткнулась на пороге, и он поспешно поддержал. Снова плохая примета, но… хороших пока и не было.

Тёмный коридор. Дальше, в зале – Пламя на алтаре, и священник, уже ждёт.

– Прошу вас, эссина, – пропускает её секретарь, и остаётся позади. – Ваш жених… вот он, – голос мужчины дрогнул. – Вон там, видите?

Она увидела, в стороне от алтаря – двое стражников, а перед ними – невысокий, скрюченный… кто-то. Имельда вгляделась, всё еще не понимая. Это ужасное создание она когда-то видела, на улице, из окна кареты. Тогда она испугалась. Теперь – не испугалась, но не могла поверить. Оглянулась на секретаря.

– Эссина, вы должны выйти замуж, – тихо, с нажимом сказал тот. – Эссина, вы помните? Вы в порядке?

Она помнила. Казнь завтра на рассвете.

У нее голова закружилась и сердце неистово застучало, и кулаки сжались. Это такое наказание. От герцога Вилля. И как жить?.. Он решил её унизить. Размазать.

– Эссина?.. – заволновался секретарь.

И она шагнула к алтарю. Того, уродца, тоже подтолкнули, причем неслабо подтолкнули – он чуть не упал, но стоял теперь у алтаря рядом с Имельдой.

– Веревки надо снять. Нельзя в них, – сказал священник, и один из стражников за спиной уродца принялся снимать веревку с его стянутых за спиной рук.

– Чтобы не сбежал от своего счастья, – глумливо пояснил другой, но осёкся под взглядом священника.

Имельда вперила взгляд в секретаря – тот угрюмо молчал. Священник был недоволен, поджимал губы, но явно собирался провести обряд, сначала приведя эту нелепую ситуацию в относительный порядок.

– А теперь уйдите все, – сказал он. – Всё случится как положено, или никак. Здесь нельзя быть посторонним.

– Уходим, – приказал секретарь и вышел, стражники последовали за ним.

Уродец-жених остался на прежнем месте.

– Дочь моя, ты готова сделать шаг, который следует делать лишь однажды?

– Да! – тихо сказала Имельда.

– Сын мой, ты готов?..

Она не разобрала ответ жениха. Но явно тот согласился, потому что священник приступил к обряду. Сначала – долгая и непонятная речь на древнем языке. Потом – тяжесть венца на голове, и лишь ощутив её, Имельда поняла, что пути назад нет и не будет.

Она это знала и раньше, но поверила – сейчас.

Не будет ничего. Всё кончено.

– Каро, ты согласен стать мужем Имельды сейчас и навеки, любить, заботиться и хранить верность до самой смерти?

– Согласен… – у него такой хриплый, надтреснутый голос.

– Имельда, ты согласна стать женой Каро сейчас и навеки, любить, заботиться, хранить верность до самой смерти?..

– Согласна, – прошелестела она, едва разлепив губы.

Выйти на воздух, пожалуйста! Умереть лучше там, где холодно и снег.

Ах да, брачные браслеты… Как это застегнуть?..

Его зовут Каро. А надо ей запоминать?..

Она вышла на крыльцо, глубоко вдохнула морозный воздух, и всё вокруг закружилось и разлетелось куда-то очень далеко…

Секретарь подхватил её на руки и понёс, бросив через плечо:

– Иди в карету, горбун. Вас отвезут.

Сам он не поехал, закутался в плащ и один ушёл пешком по улице. Стража отправилась сопровождать молодожёнов.

Очнувшись, Имельда не сразу поняла, где находится. Чужая комната. Она лежала на кровати поверх пёстрого лоскутного одеяла, прикрытая сверху её же накидкой. Что случилось?..

В комнате горел камин. Маленький, аккуратный камин, выложенный диким камнем, от него тянуло теплом, но вообще, было прохладно и хотелось больше закутаться. Имельда села на кровати, огляделась. И… вспомнила.

Она вышла замуж. За какого-то уродца. И это было настолько нелепо, что она сомневалась – на самом ли деле это случилось? Точно?..

Она дочь барона Торери. С ней не могло приключиться ничего подобного. Король не позволил бы! Если она действительно вышла замуж за то непонятное существо…

Сначала Имельда бездумно оглядывалась по сторонам, потом увидела своё левое запястье, и некоторое время рассматривала новенький, блестящий браслет. По серебру вился узор, похожий на ветку с листьями и змейку.

Это брачный браслет. Осталось принять это – она вышла замуж! И довести дело конца, а потом – да всё равно что! Но, Пламя, как же невыносимо…

Захотелось укусить себя за руку – по-настоящему, чтобы пошла кровь, чтобы было больно, чтобы новая боль заглушила ту, другую, что рвала душу. Её, Имельду Торери, бросили какому-то… непонятно кому. Как старую тряпку. Унизить ещё больше – невозможно! Герцог так и задумывал, должно быть.

Этого уродливого горбуна она когда-то видела на улице, и ей даже в голову не могло прийти, что за него можно выйти замуж…

Было тихо. На улице стемнело, ведь зимние дни короткие. И пусть пока будет тихо, и никто не приходит! Пламя, пожалуйста…

Но почти тут же она услышала звук хлопнувшей двери, и громкий, взволнованный женский голос:

– Вы дома, эсс Каро! Какое счастье!

Хриплый мужской голос что-то ответил. Тот голос, который она слышала в Храме.

– Да вы не захворали? Ах, не нравится мне ваш вид! Я принесла свежего мясного супа, он горячий. Как знала, что вам надо поесть и отогреться. Поешьте непременно, сейчас же! – похоже, неизвестная женщина была деятельной и властной, и не умела разговаривать тихо.

Имельда скинула с себя накидку и слезла с кровати. Её сапожки стояли тут же. Она обулась, старательно прислушиваясь к голосам за дверью.

– Что вы такое говорите? Вы женились?! – громко поразилась громогласная незнакомка. – Зайду, если хотите, мне не трудно. Так ваша супруга, считаете, не сможет сама перестелить постель? Ладно-ладно, я уже иду!

Несколько громких шагов в соседней комнате, и дверь распахнулась, как будто её от души толкнули. Имельда ожидала, что сейчас в комнату ввалится некто ростом и сложением с королевского гвардейца, но нет, вошедшая женщина была с неё ростом и не сильно шире, а громко топала она, вероятно, из-за подковок на башмаках.

Имельда застыла, и незнакомка тоже.

– Добрый вечер, – поздоровалась Имельда, потому что больше сказать ей было попросту нечего.

– Так вы супруга эсса Каро? – всплеснула руками женщина, но при этом она заговорила заметно тише. – Как же так?

– Это получилось неожиданно, – пояснила Имельда.

Почему-то явление этой особы её немного успокоило. Женщина напоминала тётушку Диасу, их кухарку, которая осталась в Торери – в их родовом замке, который больше им не принадлежал.

– Меня зовут Имельда Торери, – сказала Имельда, больше затем, чтобы самой услышать свой голос и лишний раз убедиться, что не сошла с ума.

– А я Ульва, – представилась женщина. – Живу поблизости. Прихожу помогать эссу Каро. И у его папаши работала, у палача Дьюта.

– У палача? – повторила Имельда, решив, что с ума она всё-таки сошла.

Ей захотелось очень быстро оказаться отсюда как можно дальше. Она не знала человека, который захотел бы без большой нужды приближаться к палачу.

– Ну да. Эсс Вин Дьют, королевский палач. И его отец был палачом, и дед. Хороший был человек, и очень меня ценил, мир его памяти… – Ульва болтала, продолжая во все глаза рассматривать Имельду. – Так давайте, я помогу вам перестелить белье. Оно вот здесь, в этом сундуке!

Она обошла Имельду и подняла крышку сундука, стоящего сбоку от кровати.

– Я сама осенью выбивала и сушила все тюфяки, так что не сомневайтесь, всё в порядке, всё чисто, – умело и быстро Ульва сгребла с кровати белье. – Эсс Каро, бывает, и спит одетый, и постель не стелет, но теперь-то вы присмотрите, чтобы он так не делал! Эти мужчины как дети, разве в приличных домах спят, не раздеваясь? Я простыни отдам прачке, или вы сами будете стирать? – она вопросительно уставилась на Имельду, и, не получив ответа, махнула рукой.

– Отдам прачке, а дальше уж как захотите. Ивона берёт не дорого. К чему вам, только из-под венца, со стиркой возиться? А потом я покажу вам лучшую прачечную, за два медяка дают сколько угодно воды… – она дождалась кивка от Имельды и принялась застилать постель свежими простынями.

Кивок не означал согласие – напротив, Имельда ужаснулась мысли, что ей придётся где-то собственноручно стирать за два медяка. Ещё одно потрясение!

– Ну вот и всё, дорогая эсса. Если что, то зовите, буду рада, – сказала Ульва – Я сейчас пришлю молока, сын принесёт. Вы его вскипятите, и пусть эсс Каро выпьет с мёдом. Он же в замке Шинн был, а там холод, говорят, собачий повсюду. Как бы он не заболел! Мёд в кладовой. Жаровни для углей под кроватью – если захотите согреть постель.

Имельда опять кивнула. Она бы хотела что-то ещё сказать Ульве, и говорить подольше, чтобы та не уходила, и подумала, что в Шинне, где всегда холодно, томится отец, а она… здесь, и ей придётся… она ведь вышла замуж…

Ульва посмотрела на неё долгим взглядом, пробормотала что-то и ушла, унося снятое с постели бельё.

Постель, бельё чистое, топится камин, и эта вполне уютная комната! Она-то подумала сначала, что уродец, с которым её обвенчали, живёт под мостом или где-нибудь в квартале нищих.

Оказалось, что нет, но он сын палача, или сам палач…

Имельда не сразу поняла, что она дрожит, вся дрожит мелкой дрожью, и хорошо бы закричать или заплакать, но это вряд ли. Умереть? И всё закончится. Было бы неплохо!

Нет. Нужен ведь ребенок.

В дверь постучали, она хотела отозваться, но не получилось. Однако дверь открылась, и горбун вошёл, и приблизился. Пробормотал, на неё глядя:

– Вот этого ещё не хватало!

И его сильные, как клещи, пальцы сжали её запястья, потом больно впились в шею – и дрожь вдруг прошла. Шея болела, там, где только что были его пальцы.

Руки палача, да?

– Пойдёмте. Добрая Ульва угостила нас горячим супом, нужно поесть, – сказал горбун.

Муж.

– Благодарю. Я не голодна.

Он пожал плечами и вышел. А она поняла, что не видела его сейчас. Потому что не посмотрела на него.

К кровати она больше не стала приближаться – свежая постель была полностью готова к тому, чтобы в неё легли. Даже смотреть в ту сторону не хотелось.

Сегодня утром Имельда вымылась горячей водой и дорогим душистым мылом с розовым маслом – мачеха припасла кусочек и расщедрилась. Вряд ли то утреннее удовольствие в скором времени повторится. Почему-то подумалось, получила ли мачеха тот свой кофе со сливками? Получила, скорее всего. И венчание состоялось, теперь ей заплатят. Десять тысяч – достаточно, чтобы они с сестрой зажили безбедно, если разумно тратить. И наверняка им помогут родственники.

Имельда подвинула ближе к камину маленькую скамеечку и села, обняв колени руками. Ясно вдруг ощутила запах розового масла. Как наваждение.

Венчание состоялось – этого достаточно? Простыню наутро от них не ждут? Почему бы герцогу Виллю не пойти и на это, если он решил над ней покуражиться. Она оглянулась на дверь и невольно сжала кулаки.

Условие было – обвенчаться, и отцу сохранят жизнь. Это всё-таки главное.

Смотреть на огонь было приятно. Хоть вечно можно на него смотреть.

Горбун снова постучал в дверь и приоткрыл её, позвал:

– Идите сюда, леди!

Она только сильнее обняла колени, и он повторил:

– Пожалуйста, леди, идите сюда! – говорил спокойно и даже мягко, но как-то так, что она сочла за лучшее послушаться.

Встала и пригладила волосы. Прошла мимо него в соседнюю комнату. Там был стол со скамейками вокруг и небольшая печка, которая тоже топилась, возле неё – кухонная утварь. Это кухня.

– Садитесь к столу, – сказал горбун. – Надо поесть горячего, хотя бы немного. Ульва вкусно готовит.

Она села на скамью, неловко улыбнулась. На горбуна так и не взглянула.

– Спасибо. Я на самом деле не голодна.

– А это выпейте, – смуглая рука поставила перед ней оловянный стаканчик. – Чудодейственный эликсир. Пейте же.

А что? Хуже не будет. Она взяла стакан и выпила одним глотком. Жидкость была пряной от трав и обожгла внутренности. Имельда несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, понимая, что действительно стало легче.

– И как теперь? – спросил горбун.

И она ответила словами, которые сами сказались:

– Моя жизнь кончена. Так что… неважно.

– Да ну? – кажется, он усмехнулся. – Посмотри на себя. Самая красивая девушка из мне известных. Ты как прекрасный сон. Высокая и стройная. Тонкая талия, крепкие ровные ножки, красивые руки. И ты здорова. Да? И считаешь свою жизнь законченной.

– Какой толк от этого всего? – пробормотала она.

– Посмотри на меня. Я от тебя отличаюсь, верно? Может, мне прямо сейчас пойти прыгнуть с моста?

– Ты привык. Это твоя жизнь.

– И у меня нет другой. Так что буду жить эту. И вдобавок здесь тепло, так что… – зачем-то добавил он, не окончив мысль.

– Зачем ты женился на мне? Ты мог отказаться? – оказалось, что говорить с ним можно.

Не так уж и трудно.

– Мог отказаться и опять оказаться в Шинне. Я уже промерз там до костей. И со мной там не миндальничали, – он опять усмехнулся и поставил перед Имельдой миску с супом.

И ложка в миске была, даже красивая, оловянная, с фигурной ручкой.

– И знаешь, вместо меня тебе могли подсунуть кого-то похуже, – добавил горбун.

Имельда промолчала, зато чуть ли не впервые подняла взгляд на горбуна, и тут же отвела в сторону.

Он сидел спокойно, расслабленно, и смотрел на неё. Перед ним тоже стояла миска с супом и красивой ложкой.

– Раз уж ты попала в такую передрягу, – добавил он. – Кстати, а почему?

– Что почему?.. – она не поняла.

– Почему это случилось? Ты ведь дочь барона?

– Это уже неважно, – сказала она, взяла ложку и тут же уронила её на стол.

И смутилась. Руки, что ли, продолжали дрожать?

Хотя она тоже не станет прыгать с моста, ближайшее будущее казалось ей слишком неопределённым и тревожным.

Безрадостным.

– Хорошо, пусть неважно, – согласился он.

Горбун – её муж. Значит, им кое-что предстоит сегодня. Она же не может не понимать…

Он взял ложку и не спеша стал есть суп. Ел аккуратно, не чавкал. Она всё равно отвернулась, чтобы не видеть.

– Что они от тебя хотели?

Вопрос прозвучал неожиданно. И она ответила, сказав то, что было в мыслях на этот момент:

– Я должна родить ребенка. Сына. Это важно, чтобы сына.

– Даже так? Сына. Ладно, – он как будто немного удивился, но это не помешало ему не спеша доесть свой суп.

Она даже не попыталась ещё раз взять ложку. Что-то съесть? Невозможно.

– У меня есть чай. Будешь? – горбун встал и налил в кружку душистой горячей жидкости, поставил перед Имельдой.

Этот чай был густо-коричневым и пах ягодами.

– Выпей, если не голодна. И иди спать.

– Спать?.. – удивлённо повторила она.

– Ну да. Я решил, что не буду есть тебя сегодня. Супа Ульвы мне хватит.

Имельда замерла. «Не буду есть» – как это понимать? Буквально, или у этой фразы есть второй смысл?..

Это шутка?..

– А ты… спать?..

– Я посижу тут. Буду жечь дрова, – ответил он серьезно. – Хочу, чтобы было тепло. Я просил сегодня же привезти ещё, надо дождаться.

– А если завтра придут? – она перевела дух. – Завтра утром. Может, как-нибудь… подготовиться?

– Кто придёт завтра утром? – не понял горбун, и, казалось, заметно напрягся.

Имельда криво улыбнулась и промолчала, потому что объяснять такое было неловко. Стыдно. Про брачную ночь, и про утреннюю простыню – он что, сам не понимает? Зачем спрашивает?

– Завтра утром метель, – сказал горбун. – И весь день тоже. И следующий день, скорее всего. Поэтому я и хочу получить дрова сегодня. Вряд ли завтра утром кто-то нас навестит. А кого ты ждешь? – в его голосе появились резкие, злые ноты.

– Я не жду, конечно, – она покачала головой. – Точно будет метель?

– Не сомневайся. Так кого ты ожидаешь завтра утром? – повысил голос горбун. – Кого-то от герцога?

– Нет. Но… утро после свадьбы. Первая ночь. Могут потребовать простыню. Герцог решит так развлечься, – выпалила она. – Мы же обвенчались сегодня!

И слёзы выплеснулись из глаз, а она ничего не могла с этим поделать.

– Простыня невинности? Демоны леса, какая простыня, если ты собралась рожать ребенка? – горбун, кажется, был по-настоящему изумлен. – Погоди-ка, что-то непонятно. Ты невинная дева, и собралась рожать ребенка от меня?!

– Ну конечно, а что ещё можно подумать… – она растерялась. – Мы женаты. От кого ещё?

Их взгляды, Имельды и горбуна, наконец встретились, и она могла бы поклясться, что его глаза вдруг стали больше вдвое.

И какое-то время они молчали.

– Это придумал герцог Вилль, эта лупоглазая сволочь? – выдохнул, наконец, горбун. – И зачем?..

Имельда была тысячу раз согласна с эпитетом, хотя никогда не могла бы произнести такое.

– Чтобы брак был настоящим, – прошептала она. – Чтобы без обмана. Когда родится мой сын, отца освободят…

А слёзы продолжали катиться по щекам. Да что с ними делать, о Пламя?!

Стук в дверь раздался так вовремя.

– Это дрова, – бросил горбун. – Иди спать. Я не помешаю, не бойся, – и он вышел, сдернув с крючка суконный плащ.

Однако он тут же вернулся, пропустив в кухню рослого стражника, который нёс дорожный сундук Имельды – туда она накануне сложила самое необходимое. А за стражником вошёл секретарь герцога. Сразу отыскал её взглядом и улыбнулся с каким-то облегчением.

– Вы в порядке, эссина Имельда? Вам уже лучше?

Своевременный вопрос, конечно же.

– Добрый вечер, эсс Бани. Все в порядке, благодарю.

– Баронесса затруднялась, куда отправить ваши вещи. Это мой недосмотр, сожалею и приношу извинения.

– Что вы, эсс. Вы очень помогли, благодарю.

– Могу я что-то ещё для вас сделать? – он ощупывал её взглядом, и это было даже как-то осязаемо.

– Нет. Благодарю.

Не у этого человека она могла бы просить помощи, хотя он не сделал ей ничего плохого. Он просто служил герцогу Виллю, так зачем он смотрит на неё сейчас таким взглядом?

– Обращайтесь. Я непременно навещу вас ещё, в скором времени. Могу я сообщить баронессе, что с вами всё в порядке?

– Да, сообщите…

– Куда поставить прикажете?.. – стражник топтался с сундуком.

Горбун, который до сих пор стоял у стены и исподлобья наблюдал за происходящим, прошаркал мимо Имельды и распахнул дверь в комнату с камином и кроватью. Стражник поспешил занести сундук, поставил, громко стукнув им об пол.

– Благодарю, эссы, – повторила Имельда.

Секретарь ещё раз предложил, если что, обращаться прямо к нему, и они оба ушли.

Чтобы ни значило появление герцогского секретаря здесь и сейчас, он сделал доброе дело – Имельде теперь хотя бы было во что переодеться. В сундуке – ночные рубашки и платья, халат и запасные чулки, мягкие домашние туфли и немного мелочей, необходимых женщине. На дне – её кошелек, в котором немного денег. Нет, правда, эсс Бани заслуживал признательности.

– Надеюсь, этот проныра не будет тут шастать, – нелюбезно прохрипел горбун, его глаза блеснули.

– Мне действительно это нужно. Очень любезно со стороны эсса Бани привезти вещи, – пояснила Имельда, ей хотелось заступиться на секретаря.

– Найти тебя отныне легко. Дом папаши Дьюта знает каждая собака. Ещё бы его не знал ручной пёсик Вилля.

– Доброй ночи, – пробормотала Имельда и ушла в спальню, прикрыв за собой дверь.

Почти сбежала. На двери не было задвижки – запереться нельзя. Как жаль…

Последние слова горбуна Имельду испугали. Все знают его дом, его легко найти – значит, всё-таки палач? Её и так от его вида кидает в дрожь, а ещё и это…

Хотя он прав про то, что ей могли подсунуть и кого-то похуже. Кстати, а кого – похуже?

Было слышно, как опять кто-то пришёл, голоса за дверью. Говорили про молоко – да, Ульва обещала прислать молоко. Имельда подошла к двери, прислушалась – хрипловатый голос горбуна, и ломкий, мальчишеский – сыну Ульвы, похоже, лет тринадцать. Мальчик весело болтал – как Ульва недавно. Он не боялся горбуна и не трепетал перед ним. Сказал что-то, и, о надо же, горбун засмеялся! И слышать его смех было странно!

Каро, его зовут Каро. Надо привыкнуть. Если жить с ним, в этом доме, то им придется разговаривать. Ей нужен ребёнок… и опять на глаза навернулись слёзы.

Ребенок. Может быть, то, что для этого нужно, они сделают завтра?

Самая красивая – так горбун недавно сказал. Да, Имельду Торери нередко так называли. Отец обещал выдать её замуж за лучшего из мужчин – за того, кто богат, порядочен, бережлив, может окружить его девочку всем, чего она достойна, и он будет красив – хотя тут отец делал оговорку, что это, конечно же, не самое главное. А главное – чтобы муж любил её, искренне и всей душой…

И вот что получилось.

Имельда быстро разобрала вещи, переоделась в ночную рубашку, расчесала волосы – если бы не внимание эсса Бани, ей даже нечем было бы расчесываться! Зеркало над столом, бронзовое, круглое, небольшое, в узорчатой раме – принадлежало супруге палача Дьюта, матери горбуна?

Каро, его зовут Каро.

Камин успел прогореть, в него ведь не подкидывали дров. Имельда забралась в постель и закуталась в одеяло. Скоро она согрелась и уснула.

Много роз, красных, розовых и золотистых. Они заполняли всё вокруг, сияли, разливая волшебный аромат. Нежные бутоны и пышные, полностью раскрытые цветы, которые трепетали на ветру, оплетали беседку из жердей, выглядывали из пышной зелени. А она бродила по саду и искала красные. Те самые, красные, как капли только что пролитой крови. Которые никогда не были мамины – отец привез их для неё, своей дочери Имельды Торери. Все были любимые, но эти – почему особенные?..

Имельда открыла глаза. Это был сон.

Темно, за окном воет ветер – метель разыгралась. Хочется плотнее закутаться в одеяло. Розы…

Это мыло с розовым маслом разбудило воспоминания? Нежный розовый аромат до сих пор остался на её коже, так что неудивительно. Сад роз, воспоминание о счастье.

Держать в замке сад роз – дело затратное, однако отец приказал разбить его для матери, вскоре после их свадьбы. Множество цветов, некоторые дорогие и редкие, занимали плодородный участок и не приносили ничего к столу – всего лишь удовольствие для леди, а хорошая земля для огорода – это ценность!

За розами ухаживал отдельный садовник. И не только садовник! Мама и сама копалась в этом саду – пересаживала, поливала, срезала цветы, собирала лепестки, чтобы приготовить душистое розовое масло. Это масло было ценностью! Оно лечило воспалённую кожу, и мелкие ранки, им смазанные, заживали быстрее. Розами пахла одежда и постельное бельё. И оно сохраняло красоту и молодость – мама была в этом уверена. Аккуратно, по капле, она наносила его на лицо и руки по вечерам. Многие считали – блажь, просто блажь! Но леди, хозяйка Торери, может себе позволить всё, что позволяет ей муж!

Наверное, не было ничего, в чем барон Торери отказал бы своей жене.

Когда была возможность добыть новые саженцы, в саду появлялись новые розы, и он расцветал новыми красками. Сад роз в Торери – это воспоминание о детстве, нечто невообразимо прекрасное. Место, принадлежащее только баронессе Торери и её дочери.

Мамы не стало, а розовый сад остался, он стал садом Имельды. Там по-прежнему работал садовник, и по-прежнему делали масло. Часть масла забирал торговец из Лира, всего лишь несколько флаконов, за которые неплохо платили – это были деньги, которыми Имельда могла распоряжаться по своему усмотрению. Правда, новых роз не появлялось, но им удавалось сберегать старые кусты и даже размножать их. Только один раз отец привёз из поездки новый розовый куст, и даже не мог ответить на расспросы Имельды – какие цветы, крупные или мелкие, одиночные или гроздья, какой цвет? Барон этого не знал. Куст прижился, цветы появились на будущий год, и они были небольшими, красивой формы и ярко-красными, самыми яркими и красными в саду, полыхали среди зелени, как огоньки…

Как кровь.

В это же лето в Торери появилась мачеха. Брак, устроенный добрыми родственниками. Леди Сильвина не понравилась Имельде – хотя, конечно, на месте мамы ей никто не понравился бы. Девочка замкнулась и пряталась, избегала видеть новую хозяйку Торери и не сказала ей ни слова за целый месяц.

Отец сердился. Потом он отвёл Имельду в розовый сад, чтобы поговорить, и попросил жену ненадолго оставить их в покое – та, помнится, дулась на него за это. Мачеха сразу повела себя так, словно Торери был когда-то создан исключительно для неё, а отец Имельды все предшествующие свои годы только и делал, что с нетерпением её дожидался. А дочь барона – что дочь? Девчонка скоро выйдет замуж!

Они с отцом сидели в саду, как раз под тем самым, ярко-красным кустом, который рос прямо за скамейкой, и на нём недавно раскрылся единственный бутон. Барон Инвар был задумчив и вертел в пальцах какой-то стебелёк. Наконец заговорил:

– Девочка моя, я никого не любил так, как твою маму, но жизнь продолжается. Мы – Торери, и должны исполнить долг перед своей кровью. Мне необходим сын, а тебе – брат, и хорошо бы не один. Мне нужно передать Торери своему наследнику. Ты выйдешь замуж и навсегда уедешь отсюда. Мой сын – это будущее Торери. А для женщины брат – это поддержка и уверенность…

– Я не хочу никуда уезжать! – не удержалась Имельда, хотя понимала, что именно сейчас не следует перебивать.

Ей только что сказали, что она здесь ненадолго. Чужая.

– Девочка моя. Я всегда буду любить тебя и заботиться. Ты будешь моей любимой дочкой. Можешь не любить Сильвину. Но вам придется жить здесь вместе, так что не ссорьтесь, уважай её как мою жену, и всё будет хорошо.

– Она желает уничтожить мои розы! Отец, это правда. Она говорила это садовнику.

Это и была правда – Имельда слышала от садовника про подобные планы мачехи.

– Никогда, – твёрдо сказал отец. – Я никому этого не позволю, поверь мне. А когда родится твой брат…. Не омрачай мою радость ожидания наследника своими ссорами с Сильвиной. Я прошу тебя.

– А если я не смогу его полюбить?

Почему-то она решила тогда, что полюбить того неизвестного пока брата – важно.

– Скорее всего сможешь! – отец засмеялся. – А не сможешь – не страшно. Нельзя полюбить против воли. Но ты станешь сестрой, а это долг и приятные обязанности. Ему понадобятся твои доброта и внимание, он со временем ответит тебе тем же. Меня не станет, а твой сад будет цвести, потому что он об этом позаботится. Если захочет сделать это для тебя. Дружи с ним. Понимаешь меня?

– Да. Я понимаю, отец…

Тогда отец говорил о сыне, потому что мечтал о нём, а не потому что Сильвина уже ждала ребенка. Она родила дочь Камиллу только черед три года, сейчас сестре идет пятый. Имельда ладила с сестрёнкой и не ссорилась с мачехой. О каких-то тёплых чувствах речи нет, но жить можно.

Было можно, до некоторых пор. У отца так и не появился сын, но надежда на это оставалась. Тоже до некоторых пор…

Отец говорил: «Нельзя полюбить против воли. Никто не может этого требовать. Но…»

Но она должна найти эту красную-красную розу. Хотя бы одну. Сон, как дар свыше, опять закутывал её своим пушистым одеялом, и снова хотелось идти искать ту розу, красную…

Утро оказалось серым – не темно, но и не светло. Похоже, метель бушевала всю ночь, но теперь притихла – кто знает, надолго ли! И что будет?..

Имельда хорошо помнила свой сон – бесконечные блуждания по розовому саду, в котором и розы постепенно пропали. Она, Имельда Торери, отчего-то была в отчаянии, что не может найти красные розы, хотя и остальных было жаль. Понятно, что это всё сон, бессмысленный и бесполезный…

Из соседней комнаты донеслись звуки и голоса – опять кто-то пришёл. И ей пора встать и привести себя в порядок. От того, что случилось вчера, не спрячешься под одеялом. Теперь Имельда точно не станет трястись, глядя на горбуна. Пришло спокойствие, но это было спокойствие глухой безысходности.

Она оделась в простое домашнее платье, которое нашлось в сундуке. Причёсываясь, заметила яркое пятнышко на каминной полке. Ярко-красное, оно было очень заметным даже в сумраке этого утра.

Имельда отложила гребень и подошла к камину. В бронзовом стакане стоял слегка раскрывшийся бутон розы, того самого ярко-красного цвета. Но это был не настоящий цветок. Стеклянный, но такой яркий, словно сияющий изнутри!

Минорское стекло. Драгоценное, дорогое, секреты его изготовления в Миноре хранят под страхом смерти. У мачехи были серьги с синим минорским стеклом, длинные, сверкающие, в солнечных лучах и вовсе великолепные, они были красивее сапфиров.

Имельда подержала цветок в руках, разглядывая, и бережно вернула на место. Её сердце часто забилось – тот самый цветок, только немного меньше, и точно тот самый цвет, действительно тот! Снился ей всю ночь, а теперь она нашла его на каминной полке!

Стеклянный стебель, слегка изогнутый, несколько стеклянных листьев – зеленых, матовых, и сама чашечка цветка – сияюще-алая, обрамленная снизу матовыми зелеными чашечками-лепестками. Вещичка была так тонко и красиво сделанной, что Имельда решила больше не брать её в руки, чтобы случайно не повредить диковину. На цветке, кстати, не было булавки, чтобы прикалывать к платью. Просто украшение для столика или для каминной полки.

Она закончила прическу, и, отбросив сомнения, отправилась в кухню. На столе, там же, где они с горбуном вчера ужинали, теперь была разложена шашечная доска, за которой сидели Каро и худощавый рыжеволосый мальчик, а рядом стояла большая миска румяных лепешек. Вид и аппетитный запах этих лепешек требовали поскорее их съесть, однако Каро и его гость были увлечены игрой.

Услышав Имельду, горбун тут же поднял на неё взгляд:

– Проснулась? Доброе утро, – и, стуча по доске, передвинул шашку на несколько клеток. – Не хлопай ушами, Керс, думай лучше. Имельда, это Керс, сын Ульвы…

– Доброе утро, – Имельда постаралась улыбнуться как можно естественней. – Здравствуй, Керс.

– Здравствуйте, эсса Дьют! – звонко поздоровался мальчик и широко улыбнулся в ответ. – Всё верно, это эссу Каро надо хлопать ушами, а получается только у меня.

Имельда невольно задержала взгляд на ушах горбуна – неестественно больших и каких-то не совсем человеческих. Уродливых именно своей нечеловечностью.

Похоже, откровенная насмешка мальчика над ушами горбуна была привычной шуткой, потому что Керс не смутился, выпалив её, а Каро только усмехнулся и посоветовал:

– Старайся, и я тоже научусь.

– Когда ещё это будет, – вздохнул Керс. – Научусь, не сомневайтесь. Я пошёл, да? – он неуверенно глянул на Имельду.

– Сиди, мы не доиграли. С чего убегаешь? А вы садитесь, эсса Дьют, Ульва прислала нам свои потрясающие лепешки. Я налью чай, – Каро кивком показал ей на место рядом с мальчиком, а сам встал и проковылял к печке.

Он заметно прихрамывал, кстати. И явно насмешничал на ней. Это обращение – эсса Дьют! Аж спине стало холодно. Но всё верно, она стала эссой Дьют, тут уж ничего не поделаешь.

Каро принёс чайник и бронзовый молочник с горячим молоком, которое сильно пахло мёдом, а чашки уже стояли на столе.

– Мы с Керсом доиграем партию. Не дожидайся нас, ешь, – он сел и уставился на доску, словно тут же забыв о существовании Имельды.

– Да, эсса Дьют. А то мама огорчалась, что вы получите остывшие лепёшки, – сказал Керс и тоже принялся сверлить взглядом доску.

Имельде это даже понравилось. Правильно, пусть они не обращают на неё внимания. Она налила себе молочный чай – половина чашки крепкого настоя с приятным пряным ароматом, половина душистого медового молока. Надкусила лепешку и не заметила, как проглотила её и потянулась за следующей. Чай был вкусным, и лепешки тоже едва ли не лучше тех, что готовила их повариха! Впрочем, Имельда вчера за весь день не съела ни крошки, только выпила чай – понятно, что проголодалась.

Горбун тем временем выиграл у Керса партию. Заметил:

– Видишь, я ещё нескоро научусь хлопать ушами. Но продолжай, я весь твой. Ещё разок?..

– Мама будет ругать, – вздохнул мальчик. – Она велела не мешать вам, вы ведь только что поженились и хотите побыть вдвоём… – он с надеждой скосил глаза на Имельду, как будто хотел услышать, то есть что Каро и его эсса быть вдвоём не хотят и он может остаться.

– И то верно. Ступай, Керс, и передай матушке мою благодарность, – сказал горбун. – А то снова начинается снег, ещё заметёт тебя по дороге!

Мальчик ушёл, пообещав прийти ещё. Горбун запер дверь за гостем и вернулся за стол. Теперь он налил чай себе, простой, без молока, и принялся за завтрак.

Кайма губ у него была коричневая, а не розовая, как у всех людей. И темная шершавая кожа. И эти уши! И горб на спине… огромный просто. За что этот человек наказан такой внешностью? И кто в его семье так провинился перед Пламенем?

Вот тут Имельда себя одернула, и опустила взгляд. Нельзя так думать…

– Я знаю, что не нравлюсь тебе, – горбун криво усмехнулся. – Это не страшно, я никому не нравлюсь. Попробуй не огорчаться из-за этого. Я обещал тебя не есть, помнишь?

– Мы… поговорим? – Имельда кашлянула, чтобы не хрипеть.

– Ещё бы. Непременно, – заверил горбун. – Жду этого с нетерпением.

Его зовут Каро. Каро Дьют. Забавное имя…

– Я видела тебя раньше. Даже не раз, – сказала Имельда. – Видела на улице.

– Я подметал улицу? – невозмутимо уточнил он.

– Подметал? Нет…

– Тебя я впервые увидел, когда мёл улицу. По приговору судьи. И пару раз я брался за это сам. По разным причинам, – говоря это, он искоса посматривал на Имельду.

– Тебя судили? За что? – она удивилась и немного испугалась.

– За работу без квитка, – пояснил он. – Ни в чём другом меня пока не обвиняли, по крайней мере в суде.

Поймав её непонимающий взгляд, он пояснил:

– Чтобы работать в городе, нужно иметь разрешение. И состоять в гильдии. Сколько тебе лет сейчас?

– Восемнадцать.

– Я бы решил, что меньше. Тебе было лет двенадцать, наверное, когда я тебя увидел. Я тогда решил, что ты фея, должно быть.

– Какая ерунда, – покачала головой Имельда. – Нет, у тебя не было метлы. Ты… просто шёл.

Когда она впервые заметила горбуна в окно кареты, то не поняла, кто это, и человек ли он вообще. И ей было очень не по себе.

– А что за работа, для которой нужно разрешение? Ты ведь не палач?.. – уточнила она, и голос её дрогнул.

– Нет, – тут же ответил он. – Мои предки были палачами в Лире, я – нет. Пробовал быть подручным палача. Не получилось.

– Не получилось… – повторила она, внутренне содрогнувшись.

– Я не захотел. Отец был добрый человек, он никого не принуждал.

Такое утверждение тоже было не понятно Имельде. Королевский палач – добрый человек?..

Доброта и палач. Такого быть не может.

– А за что тебя посадили в Шинн? Перед тем, как…

– Тоже за работу без квитка. На меня донесли. Как обычно.

– А что у тебя за работа? – она не могла даже представить, чем он может заниматься, чтобы это до такой степени кому-то не нравилось.

– Я поучился немного в лекарской школе, в монастыре. Так что я недоделанный лекарь. Без медальона. Когда меня зовут, иду и помогаю.

– Понятно, – кивнула Имельда. – Получается, ты лекарь, но не имеешь права лечить. И за это – наказывают? Даже тюрьмой?

– Так и есть, – кивнул горбун. – Чтобы вступить в лекарскую гильдию, есть много условий. Внешность не прописана, но в моём случае она влияет. Мне даже подметать запрещали, чтобы не оскорблять ничьи нежные чувства своим видом.

– Сочувствую. Это неприятно…

– Давно безразлично. Но иногда мешает, – теперь он скупо улыбнулся. – Расскажи лучше о себе. Я знаю, что ты дочь барона Торери, потому что видел герб на карете. И спрашивал про тебя. Ещё тогда.

– Как странно. Ты про меня спрашивал. Так давно. А я… нет, ничего.

Она лишь ужаснулась и сразу выбросила из головы урода, увиденного на улице.

– Я был для тебя как пыль под ногами. Не стоил внимания, – грустно сказал он. – Да и теперь так же.

– Нет, не думай так. Я была глупенькой и многое видела впервые. Если тебя чем-то обидела…

– Обижаться на фею? Вот ещё. Когда видишь фею, надо радоваться удаче. Вот и я просто радовался. А вчера подумал, что сошёл с ума, когда увидел тебя в Храме. И ты смотрела так…

Он отвернулся, потом зачем-то встал и отошёл к печке, принялся укладывать в топку дрова. И сказал, не поворачивая головы:

– Не огорчайся. Через три месяца ты получишь развод. У тебя же где-то есть родственники?

– Я не смогу просить развода, – напомнила она, досадуя, что он вчера ей не поверил.

Не понял самое важное.

– У нас должен быть настоящий брак. Я должна родить ребенка. Сына. И тогда моего отца выпустят из тюрьмы. Из Шинна, – зачем-то уточнила.

– Это странное условие, – сказал горбун. – Государственных преступников не выпускают из тюрьмы за то, что их дочери рожают сыновей непонятно от кого.

– Герцог Вилль – друг короля. Они вместе росли. Он убедил короля пощадить отца, хотя король не собирался никого щадить. И, мой ребенок… – Имельда покраснела, вспоминая, как герцог объяснял ей это, про ребенка.

– Я оскорбила герцога. Задела его чувства. Он так сказал.

– Да? И как же ты его оскорбила? Что нужно сказать этому… гм? Чтобы его чувства были ранены…

– Неважно, – она неловко улыбнулась. – Я дала понять, что не дам до себя дотронуться мужчине, женатому на другой женщине.

– Он тебя домогался, иными словами. И при этом оскорбился?..

– Примерно так, – согласилась Имельда.

Она испугалась, кричала, плакала, и действительно была резка. А герцогу Виллю следовало отказывать, оставаясь учтивой и приятной. И желательно не отказывать, конечно. Каждая разумная женщина обязана уметь правильно понимать своё положение. Всегда. Он так сказал. Имельда потом размышляла над этой фразой…

Всегда понимать своё положение. Оно, положение, может меняться, в зависимости от обстоятельств, и вести себя следует сообразно положению в настоящий момент…

Но ведь это как-то… невозможно. Против чести. Её натура протестовала.

Горбун молчал, занимаясь печью.

– Он сказал, что тогда я буду с мужчиной, который женат на мне. А он убедит короля помиловать отца. И что моя связь с супругом должна быть несомненной и навсегда, то есть у меня должен быть сын. Чтобы я… отвечала за свои слова. Тогда он устроит так, что отца освободят. Я попросила у него клятву. И он поклялся, добавив, что моё недоверие – тоже оскорбление. Что, спасая моего отца, он тоже совершает преступление против короны. Он не прощает оскорблений, и я должна… искупить…

Теперь у неё голос задрожал и глаза налились слезами. Наверное, она еще долго не сможет вспоминать без слёз то объяснение с герцогом, странное и унизительное.

– Я понял, – сказал горбун. – Правда, чтобы это понять, надо вывернуть себе разум. Но в целом ясно.

Их разговор прервал громкий стук в дверь. Горбун открыл, и в кухню ввалилась взволнованная Ульва.

– Ах, эсс Каро, помогите! Мой бедный мальчик, у него снова припадок. Он так бьется! Вернулся муж и накричал на него, будь он неладен! Вот и…

Каро, не задавая вопросов, достал из сундука сумку, обулся и схватил плащ.

– Пойдем скорее.

Они не ушли – убежали. Имельда осталась одна. Она заперла дверь и присела к столу.

Значит, Керс, смышлёный парень, который играл в шашки с горбуном – болен и страдает припадками. Бедняга.

Каро, получается, лекарь, и это гораздо лучше, чем палач. Но сидеть в тюрьме за то, что приходится лечить людей – как-то неправильно...

Имельда подсела к печке, приоткрыла заслонку и долго смотрела на огонь. Ей ничего не хотелось – ни думать, не вспоминать. Объяснения с горбуном разбередили душу. А ведь сама предложила поговорить – и зачем? Пока с неё хватит…

Она – как птичка в клетке. Клетка не заперта, можно улететь… то есть выйти на снежную улицу и уйти куда глаза глядят. Но она не уйдет! Во-первых, куда и зачем? Во-вторых, она – в доме своего мужа. И если не довести начатое до конца, то не стоило и начинать.

Горбун, кажется, хороший человек. Но всё равно её мутило от мысли, что им придется лечь в одну постель…

Идея быть любезной с герцогом Виллем ей не нравилась практически так же, но по другой причине. Герцог привлекательный мужчина. Немного тучен, может быть? Говорили, что десять лет назад он и вовсе не имел себе равных, был прекрасным наездником и танцевал на балах до утра, и что он лучший охотник, и что в него и теперь влюблена половина знатных дам в Лире. Половина столичных дам – это много, даже если отбросить особ преклонного возраста. Зачем ему ещё и Имельда Торери?

Жена герцога тоже, говорят, была первой красавицей в Лире десять лет тому назад. Об этом с придыханием рассказывала мачеха: как же хороши они, герцог и герцогиня Вилль! Последнее время от неё было не слышно таких речей, и слава Пламени. Слушать её похвалы герцогу, в то время как тот масляно улыбался Имельде, было неприятно.

Герцогиня Вилль была очень красива. Она высокая, стройная, темноволосая, с тонкими чертами лица – они с Имельдой чем-то похожи, в самых общих чертах, но всё-таки. И никогда у женщин из Торери не было таких драгоценностей и платьев, и таких карет, и таких лошадей! Теперь о платьях и прочих радостях стоит забыть. И пусть бы это было главной потерей!

Ветер за окном стих, просто шёл снег, снежинки сыпались-сыпались-сыпались. Скоро по улице не пройдут лошади. Чужой незнакомый дом…

Тут кухня и спальня, в которой она провела ночь. А что еще? Осмотреться и понять, куда её занесло – это ведь правильно?

Между кухней и дверью на улицу был небольшой коридор. Когда Имельда запирала дверь на улицу, она видела ещё одну дверь…

Так и есть, дверь была, за ней – лестница наверх, это слева, и вход в комнату – справа. Комната оказалась просторной, одна её стена была сплошь заставлена закрытыми книжными шкафами из массивного дуба, ещё там был стол с бронзовым письменным прибором и несколько больших резных сундуков, поставленных один на другой. И там было гораздо прохладней, чем в кухне и спальне, но терпимо.

Имельда лишь оглядела комнату, и решила подняться по лестнице. Наверху обнаружились три комнаты, все они могли служить спальнями. В крайней оказалось очень холодно, стены здесь были обшиты вощёным деревянным тёсом. Сундуки у стены и узкая кровать, даже без тюфяка – здесь, видно, давно не жили. И на одной стене висели картины, Имельда задержалась, чтобы их рассмотреть. Портреты двух девушек, пожилой женщины, мужчины средних лет, написанные поблёкшими красками тонко и искусно. Несколько городских видов. На одной картине была изображена это самая комната – как отражение. На следующей – букет простеньких синих цветов в медной вазе на столе – на том столе, который стоял тут же в углу. Художник, который это рисовал, здесь и жил. Как будто одной из картин не хватало – вместо неё осталось темное пятно.

Следующая комната тоже была спальней, с сундуками и пустой кроватью, но без картин на стенах. А вот третья оказалась другой. Она была самой обжитой и вовсе не спальней. Здесь имелась печь – скорее всего, она распологалась прямо над кухонной печью внизу. На двух столах выстроились каменные ступки, флаконы разной формы из стекла и глины, шкатулки и коробочки. На стене на крючках висели котелки – от большого до маленького. Всё почти то же самое, что и в каморке у их знахарки, старухи Милейн, в Торери. Мастерская знахаря в доме горбуна? Он сам готовит лечебные зелья?

Он сказал, что лекарь, недоученный и без медальона, у него нет разрешения на работу. А чтобы быть знахарем, нужно ли, интересно, разрешение?

Старухе Милейн было лет шестьдесят, она всю жизнь прожила в Торери и лечила всю округу, а до этого знахаркой была её мать. Ни о каких разрешениях на работу они обе, наверное, даже не слышали. И Милейн обучила кое-чему Имельду. Так решил отец. Барон Торери считал, что каждая леди-хозяйка должна быть немного знахаркой, распознавать очевидные недуги и уметь приготовить хотя бы самое простое, чтобы помочь своим домашним. Вот Имельда и училась, старательно записывала в толстую тетрадь рецепты от простудной горячки, от кашля, от гнойных нарывов и прочих напастей. Правда, она заявила отцу, что лучше при нужде обратится к настоящему лекарю. Нет, отвар от кашля она, конечно, приготовит, но…

Отец смеялся и соглашался. Лишние знания всегда на пользу, а уж как их использовать – будущее покажет.

А это что, знахарский камень? Имельда провела пальцем по плоскому округлому голубоватому камню размером с половину её ладони, он лежал рядом с каменной ступкой. Милейн давала свой камень Имельде, позволяла пробовать – получалось плохо, конечно. Чтобы по-настоящему пользоваться таким камнем, нужно иметь колдовской дар! Он есть у горбуна? Интересно.

Аккуратно прикрыв все двери, Имельда спустилась вниз, в кухню. Подвинула скамеечку ближе к печке – хотелось согреться, наверху холодно…

Сумел ли горбун помочь Керсу? Создалось впечатление, что у сына Ульвы приступы бывают нередко, и всегда Каро спешит на помощь. Можно ли вылечить мальчика?..

Милейн готовила сложный бальзам из трав для парня из деревни, который страдал припадками – несчастный очень страдал, падал и бился так, что его с трудом могли удержать мужчины. Но если он принимал бальзам, то припадки становились редкими. Этот рецепт тоже был в тетради Имельды, которая осталась в Торери.

Скоро в дверь постучали, Имельда поспешила открыть. Ожидала, что вернулся горбун, но за дверью стояла припорошенная снегом Ульва с корзиной в руках. Имельду это обрадовало – с Ульвой было проще, нежели с Каро.

– Вот так погода! И за что нас так! – женщина поставила корзину и сбросила плащ, повесила его на крючок.

– Эсс Каро попросил меня немного у вас похозяйничать, эсса Дьют. Сказал, что вы наверняка стесняетесь. Чтобы я вам всё тут показала, да? Вы не против?

– Буду признательна, эсса Ульва, – согласилась Имельда. – Я действительно… немного стесняюсь.

– Ох, Пламя Ясное! – она всплеснула руками. – Вы в доме у мужа, чего стесняться? Вы ведь обвенчаны?

– Да, конечно!

– Так и всё! Сомненья прочь! Знаете вы, что в первый день надо что-то из посуды разбить? На счастье!

Утверждение это выглядело как-то сомнительно.

– Впервые такое слышу. Точно надо?

– Обязательно! Даже не сомневайтесь! – воскликнула Ульва с энтузиазмом. – Давайте прямо сейчас!

– Нет, я потом, – Имельда невольно улыбнулась. – Уверена, что мне и стараться не надо будет, само получится.

– Ну хорошо, – Ульва строго на неё взглянула. – Не забудьте только. Вот продукты, – она показала на корзину. – Эсс Каро посылал за ними в лавку моего мужа. Хоть какая-то от него польза! Сказал, что у вас в кладовой пусто. Но это понятно. Он не следит за этим, теперь хоть ради вас побеспокоился. А сам может неделю жить на черством хлебе и чае! И ещё на сидре папаши Пипа. Это же никуда не годится? – она принялась распаковывать корзину, но остановилась и выразительно посмотрела на Имельду, ожидая поддержки.

– Конечно, это неправильно, – сразу согласилась та.

– Вот. А здоровье как же? Теперь вы за ним присмотрите. Он же не нищий, чтобы жить на одном хлебе! Ему просто всё равно. Беспокоиться об этом не хочет, понимаете? Я так рада, что он женился! Ему давно пора, не мальчик уже! – снова выразительный взгляд на Имельду.

– Я тоже рада, – согласилась та. – Я постараюсь...

– Кажется, он сказал, что вы за него вышли… – тут женщина малость смешалась. – Не хотели, а пришлось, да? Заставили вас родственники? Ох, как же жаль. Бывает, но… Вы не горюйте! Я бы за эсса Каро и сама вышла бы, не будь я старше и замужем! – и она посмеялась, потому что это, по её мнению, была весёлая шутка.

– Тогда я очень рада, что мне повезло! – ответила Имельда ей в тон. – Заставили? Нет, что вы, ни в коем случае. Пожалуйста, никому больше не говорите, что меня заставили. Прошу вас, эсса Ульва.

Она попросила совершенно искренне, и так же искренне испытала досаду. Горбун уже рассказывает кому ни попадя, что у их принудили к браку. Зачем?! Для него это унижение, для неё же… Тоже унижение, и то ли она должна чувствовать себя глупо, то ли ожидать сочувствия – и то, и другое лишнее. Она согласилась на брак. И он согласился, ведь верно?

– Что вы, я только рада за вас! – замахала руками Ульва. – Никому не скажу, не сомневайтесь! А продукты отличные, точно говорю. Из лавки, что в начале улицы, но для эсса Каро несвежее не подсунут. И вам не подсунут. Вот тут масло, ветчина, яйца и сыр! И половинка хлеба. И немного сушеных яблок. И головка капусты. А вот немного моркови и брюквы. На первое время должно хватить. Не хотите ли приготовить капустный пирог? Его всегда готовят в этом месяце. Ах, какой вкусный он получался у прежней эссы Дьют! Матушка эсса Каро и меня многому научила. Если бы вы попробовали её тыквенные булочки…

Имельда пожала плечами – она не была против капустного пирога, как и тыквенных булочек, но готовить всё это не умела. Ульве такого ответа хватило, он сошёл за утвердительный.

– Надо добавить больше жареного лука и немного шкварок, – авторитетно заявила она. – Я уже сказала вчера мамаше Фиоре, это матушка лавочника Фрита, что эсс Каро женился. И ещё сказала, какая же вы красотка. Я таких, как вы, даже не видела ещё. Как взглянула на вас, так и глаза протереть захотелось! Мамаша Фиора мне не поверила, теперь желает сама на вас посмотреть!

– Ах, оставьте, что вы, – смущённо отмахнулась Имельда. – Я ведь не спросила о главном, как себя чувствует ваш сын? Ему лучше?

– Да, ему сразу полегчало! – закивала Ульва. – Как только эсс Каро за него берётся, так ему и лучше! Он его то растягивает, то сжимает, пальцами давит, даже синяки остаются, зато трясучка проходит. Он говорил, что это наука от папаши Дьюта. Тот своих гостей так приводил в чувство. Он много чего умел, и подручных учил, и сына конечно. В его деле, сами понимаете…

Она сказала об этом так же легко, как о продуктах из лавки, а Имельду покоробило, когда до неё дошёл смысл.

– Гостей… – она поёжилась.

– Ну да, – теперь Ульва тоже поняла и неловко улыбнулась. – Как-то же надо называть? Всё-таки это служба королевская, важная, и должен кто-то её нести. Но эсс Каро сам не захотел. Он подручным мог бы быть. Палачом – нет. По уставу, палач должен быть определенных статей, сильный, высокий. Об этом в законе всё подробно расписано.

– Понятно, – прервала её Имельда, решив об этом поговорить потом. – Хорошо, что с Керсом обошлось. Каро с ним?..

– Сказал, что посидит с ним. А я чтобы помогла вам здесь.

– Тогда, может быть, расскажете мне, как готовить капустный пирог?

Говорить о чём угодно, но только не про палачей, пожалуйста. Пока – не надо. От этого как будто нож в душе проворачивался…

– Прямо сейчас хотите приготовить? Это мы запросто…

Имельда не сомневалась, что так и будет, и добрейшая Ульва не просто всё расскажет, но и покажет. Почему бы и нет?..

– Если вы не против, эсса Ульва, – попросила она. – Наша кухарка готовила капустные пироги из жидкого теста, но я не знаю подробностей.

– Ах, для вас готовила кухарка! Бедняжка, так вы, получается, и готовить не умеете? – всплеснула руками Ульва, отчего Имельда почувствовала себя почти калекой. – Но ничего, я помогу! Мы приготовим любимый пирог папаши Дьюта. Видите, у нас есть масло, а в кладовой найдётся мука. Отлично! – она умчалась в ту дверь, за которую сегодня прогулялась Имельда, и вернулась в большом фартуке, а в руках у неё была круглая глиняная посудина с крышкой.

Видимо, Имельда, заинтересованная верхним этажом, кладовую просто не заметила. Она и так чувствовала себя преступницей, которая бродила без разрешения по чужому дому, где уж ей было искать кладовки…

– У вас нет фартука, эсса Дьют? Тогда не трогайте муку, а то испортите платье. Не хотите ли нарезать капусту?

– Отлично. Подскажете, где тут ножи?..

Ножи быстро нашлись, они у горбуна были острейшие, так что Имельда почти сразу порезала палец. Она поспешила зажать рану своим батистовым платочком, украшенным вышитой монограммой.

– Платки у вас, как у знатной леди, – тут же отметила Ульва. – Красивая вещичка, жалко портить.

– Что вы, пустяки, – улыбнулась Имельда. – Просто вышивка. Хотите, вышью что-нибудь похожее для вас?

– Ах, зачем мне это баловство, – отмахнулась та, но польщенно улыбнулась. – Сидите и смотрите. Эсс Каро будет в восторге, точно говорю! Позвольте спросить, эсса, вы ведь не из семьи палачей? Ваш отец?..

– Что? – Имельда даже закашлялась. – Нет, конечно нет. А почему вы спрашиваете?

– Ну как же? Палачи часто роднятся между собой. Так-то отдавать дочку за палача мало кто хочет. Да и принято. Всегда так было.

Имельда до сих пор не знала, что там принято у семей палачей, и охотно обошлась бы без этих знаний впредь. Ещё одно унижение её отцу! Её семье.

– Но мой муж не палач, и быть им не может, – возразила она. – Вы мне сами объяснили.

– Это конечно, – согласилась Ульва. – Отец отправил его в монастырь, в школу. Это такая школа, не совсем для одарённых, а для таких, у кого капельки дара есть, но для Цитадели его мало. Но туда и без дара берут, если заплатить. Папаша Дьют и заплатил, чтобы сына учили. Надо же его было пристроить, раз к семейному делу не пригоден.

Что такое Цитадель, Имельда знала. Это место, куда отправляли настоящих одарённых, таких, из которых получались посвящённые колдуны. Если в знатной семье рождался ребенок с даром, он лишался прав на титул и привилегии, его уделом была долгое обучение в Цитадели, а потом служба. Быть колдуном – значит служить, стараясь не для себя и не имея ничего своего. Имельда представляла себе Цитадель как большой монастырь, а что там на самом деле – кто знает…

Тесто для пирога – мука, масло, соль и вода. Умелые руки Ульвы быстро превратили эти составляющие в золотистый шар и отложили, чтобы взяться за капусту. Женщина одним быстрым движением ножа отхватила от увесистого кочана половину и принялась нарезать её мелкой стружкой.

– Значит, у Каро есть дар, хоть и малый? – Имельда живо вспомнила знахарскую мастерскую на втором этаже.

– Я о таком не могу судить, – вдохнула Ульва. – Иногда думаю, что эсс Каро лучше всех чародеев. Когда он помогает моему мальчику. Но папаша Дьют тоже это умел, и многое другое тоже. Хотя сам говорил, что колдовского дара у него нет. Да и не может быть дара у палачей! Запрещено.

– Каро не доучился в той школе? Почему?

– Да, малость не доучился. С кем-то не поладил. Вы лучше спросите у него, эсса Дьют. С молодой женой всякий мужчина становится разговорчивым, стоит только подластиться, – Ульва хитро улыбнулась.

Ага, подластиться. Имельда даже поёжилась. Ей для начала хотя бы просто привыкнуть к его виду!

Ульва споро работала руками, но и поговорить была явно не против.

– Ах, эсса Дьют! Вы еще совсем молоденькая, – быстро нарезая лук тонкими полукольцами, заговорила она теперь медленно, с расстановкой. – Молодые девицы любимых себе сначала норовят придумать, и всегда красавцев, и чтобы богатых и всё при них. Я же сама такой дурочкой была. Стал за мной красавец ухаживать, посватался – я и влюбилась, от счастья летала. Да быстро всё закончилось. Как поженились, так и вскоре. А сейчас век бы его не видеть. Как наказание моё! И сын болеет из-за него. Меня ведь не насильно замуж выдавали, ещё бы ума мне тогда! – она вздохнула.

– Сочувствую, эсса Ульва, – искренне сказала Имельда.

– Да чего там. Это жизнь. Разве я такая одна… – вздохнула Ульва и высыпала нарезанный лук в жаровню с разогретым маслом.

Конечно, с утверждениями этой почтенной и знающей жизнь эссы сложно было спорить. Разве только добавить, что красивая внешность не признак того, что человек плох, а уродство – не признак хорошего человека. Просто нельзя судить по внешности, верно?

Хотя это, конечно, сложно – не судить по внешности. Хотя бы поначалу.

После того, как лук подрумянился, к нему последовала капуста, и Ульва принялась помешивать содержимое жаровни деревянной лопаткой.

– У родителей Каро были и другие дети? – на языке Имельды вертелось много вопросов.

– Две дочери! Очень милые девочки. Они пошли в мать, эсса Дьют была такой красивой и достойной женщиной! Да и сам папаша Дьют тоже был мужчина видный. Высокий, широкоплечий, и характером спокойный. Девочки старше эсса Каро, давно замужем обе.

– За палачами замужем?.. – уточнила Имельда, хотя тут же пожалела.

Она ведь решила больше узнать про Каро, что за дело ей до его сестёр?

– Конечно, – спокойно подтвердила Ульва. – Говорю же, так всегда и бывает. Две дочки. А сын один – поздний, последыш. Папаша Дьют так ждал его, так надеялся, что именно сын родится. Сын и родился, да вот что вышло! Теперь, эсса Дьют, надо взбить яйца со сливками, и добавить тёртый сыр. Этим польём пирог сверху!

Пирог уложили в круглую форму: тесто, потом капустная начинка и сверху – взбитые яйца с сыром. Точнее, всё это сделала Ульва, она же задвинула форму в горячую духовку и довольно потёрла руки.

– Вот и всё, эсса Дьют! Вот увидите, эсс Каро будет доволен.

Имельда поставила вскипятить воду для чая. Она не сомневалась, что его-то приготовит запросто, тот вкусный молочный чай, который понравился ей утром, и лепешки ещё остались -- они с Ульвой могли бы перекусить.

Дверь открылась сама, хотя была заперта – задвижка мягко и почти неслышно отодвинулась в петлях, и он вошёл – весь в снегу, с корзинкой в руках.

– Ах, эсс Каро! – Ульва так и подскочила.

– Всё хорошо, – кивнул он, отряхиваясь и снимая плащ. – Керс спит, его папаша тоже. Вы тут поладили, я вижу? – он быстро глянул на Имельду, и то ли улыбнулся, то ли скривился. – Всё хорошо, леди? – это уже относилось к Имельде.

Она не ответила, но её ответ как будто и не требовался.

– Я ухожу, эсса, мне нужно к сыну, – заторопилась Ульва. – Последите за духовкой, прошу вас. И ласкового вам вечера!

– Хорошо. Я благодарю вас, эсса… – поспешила сказать Имельда, – буду рада, если ещё зайдёте.

Ласковый вечер, ну да, конечно. За окнами опять завывал ветер.

– Я оставил на столе лекарство для Керса, – добавил горбун. – Пока отвар, эликсир сделаю потом. Дай ему подольше поспать.

Ульва ушла, и они снова остались одни, Имельда и горбун.

– Мы приготовили капустный пирог, – она неловко улыбнулась. – Он ещё не испёкся. Хотите чаю? Вода закипела… – она подошла к печке и сдвинула с огня ковш с кипятком.

Говорила с ним скорее от неловкости, чтобы не молчать.

– Не надо, леди. Бросьте это, – он тяжело посмотрел исподлобья. – Когда я хочу чаю, я его себе наливаю.

– Простите, – пробормотала она.

Ну надо же. Всё было намного легче утром, когда здесь был мальчик, а потом они поговорили. А теперь ей захотелось провалиться сквозь пол с этим своим пирогом. Ну конечно, он здесь хозяин, а не она. Это его дом, и его чай, и даже пирог в духовке тоже его. И он сам вчера уничтожил эту преграду условности, начав обращаться к ней запросто. А теперь она вдруг стала леди…

– Я не хочу вам мешать, – сказала Имельда. – Сейчас уйду.

– Уйдёте – куда? – и снова тяжёлый взгляд.

– Туда, – она показала на дверь в спальню, за которой кровать и стеклянный цветок.

– Это я уйду, – угрюмо сказал он. – У меня есть работа. Забудьте, что я тут и делайте что хотите… леди.

– Хорошо, милорд, как скажете… – отозвалась она, прежде чем решила, что сказать.

– Как вы меня назвали? – озадаченно уточнил он.

– Вы же мой супруг. Нам не полагается стоять на разных ступеньках, – вот теперь она успела подумать, прежде чем сказала.

Чего он от неё хочет, спрашивается?..

– Не говорите так, – сказал он более хрипло, чем обычно. – Вы меня не знаете. Я могу быть пьяницей, дебоширом и сумасшедшим. Могу напиться и учить вас палкой… так что на одной ступени нам делать нечего.

– Можете быть, а можете и не быть? – Имельда поняла, что теперь она смотрит на него в упор, чуть ли не впервые за всё время.

Что за глупости он говорит, о Пламя?

– Лучше не будьте пьяницей и дебоширом, – сказала она. – Я эссина Торери, знаете ли. Мои предки приводили под знамёна короля две сотни копий. Наш замок на границе, и за него воевали! Вы, конечно, сильнее меня, особенно с палкой, – тут она посмотрела на горбуна с некоторым сомнением, – но вы же иногда спите? Так вот, троньте меня палкой, и я вас убью! Я обещала вам у алтаря верность и ещё что-то, но это если вы не… чем вы там пригрозили?..

Горбун посмотрел на неё исподлобья и рассмеялся.

– Я понял, леди. Я пошутил.

– Я так и подумала. Эсса Ульва отзывалась о вас как о хорошем человеке.

– Она обо всех хорошо отзывается.

Имельда улыбнулась, вспомнив, что Ульва говорила о муже.

– Кстати, вы что, напились сидра папаши Пипа, милорд?

– Что?.. – он уставился озадаченно.

– Меня предупредили про сидр. Вы несете вздор, в чем причина?

Он подошёл к печке и принялся сам заваривать чай. Запоздало ответил:

– Мне думается, что от сидра пройдохи Пипа даже у вас голова не закружится. Зато у него в таверне хорошо готовят. И я не несу вздор. Предупреждаю вас, не будьте наивной.

– Поздно предупреждать... милорд. Я уже за вас замуж вышла, – напомнила Имельда.

– Гм… – он налил себе чая в кружку размером с приличный ковш, на этот раз добавил молока. – У меня работа. Ложитесь спать… когда захотите.

– Хорошо, непременно.

Горбун надел пестрый меховой жилет, который висел возле печки, взял чай и принесённую корзинку и направился к двери, за которой была та лестница наверх.

– Милорд, а как вы открыли дверь? – остановила его вопросом Имельда. – Вы снаружи открыли дверь, запертую изнутри!

– Всё просто. Это моя дверь.

– И всё-таки? Вы колдун?

– Умею кое-что. И прекратите называть меня милордом, – раздражённо попросил он.

– Как скажете. Значит, вы точно имеете дар, – сделала она вывод.

– Не придумывайте, – буркнул он, и ушёл, хлопнув дверью.

Он ушёл в свою мастерскую. Надо думать, в корзинке – всё для приготовления эликсира. Он сказал Ульве, что приготовит его.

В кухне запахло пирогом, и Имельда поспешила к духовке – проверить. Верх пирога стал плотным сверху, и тесто по бокам запеклось, но еще не было достаточного аппетитного румянца. Надо продолжать.

Эсс Каро просто счастлив, ага. Это Ульва наивная.

Впрочем, пирога он ещё и не нюхал даже, а пахнет вкусно.

Он посоветовал ей лечь спать, и как будто не собирался скоро возвращаться.

Первое, что она испытала, поняв, что брачной ночи опять не будет – облегчение. Потом – радость. Ещё одну ночь она будет принадлежать себе. Потом – раскаяние…

Задержка – это плохо, потому что отдаляет от цели, но пусть будет так.

Ещё одна ночь, а завтра… Завтра будет только завтра.

Имельда взяла из дровяной корзины несколько полешек и подбросила в печь, потому что дрова давно прогорели.

Вкусный запах пирога становился всё отчетливей, однако совсем скоро Имельда различила в нём явственные горелые ноты. Она метнулась к печке, рванула заслонку духовки, и ахнула, дуя на пальцы.

Что за невезение! Но раздумывать было некогда. Она схватила со стола полосатое холщовое полотенце, которым пользовалась Ульва, с его помощью подхватила форму с пирогом и поскорее поставила на стол – через полотенце всё равно было горячо.

Как же больно! Пальцы пекло, и на другой руке тоже – она всё равно, даже с полотенцем, умудрилась обжечься. Пирог…

Один край почернел, но в целом пирог был всего лишь покрыт красивым золотистым румянцем – таким, какой всегда нравился Имельде на пирогах дома. Но обожженные руки пекло нещадно. И был один способ, что с этим делать…

Как была, в домашних туфлях, она выскочила из дома на улицу и прямо у порога сгребла в ладони ком снега. Легче стало сразу. Но Имельда прекрасно знала, что стоит ей бросить снег, как ожоги снова заболят. А на улице опять разыгралась метель, казалось, ветер кружил снег во все стороны одновременно, он сразу засыпал Имельде лицо, волосы, целую горсть бросил за шиворот. Она поспешила спрятаться в доме. Некоторое время стояла в прихожей, охлаждая ожоги. Кажется, Ульва принесла брюкву, очень хорошо…

Она выбросила подтаявший снег и вернулась в кухню. Нашла крупную брюкву и отрезала от неё несколько пластин, приложила к ожогам. Боль скоро пройдёт, это проверено. И стало можно рассмотреть, что же она натворила.

В сущности, пирог был съедобен, если отрезать от него немного и выбросить. Она посидела немного у печки, дожидаясь, пока благословенная брюква подлечит ей руки. Зато поняла, где ошиблась – вот зачем она вздумала подбрасывать дрова в печь? Надо было доготовить пирог, а потом подбрасывать. Что ж, она это запомнит. И ей явно ещё нужны полотенца в кухню. И ещё в Торери в кухне было несколько пар стеганых рукавиц разного размера. А вообще, ей нужна либо кухарка, которая будет готовить, либо хотя бы Ульва -- чтобы она учила…

Брюква справилась. На руках остались темно-розовые пятна, но обожженные места перестало печь и можно было заняться несчастным пирогом. Она аккуратно вынула его из формы на доску и удалила подгоревшую часть. Приготовила себе чай с молоком и отрезала кусок пирога. Сверху иногда доносились шаги, один раз что-то упало и покатилось – горбун находился сейчас прямо над её головой, в знахарской мастерской. И подумалось, что можно было бы отнести ему чаю и пирога, но… нет.

Он решил забыть о ней до вечера – вот и прекрасно. Но уж завтра…

Завтра она точно не будет трусить и прятаться. Она – Торери, а Торери выполняют свои обязательства, и не боятся трудностей. А сегодня…

Один день ведь ничего не решает?

За окном по-прежнему бушевала метель. Ну и зима в Лире в этом году! И уже стемнело, пришёл ранний зимний вечер, а свечей осталось – маленький огарок, Имельда его погасила, чтобы немного осталось на всякий случай. И она не подумала заранее нагреть себе воды, чтобы вымыться, совсем не хочется делать это в потёмках. Где, вообще, брать воду? Это смешной вопрос, учитывая, что творится за окном. Набрать снега, чистого и свежего? И у горбуна, возможно, где-то есть свечи, и если подняться и спросить…

Ничего, она обойдётся без свечей. Вдруг он передумает оставлять её одну сегодня? Завтра, всё случится завтра. Во всяком случае, она подождёт, и если он спустится…

Да, она подождёт, чтобы её совесть была чиста! Поэтому Имельда долго сидела у печки, перед тем, как уйти в спальню. Пирог остался на столе, прикрытый чистым полотенцем, которое она обнаружила в ящике со столовыми приборами. Заодно приятно удивилась их, приборов, количеству и качеству. Были простые, без рисунка ложки и вилки, а были красивые, с узором причем большой набор – две дюжины. Поначалу ей даже показалось, что это серебро, но нет, всё было оловянным. И… ведь ничего страшного, что Имельда немножко исследовала посудные запасы этого дома! Как уверяет Ульва, Имельда замужем, обвенчана и здесь хозяйка. Надо ещё что-нибудь разбить…

Она наконец ушла в спальню, переоделась в ночную рубашку и легла. Горбун всё оставался в своей мастерской.

Когда не спится, можно о чем-то думать. Вспоминать…

То лето, когда она познакомилась с герцогом Виллем. Оно прекрасно начиналось! Их пригласили на праздник в графский замок. Имельде той весной исполнилось шестнадцать лет. Уже ровно год как мачеха принялась намекать отцу, что ему следует подумать о замужестве дочери. Какое упущение, что девушка всё еще не просватана! Ведь были предложения, и очень интересные! Не принца же, в самом деле, дожидаться Имельде Торери!

Принца, конечно, никто не ждал, но и торопиться отец не собирался. О тех предложениях, что поступили, он Имельде сообщал, объясняя, почему они отвергнуты. Бедность жениха – в таком положении, дескать, и жениться не стоило. Ещё преклонный возраст при титуле и богатстве – это несерьёзно. И характер жениха – ему, взрослому мужчине, это было виднее. Имельда лишь принимала к сведению, ей всё равно не нравился ни один. Точнее, тот, с плохим характером, был самым приятным внешне, но ничем не тронул сердце. Ей пока никто не нравился – настолько, чтобы она выделила этого человека среди других мужчин.

– Но как можно было отказать барону Вильде? – негодовала мачеха. – Он так богат! Ваша дочь будет с ним жить, как принцесса! Он не молод – ну и что?! Представьте, какие выгоды этот брак принес бы всем нам!

– У него уже было две жены и есть наследники, – отвечал отец. – Нам всем не дано знать, сколько лет придётся жить, но не хочется рисковать. Имельда может остаться вдовой с детьми и получит крайне мало, да еще и не познает супружеского счастья. Вашу дочь тоже прикажете отдать за титулованного старца?

– Ах, причем тут наша дочь! – воскликнула леди Сильвина, и на этом разговор был закончен.

Имельда подслушала его случайно, и была, конечно, согласна с тем, что за старца ей выходить не надо. Ну а то, что леди Сильвина охотно выпихнула бы её за кого угодно – это бесспорно…

И вот они в графском замке. Мачеха так радовалась и сетовала, что не успела сшить новое платье. У Имельды платье было, приготовленное для представления королю в Лире – всякой девушке её положения в определённый срок полагалось приглашение на королевский бал, осенний или зимний, его присылали из Лирского замка.

Прием у графа Диаре был приурочен к визиту короля с королевой, их сопровождала огромная свита – так что тоже получался почти королевский бал. Барон Торери с женой и дочерью поселился в шатре позади замка, потому что гостей было столько, что гостевых покоев всем не досталось. Впрочем, Имельда даже радовалась жизни в шатре. Весь замок был украшен флагами, пахло дымом, жареным мясом и выпечкой. Но самое интересное, конечно, было вечером. Большой зал в замке сверкал огнями, король и королева стояли на возвышении, гости подходили по очереди и кланялись, а толстый герольд громко называл их имена и титулы. Король и королева в ответ наклоняли головы и улыбались, иногда король что-то говорил. Барону Торери с семьей он лишь благожелательно кивнул. Имельда, конечно, с интересом взглянула на короля и королеву, и тут же заметила позади них его… красивого мужчину, на котором её взгляд задержался.

И он, этот мужчина, тоже посмотрел на неё. Пристально. Да-да. Она оба увидели друг друга. Имельда не знала тогда, кто это такой, и, когда они отошли, она тихонько спросила о нём у отца.

– Это герцог Вилль, дочка, – тут же объяснил тот. – Очень важная особа.

Потом начался бал, который открыли король и королева, протанцевав первый танец. Имельда танцевала все танцы. И на эту, третью по счету павану, более быструю, она тоже была уже приглашена, но…

К ним подошел герцог Вилль и попросил разрешения у отца танцевать с Имельдой. И какой-то молодой гвардеец, приглашение которого она уже приняла, поспешно отступил в сторону…

Просто танец. Единственный. Имельда была польщена и волновалась, ей понравилось танцевать с герцогом Виллем. И потом, выходя на середину зала с другими, она наблюдала за ним весь вечер. Дважды он танцевал с женой – она потом узнала, что эта красивая дама его герцогиня, а поначалу её даже не заметила. Остальные танцы – он приглашал дам из окружения короля. Получается, юная дочь барона Торери была единственной из не самой высшей знати, удостоенной внимания герцога Вилля.

На неё смотрели. Благодаря вниманию герцога она тоже привлекла внимание. А сама она даже короля толком не рассмотрела, он показался невзрачным.

– Тебе понравился герцог, – потом заметил отец.

Имельда не решилась признаться, что да, действительно понравился, просто пожала плечами.

– Это ничего. Пробуждение женской природы, как я понимаю, – отец снисходительно усмехнулся. – Однако постарайся выбросить его из головы поскорее. Отнесись к нему, как к одной из картин в галерее, ничего большего он для тебя значить не может.

– Отец, я понимаю. И вовсе он мне не понравился, с чего бы?.. – она почувствовала себя немного виноватой.

Именно немного.

– Значит, мне показалось. Не переживай, никто кроме меня ничего не заметил, – и отец улыбнулся. – Но перестань замечать его. Это будет разумно.

Отец Имельды был наблюдательным, это не стало для неё новостью. И конечно, она вовсе не собиралась переживать из-за того, что герцог Вилль ей не ровня и, главное, женат. Это было вроде игры. Проба чувств. Имельда тогда много танцевала, и всё было замечательно. Но отец отправил их с мачехой в шатёр отдыхать вскоре после полуночи – леди Сильвина второй раз ожидала ребенка, и слишком важна была надежда получить сына…

– Мой дорогой, вы должны устроить дочь в свиту королевы! – заявила мачеха наутро. – Мне кажется, она понравилась её величеству. Пусть служит королеве, и её будущее будет прекрасно устроено!

– Нет, – ответил отец резко. – И всё, дорогая, замолчите об этом!

В том, что касалось Имельды, отец редко соглашался со своей супругой. Практически никогда.

Утром после бала Имельда проснулась и выбралась из постели, как только солнце взошло – она всегда просыпалась рано. Мачеха оставалась в постели подолгу, чуть ли не до полудня, и её запрещалось беспокоить. Это было несложно дома, в Торери, где у Имельды были свои комнаты, и она встречалась с леди Сильвиной только за столом. Тут же, в Диаре, живя с ней в одном шатре, не разбудить её надо было постараться.

Очень тихо Имельда оделась в домашнее платье, которое ещё накануне благоразумно сложила у себя в изголовье, понимая, что будет твориться, когда они вернутся с бала ночью. Так и получилось – леди Сильвина сердилась, их горничная, одна на двоих, сбивалась с ног, свечи все прогорели, слугу отца, который знал, где ящик со свечами, отправили с каким-то поручением…

Конечно, почти в потемках и под вопли мачехи у них получился форменный кавардак. Теперь мачеха и горничная спали – вот и славно. Имельда даже не стала расчесывать волосы, просто пригладила и завязала первой попавшейся лентой. Накануне ей сказали, что в Диаре тоже есть розарий, и ей захотелось на него взглянуть. Именно вот так, пойти самой и взглянуть. Просто прогуляться, потому что сидеть шатре, когда спят и нельзя беспокоить – скучно и незачем.

Она прошла через парк, огибая замок, и почти никого не встретила по дороге – после большого праздника, похоже, даже слуги спали. Ажурная кованая калитка сада была чуть приоткрыта, словно приглашая, а дорожки посыпаны песком и обложены по краям тёсаным камнем. И здесь росли не только розы, а ещё много других растений, кусты и деревья, беседки и несколько арок, и даже красивый каменный грот. Сразу за калиткой Имельда увидела старуху, которая сидела на каменной скамье, сложив руки на коленях и устремив невидящий взгляд куда-то перед собой, и кивала иногда, как будто соглашаясь с невидимым собеседником. Она была просто и аккуратно одета, в хорошо сшитом платье, клетчатом фартуке и вышитой полотняной шапочке. Имельда скорее ожидала встретить садовника, который копался бы в земле, чем вот эту немного странную старую женщину.

– Добрый день, эсса! Скажите, я могу здесь прогуляться? – спросила она на всякий случай.

И старуха кивнула, а потом как-то нарочито принюхалась и снова кивнула. А Имельда пошла по дорожке.

Роз в этом садике было много, Имельда шла и с интересом их рассматривала, иногда трогала и наклоняла цветы, чтобы увидеть их внутри и со всех сторон. Надо сказать, для неё это было интереснее, чем наряды дам на вчерашнем балу. А потом она зашла в грот, решив пройти его насквозь и посмотреть, что там, с той стороны. Отчетливо-громко шумела вода – там есть ручей?

– Ах, милорд, позвольте мне сорвать цветок! Я чувствую, моему платью его не хватает! – пропел позади капризный женский голос.

– Кто же вам запретит, моя дорогая? Позвольте только, я позову садовника! – ответил мужской голос, и Имельда вздрогнула, потому что узнала…

Герцог Вилль. Гулял по саду с какой-то молодой дамой – с герцогиней? Имельда вернулась и выглянула, прячась за стеной грота. Герцог и его спутница, вовсе не герцогиня, стояли сейчас у того же розового куста, у которого недавно задержалась Имельда. На этом кусте раскрылся всего один цветок, и то не до конца, внутри он был оранжево-розовый, как полыхающий закат, и золотисто-желтый по краям лепестков. Имельда полюбовалась им и даже немного позавидовала, у неё не было роз такой окраски. Ещё несколько бутонов раскроются, должно быть, в ближайшие дни.

Она с любопытством рассматривала герцога и его спутницу, хотя, конечно, прекрасно знала, что подглядывать нехорошо, и следовало поклониться и поздороваться, но… Во-первых, она не специально убежала прятаться в гроте, а действительно не видела герцога, во-вторых, его спутница, молодая девушка, была такой нарядной, в красивом шелковом платье и с жемчугом на шее, а Имельду в её простом полотняном платье можно было принять за служанку! И герцог был в парадном костюме и даже с мечом у пояса, как будто он только что вышел из бального зала или занимался чем-то важным – это немного странно спозаранку, конечно, но мало ли у кого какие дела по утрам!

Имельда ещё глубже зарылась в ветки плюща, оплетающие вход в грот…

Девушка в шелке вдруг вскрикнула и заплакала, и принялась скулить и жаловаться – что такое, она укололась? Но ей же не три года, чтобы так себя вести…

– Ах, дорогая Ванелла, роза моя, вы не знали, что у роз есть шипы? Для вас их всегда обрезает садовник? Моя бедняжка! – засмеялся герцог.

Девушка обиженно что-то ответила.

– Я не позволю вас обижать, моя милая. Каждый ваш обидчик будет наказан! – он плавным движением выдернул из ножен меч, замахнулся и… снес прекрасный розовый куст.

Нет, не одним движением, ему пришлось замахнуться ещё раз, а потом ещё. Имельда замерла, не веря своим глазам, сердце её сначала замерло, а потом бешено забилось.

Он сумасшедший? Как он мог так поступить!

Замерев, она смотрела, как он аккуратно протёр меч платком и вернул его в ножны, а потом утешал и уводил свою плачущую «розу».

Да какая она роза, она, она… Слово, достойное выразить негодование, Имельде не пришло в голову, поэтому мысль осталась оборванной.

Она выбежала и приблизилась к поверженному кусту. Куча изломанных веток лежали на дорожке, листья трепетали на ветру, на лепестках и листьях блестела роса… как слёзы. Возможно, куст оправится и отрастёт, если о нём позаботится садовник, ведь корни остались в земле. А может, и нет, пережить такой шок непросто и розовому кусту. Герцог Вилль, он…

Мерзкий урод. Вот, про него она легко нашла слова из глубины души. Да, красивый герцог разонравился Имельде, вот так, разом. И слёзы закипели на глазах.

Мерзкий, мерзкий, он такой мерзкий!

– Вы кто? Фея роз? – вдруг услышала она за спиной.

Та старуха, что сидела у входа, теперь подошла и стояла рядом. Старуха смотрела куда-то в сторону, но говорила она, определённо, с Имельдой.

– Нет, – ответила та, качнув головой. – Я не фея, конечно.

– От вас пахнет, как от феи роз, – строго сказала старуха.

Теперь она повернулась к Имельде, но глаза её явно никого не видели. Она слепая, ну конечно!

– Это розовое масло, эсса, – пояснила Имельда, вытирая слёзы. – Просто розовое масло. Это мои духи…

– А я жду фею роз, – вздохнув, сообщила старуха. – Мне надо у неё кое-что спросить. Я слышу запах зелени. Кто здесь безобразничал? – она подняла ногу, собираясь шагнуть, Имельда успела схватить её за локоть.

– Осторожно, эсса, вы можете уколоться, – пояснила она. – Тут на дорожке колючие ветки. Позвольте, я провожу вас до скамейки?

Старуха кивнула и поспешно отступила. Имельда довела её до скамейки, поддерживая за локоть, и усадила. Спросила:

– Эсса, я могу вам ещё чем-то помочь?

– Дитя мое, когда встретите фею роз, спросите у неё, – попросила старуха, больно сжав руку девушки.

– А что спросить, эсса? – Имельда аккуратно освободила руку.

– Что-нибудь спросите. У фей всегда надо спрашивать. Только вежливо. Если фею обидеть, то беды не оберёшься. Об этом не забывайте. Спросите то, что вам важно, понимаете, дитя моё?

– Хорошо, я спрошу, – пообещала Имельда. – Доброго вам дня, эсса.

Она подумала о том, что старуха, пожалуй, сумасшедшая, и о ней должно быть кому-то известно в замке. Так и оказалось – это была тётка одного из садовников, и она пребывала не в себе уже много лет, целые дни бродила по саду и парку и говорила странные вещи. Больше Имельда её не видела. Но своё обещание запомнила – спросить что-то у феи роз.

Если придется встретить эту таинственную фею – она, конечно, спросит. Постепенно копились вопросы, потом они заменялись другими. Это стало для Имельды вроде её личной, тайной игры – что спросить у феи роз?

Зато сейчас у неё столько вопросов, что она, встретив, фею, не будет знать, о чем спрашивать в первую очередь…

На следующее утро, выйдя из спальни, Имельда не нашла горбуна совсем. Печь была горячей, от вчерашнего подгоревшего пирога осталось немного, зато на столе стояла миска с теплыми лепёшками, накрытая полотенцем. Лежанка за печкой, на которой спал горбун, была застелена одеялом. В доме стояла тишина, а за окном опять сыпался снег, который то и дело принимался кружиться в порывах ветра.

Имельда заглянула в комнату-кабинет, потом поднялась на верхний этаж. Дверь в знахарскую мастерскую на этот раз была закрыта, и в ней торчал ключ. Вчера не было никакого ключа…

Горбун надолго задержался здесь вчера. Но если он решил запереть дверь, то почему не унёс ключ? А если ключ в двери, то зайти можно…

Имельда заглянула во все комнаты, задержалась в комнате с картинами, потому что захотелось рассмотреть их получше, и снова подошла к мастерской. И не без колебаний повернула ключ. Для чего?..

Замок открылся с мягким щелчком, ключ сразу выскользнул из замка и упал на пол. Имельда тут же его подняла, повертела зачем-то в руке – просто небольшой железный ключ с красивой узорной головкой, – и вставила обратно в замок. И вошла.

В этой комнате было чуть теплее, чем в других комнатах наверху. И видно было, чем горбун занимался накануне – он готовил настойку, как, собственно, и обещал Ульве. На столе появились глиняные бутыли, заткнутые деревянными пробками. Остались неубранными весы и каменная ступка, на кожаной подстилке лежали несколько мерных ложек и ножницы, большие и совсем маленькие, тут же – тетрадь в кожаной обложке, с закладкой из красной, уже старой и потрепанной шёлковой ленты. На другом столике, вчера пустом, были оставлены бумага и перо, стояла закрытая крышкой чернильница, на листе бумаги чернела одинокая клякса.

Имельда, зайдя в комнату, ничего не стала трогать, просто огляделась. Что она собиралась увидеть? Да кто знает…

Она вышла из комнаты, плотно прикрыла дверь и хотела повернуть ключ. И замерла, потому что заметила большое овальное пятно на ключе, красное, как кровь. Это пятно появилось, пока она была в комнате – его совершенно точно не было, когда Имельда отпирала замок…

Она выдернула ключ из замка и потерла его рукавом, потом платком – ничего. Пятно не стиралось, не изменялось, оно просто было, как часть ключа. Сначала его не было – а теперь оно было! Имельда слышала, как забилось её сердце, а руки задрожали…

Да, стало страшно. Что бы это могло значить?

А если не вставлять ключ в замок? Забрать с собой, как будто его тут и не было?

А нельзя ли заменить этот ключ на другой? Потому что на прекрасно поняла – пятно на ключе появилось, потому что она отперла эту дверь. Потому что она слышала страшные истории, в которых тоже говорилось о ключе, на котором появилось красное пятно, и это не принесло некоторым любопытным особам ничего хорошего.

Но ведь никто не говорил ей, что в эту комнату нельзя заходить, а ключ торчал в замке, словно приглашая! А вчера не было ключа, и дверь вовсе оставалась незапертой…

Имельда решила ничего не предпринимать. Страшные сказки –– это просто страшные сказки, они придуманы для того, чтобы пугать на ночь глядя. Если горбун спросит у неё про ключ, она просто расскажет, как было дело. Возможно, он скоро вернётся. Или уже вернулся?

Она заперла злосчастную дверь и спустилась в кухню. Приготовила себе молочный чай и позавтракала, запив этим чаем пару лепёшек. Не слишком хотелось есть, но… всё равно. Когда в дверь постучали, она сразу решила, что пришла Ульва – горбун вчера обошёлся без стука и сам открыл дверь. И это на самом деле была Ульва, которая сразу всучила Имельде корзину и отряхнулась от снега – он разлетелся в разные стороны.

–– Ах, эсса, что за погода! – заявила Ульва. – Эсс Каро попросил принести вам кое-что, чтобы вы не скучали. Тут ткань и нитки для вышивки. Вы любите вышивать?

–– Благодарю, не откажусь, – Имельда удивилась такой посылке.

– И ещё там книга, – добавила Ульва. – Книгу передал для вас мой сын. Эсс Каро её когда-то ему подарил. Сын сказал, что там сказки и вам должно понравиться, он-то давно прочёл. Вы ведь умеете читать, да, милая эсса?

– Умею, – с улыбкой подтвердила Имельда. – Прошу, зайдите, позавтракайте со мной. Это вас я должна благодарить за лепёшки?

– Какие пустяки, – махнула рукой Ульва. – Простите, эсса, сегодня у меня дела. А эсс Каро сказал, что вернётся к вечеру!

Она ушла, Имельда заперла за ней дверь. Горбун вернётся к вечеру – что ж, хорошо. Можно вышивать – тоже хорошо. Книга?

Это была старая книга в потёртой тиснёной коже, напечатанная на толстой и гладкой бумаге. Дорогая книга. «Истории дядюшки Сверчка» – прочитала Имельда. Такая же была у них в Торери, но она читала её так давно! А теперь с удовольствием полистает. Но потом, сначала можно посмотреть, что там есть для вышивания…

Когда Имельда нигде не обнаружила пригодные ножницы, она поднялась наверх, снова отперла ту дверь поворотом злосчастного ключа и взяла маленькие острые ножницы со стола горбуна. На ключ посмотрела – пятно на нём никуда не делось. Ну что ж, посмотрим, что будет дальше…

Её страх больше не возвращался. И горбун тоже вечером не вернулся. Имельда ждала его допоздна и заснула, прикорнув на кровати не раздеваясь.

Утром горбуна снова не было. Имельда сразу даже не поняла, появлялся ли он дома вообще. Потом обнаружила на печке кипяток и горшочек со свежей кашей. И на улице снова шёл этот проклятый снег!

Имельда больше не радовалась тому, что мужа нет и никто не посягает на неё ночью. Теперь пришли тревога и раскаяние. Ведь время уходило безвозвратно! Она обязана выполнить условие герцога и спасти отца. Как родить ребенка, если горбун, похоже, её избегает? По какой ещё причине его постоянно нет дома?

Или – чем настолько серьезным он занят, чтобы даже не видеть свою жену?

Красное пятно на ключе всё ещё оставалось без последствий. А изучить кладовку горбуна, наверное, и подавно можно?

Они с горбуном в законном браке – значит, она имеет право на всё в его доме, уж на кладовку уж точно. Он ничего не запретил – значит, так и есть. И надо что-то из посуды разбить…

Кладовкой оказалась холодная комната с полками вдоль стен. Скудный запас продуктов, точнее, всё то, что принесла Ульва, не считая мешочков с мукой и крупой. Немного масла и ветчины, треугольный кусок сыра и несколько яиц! Количество как будто не уменьшилось – что же горбун ест? Он хоть и небольшого роста, однако взрослый мужчина, надо думать! Впрочем, её подгоревший пирог ему как будто понравился.

Имельде не хотелось каши, которую она нашла на печке. Тосты с маслом – это совсем просто. И надо отрезать немного ветчины. Кстати, омлет с ветчиной тоже можно попробовать приготовить, но это потом. Тосты – дело верное, если их не сжечь, конечно...

Скоро на столе появилась тонко нарезанная ветчина, а ломтики хлеба были намазаны маслом и отправились в духовку. Дрова прогорели, Имельда решила постоянно заглядывать в печь, чтобы не проморгать свою стряпню. Чуть было этого не случилось. Но…

Когда в дверь постучали и это оказалась Ульва, опять с корзинкой в руках, отлично запеченные тосты уже стояли на столе, а Имельда заканчивала готовить чай.

– Прошу вас, эсса Ульва, позавтракайте со мной! – пригласила Имельда.

Ульва на этот раз не стала отказываться. Она сняла и повесила плащ, и извлекла из корзинки кувшинчик свежего молока и половину большого круглого хлеба.

– Вот, эсса Имельда. Как у вас дела? Ах, вы же новобрачная, это такое счастливое время. Я с мужем была такой счастливой сразу после свадьбы. Как у вас тут вкусно пахнет! – она села к столу.

Имельда налила молочный чай в две чашки, а себе плеснула немного молока отдельно, в другую чашку – попробовать. Да, свежее, вкусное. И хлеб, должно быть, испечён этой же ночью, он свежий и вкусно пахнет.

Это значит, что там, за дверью, на завешенных надоевшей снежной пеленой улицах, текла жизнь – пекли хлеб, продавали молоко, и, должно быть, происходило множество других вещей. А Имельда жила так, словно жизни не было – метель, запертая дверь на незнакомую улицу, чужой дом, муж, который не муж. Да она даже взглядом с ним избегала встречаться! Кажется, её жизнь закончилась с венчанием в Храме, то есть прежняя жизнь эссины Торери закончилась, а другая пока так и не началась…

Тосты получились вкусные. Хоть с чем-то можно было себя поздравить.

– Как себя чувствует Керс, эсса Ульва? Ему лучше?

– Всё хорошо! Сосед, торговец дровами, взял его на работу. Мой мальчик отлично управляется с топором. Дрова ходовой товар, а уж перед Новогодьем и подавно, можно заработать, – закивала Ульва и взяла следующий тост. – Эсс Каро предлагал отправить его учиться, хотел заплатить за учёбу, но мой муж не позволил. Что ж, может, это к лучшему! Страшно отправлять сына далеко! Всё время боюсь, что один из припадков убьёт его, потому что никто не сумеет помочь, и эсса Каро не будет рядом. Я сама иногда не знаю, как унять припадок, а ведь это мой сын! Муж сердится, что я родила больного! – её глаза налились слезами. – А ведь не будь муж таким злым, припадков у мальчика было бы меньше. Эликсир, конечно, помогает. Эсс Каро считает, что со временем Керс перерастёт болезнь. Ах, помоги нам Ясное Пламя!

– Пусть так и будет, эсса Ульва, – пожелала Имельда.

Она с удивлением отметила, что горбун собирался оплатить учёбу соседскому мальчику. Учиться – недешево. Но ведь он сам учился, и его отец мог платить…

– Мой…Каро всегда возвращался домой поздно? – спросила она, в надежде услышать ещё что-нибудь интересное про горбуна.

Услышала.

– Он часто ночует в госпитале. С тех пор, как его построили, – сообщила Ульва. – Это при монастыре Чёрных Журавлей, на западном краю Лира. Раньше там был маленький лекарский дом, где лечили всех. А теперь построили другой, побольше. Эсс Каро ведь лекарь, только в гильдию вступить не может. А лечить бедняков не запрещено. Но теперь-то, раз женился, мог бы с женой подольше быть! Но говорите мне, что он до самой ночи не возвращается, – она сделала большие глаза.

– Нет, что вы, всё хорошо, – с улыбкой заверила Имельда. – Мы приятно проводим вечера.

– Вот и хорошо! Когда бы радоваться, как не в молодости, когда еще детишек не родили! – Ульва тоже заулыбалась. – Наслаждайтесь, это время чудесное! Хотя, эсса Дьют всегда была довольная, всегда радостная. Это потому что папаша Дьют добрый был человек. И ласковый к ней всегда. И подарки дарил. Наверное, и эсс Каро будет такой. Он же своего отца сын!

Имельда с улыбкой кивнула, опять усомнившись, что королевским палачом Лира может быть такой уж добряк. Хотя, он любил жену – почему бы и нет?

– Добрый был человек, – повторила Ульва, словно чувствуя её сомнения. – Собак раненых тоже подбирал и лечил, и не раз. У него были искусные руки, умел и лечить, и выхаживать, и собаки его любили, и лошади. Спасибо за угощение, эсса Имельда. А позволите-ка на ваше рукоделие взглянуть?

Имельда, конечно, позволила. Аккуратная вышивка Ульву впечатлила, она её рассмотрела со всех сторон, покачала головой и поцокала языком. На прощание сказала:

– Я вот что вспомнила: у эссы Дьют была тетрадь, с рецептами разной стряпни. Вы спросите у мужа, или сами поищите. Дочек она заставила для себя заново переписать, так что старая тетрадь где-то тут. Поищете?

– Поищу, непременно, – пообещала Имельда.

Воистину Ульва – клад ценных знаний. Может быть, у Имельды и с самим горбуном получится разговаривать?

Его зовут Каро Дьют. Каро, Каро…

Кстати, это полное имя? Как будто не совсем…

День получился долгий. Имельда вышивала, читала, потом опять вышивала, осмотрела книжные полки в кабинете на нижнем этаже. Там нашлись книги по медицине, про соколиную и псовую охоту, про устройство водяных и ветряных мельниц – разнообразные были интересы у королевских палачей города Лира! Кстати, тетради эссы Дьют с кулинарными рецептами там не было.

Этим вечером она подогрела немного воды и вымылась – ах, принять бы ванну! С розовым маслом. Бессовестная мечта! Хотя бы просто ванну. Волосы расчёсывала особенно долго, отчего они распушились и стали гладкими. А потом она просто сидела у печки, решив дождаться горбуна во что бы то ни стало.

Дождалась.

Она, оказывается, задремала, но вздрогнула от слабого скрипа дверной задвижки. И он вошёл, отряхиваясь от снега. Горбун.

Каро Дьют, её муж. Снял плащ, и посмотрел на неё исподлобья, с удивлением.

– Леди, почему вы не спите?

Ага, она снова леди.

– Добрый вечер, Каро, – сказала она, вставая ему навстречу.

Надо же, могла ведь уснуть у печки на скамеечке. А он замер, и его взгляд стал ещё более удивлённым.

– Как жаль, что ты так поздно возвращаешься, – сказала она.

– У меня много работы, леди. Ложитесь спать, уже пора, – его голос дрогнул.

– Нет, Каро. Мы не должны… – начала она и осеклась. – Мы должны…

Он ждал, смотрел на неё, его взгляд становился всё тяжелее.

– Может быть, мы выпьем чаю? И есть запечённый хлеб, – нашлась она.

– Благодарю, я не голоден, – он качнул головой. – Доброй ночи, леди. Ложитесь спать.

– Нет! – она шагнула к нему. – Пожалуйста…

Как сказать мужчине, что ему следует выполнить супружеский долг? Пламя Ясное, да как же сказать?..

– Вы можете… посидеть со мной? – запинаясь, попросила она.

– Хорошо, – согласился горбун, подвинул другую скамеечку к печке и сел.

Между ними осталось расстояние в верных три-четыре шага. Она поглядывала на него искоса, он смотрел в сторону. Сказал, не поворачивая головы:

– Я понимаю, что тут невесело. Чего бы вам хотелось? Чего не хватает? Я сам не догадаюсь, Ульва тоже. Скажите ей завтра, что нужно.

– Мне ничего не нужно. Меня зовут Имельда. Просто Имельда. В первый день вы начали так ко мне обращаться, а что случилось потом?

– Потом я понял, что забылся. Вы не можете быть для меня просто Имельдой. Невозможная вещь.

– Да какая разница, просто Имельда я или не просто! – воскликнула она. – Мы обвенчаны в Храме. Мы должны… сделать то, что нужно сделать, чтобы родился ребенок. Мне очень нужен ребенок, вы же это знаете! Мы должны… выполнить супружеский долг! И если вы дадите мне того эликсира, чтобы я не волновалась, и простите меня, прошу вас, но я волнуюсь! Тогда будет совсем хорошо, – вот, она это сказала и улыбнулась Каро.

Не так это и трудно, оказывается.

– Как вы себе это представляете… Имельда? – спросил он глухо.

– Простите?

– Супружеский долг. Мы должны. Что мы будем делать, выполняя этот долг?

– Но… вы что, смеетесь надо мной? – она растерялась. – Вы знаете это лучше меня. Мы женаты, и мы должны… – она подумала, что в конце концов позорно расплачется. – Это мужчины должны знать и… делать! Так положено, разве нет?

Зато горбун теперь посмотрел прямо на неё.

– Имельда. Вы ни разу, слышите, ни разу не взглянули на меня без отвращения. Так что вы предлагаете? Я должен вас изнасиловать? А прежде напоить эликсиром, чтобы вам было не слишком больно и противно? Вы вытерпите это надругательство над собой ради благой цели? Ради отца. Я помню.

– Что?.. – она широко раскрыла глаза. – Что вы говорите?!

– Правду. Вас вынудили выйти замуж. Я вам мерзок. Вы просите у меня… я вам только что объяснил, что именно. Зачем?

– Нет, милорд! Каро... Это неправда. Всё не так, – пробормотала она и обхватила себя руками, словно от печки вдруг потянуло холодом.

– Всё так, – повторил он. – И я не умею насиловать трупы, уж простите. Не имею такой склонности.

– Что?! Не говорите так, прошу! – прошептала она, потому что это было уже слишком!

Все люди в конце концов вступают в брак. И, кажется, супружеский долг мужчинам нравится! Она слышала об этом не раз.

Так в чем дело?

– Как мне не говорить? Вы будете страдать, но хотели бы на время стать бесчувственной. Так будет лучше, но если нет, то согласны и потерпеть? Вы меня переоценили. Я не смогу.

–Это наш долг, раз мы женаты. Наш брак должен быть настоящим, я же объясняла, – упрямо повторила она, уже понимая, что этот разговор не стоит продолжать.

Но она должна получить ребенка! Она ради этого вышла замуж за горбуна, в конце концов! Спросила его звенящим от волнения голосом:

– Я вам не нравлюсь? В этом всё дело, да?

И тогда он засмеялся, закрыв лицо руками. Отсмеявшись, произнес:

– Имельда, не нужно совершать то, что будет невозможно исправить. Через три месяца вы попросите развод и получите его. Я не трону вас, и прекратите эти разговоры о супружеском долге. Я ничего не задолжал ни вам, ни герцогу Виллю. И вашему отцу тоже ничего.

– Я всё-таки вам не нравлюсь, – добавила она упрямо, ничуть не веря собственным словам. – Дело в том, что я вам не нравлюсь. Да?

Просто она весь день собиралась осуществить задуманное. Но столкнуться с таким отказом?

– Ладно, признаюсь, – кивнул он. – Вы мне не нравитесь. Совершенно. Будь оно иначе, я отдал бы вам все долги сразу после венчания. Вот вы и вытащили из меня правду. Будь вы мужчиной, могли бы служить дознавателем в Тайном совете.

Горбун встал и принялся наливать себе чай. Его рука дернулась, вода пролилась на плиту и зашипела.

– Я хотел сказать, Имельда, – заговорил он уже другим тоном. – Подождите немного, я сам узнаю про вашего отца. Может, и поговорить с ним смогу. У меня есть, кого попросить, но придётся подождать. Понимаете меня?

Она не поверила, но кивнула.

– Доброй ночи, Каро.

Встала и ушла в спальню.

Вот что это сейчас было? И как такое могло получиться вообще?!

Она долго ворочалась и заснула только под утро. На душе было горько, не потому, что горбун её отверг, а потому что у неё не получилось. Ведь ей поначалу и в голову не пришло, что дело может сорваться по такой причине. Из-за того, что он не захочет! Потому что никому не должен.

Не должен?..

Но недаром ведь супружеский долг так называется. Это – долг! Ради него даются клятвы в Храме. Ей, например, казалось, что, выйдя замуж в Храме, она должна… это! И что получается?

Горбун отказался сделать их брак действительным, хотя это нужно, чтобы вытащить её отца из королевской тюрьмы. Впрочем, это было бы только начало. Имельда знала, конечно, что ребенка женщине удаётся заполучить не с первого раза. А потом ребенка придется вынашивать девять месяцев, а это значит, что дело, за которое Имельда взялась, займет девять месяцев самое малое.

Девять месяцев, или год, или больше? Отец так хотел сына, но леди Сильвина родила их первого ребенка, сестру Имельды, примерно через три года после своего появления в Торери. Значит, она заполучила ребенка через два года с небольшим.

Два года! Слишком долго. Лучше надеяться на девять месяцев или около того.

А ночью закончилась метель, и теперь выглянуло солнце. Небо было дивно голубым, снег – белым и свежим, и даже сам воздух, если присмотреться, искрился в солнечном свете. И как же всё было замечательно, там, за окном! От этой картины и на душе у Имельды стало гораздо лучше.

Ещё ничего не закончилось, верно? Напротив, они только начали. Она еще уговорит Каро сделать то, что нравится всём мужчинам. Нравится настолько, что они, кажется, на многое из-за этого готовы. Но неплохо было бы сначала самой разобраться в тонкостях! Всё же у Имельды были очень смутные представления об этой стороне жизни. Просто спать в одной постели – этого ведь недостаточно? А что надо делать? Целоваться ведь тоже недостаточно? Чтобы получился ребенок, который получит кровь и плоть обоих родителей, как именно всё должно соединиться и смешаться? Где?..

Любовь? О да, конечно. Про это рассказывают сказки и поют песни. Но любовь к мужу, как понимала Имельда – всего лишь дополнительная приятность, которая мало кому достаётся. Всё прекрасно получается и без любви.

Пламя, ну почему так сложно?!

Идею поговорить с Ульвой она отмела. Ульва ведь и мысли не допускает, что Имельда с горбуном до сих пор не… сблизились, назовём это так, потому что от слов «супружеский долг», она чувствовала нечто, похожее на зуд в конечностях. Короче говоря, ей казалось неловко обращаться к Ульве. А вот если попросить объяснений у леди Сильвины?

В конце концов, это, кажется, обязанность леди Сильвины как мачехи. И она сама должна быть заинтересована в том, чтобы падчерица выполнила условие герцога. Леди Сильвина, правда, не знает про эту часть условия – про ребенка. Имельда ей и не скажет. Наверное – не скажет. А зачем?

Какая, собственно, разница, узнает мачеха или нет. Пусть объяснит нужное.

«Что мы будем делать, выполняя этот долг?» – спросил её Каро. Он так спросил, что Имельде показалось – она просила его о чем-то странном и невозможном.

Она смотрит с отвращением? Ну да, он ей не приятен. Говоря точнее, он настолько не похож на человека, который мог бы быть мужем Имельды Торери, которого она иногда осторожно рисовала в своём воображении, что для неё это по-прежнему потрясение.

Но они же обвенчались и поклялись! Если даны клятвы, все прочие доводы уже не важны!

Имельда наскоро привела себя в порядок и вышла из спальни. Горбун, конечно, уже сбежал, а дверь была заперта изнутри – не удивительно, раз Каро легко управляет внутренней задвижкой, находясь снаружи.

Вот именно, его способности! У него есть колдовской дар. Интересно, что ещё он умеет делать с помощью дара?

Как и вчера, она приготовила тосты и чай. И пришла Ульва с корзинкой. О Пламя, да у них каждый день одно и то же: Каро нет дома, и приходит Ульва. Имельда была рада и опять пригласила её позавтракать, и разлила чай на двоих. В корзинке Ульва принесла на этот раз клубки шерсти и чулочные спицы. А это неплохо, Имельда вязать умела и даже охотно делала это долгими зимними вечерами – для вязания нужно меньше света, чем, к примеру, для вышивания и чтения.

– Эсса Ульва, подскажите, где мне нанять карету? – спросила она. – Хочу ненадолго съездить в гости.

– Ну конечно, я сама отведу вас, – сразу согласилась та. – Это в конце улицы, надо спросить у лавочника. Наверное, хотите навестить матушку?

Эта Ульва такая догадливая…

– Да-да, я вернусь до обеда.