Стерва. Обольщение

– Умоляю, милорд, возьмите меня с собой!..

 Голос дрогнул сам, даже стараться не пришлось, а полушёпот, которым я это произнесла, был полон отчаяния.

 Он обернулся.

 Тусклый свет растущей луны упал на его лицо, и на долю секунды я испугалась, что совершила ошибку. Не стоило, быть может, бросать такую просьбу в спину этому человеку, но услышав от старой Магды, что он собирается покинуть деревню немедленно, не дожидаясь рассвета, я побоялась не успеть.

 Если он откажет…

 – Вы даже не знаете, куда я направляюсь, мадам Мелания. Но хотите последовать за мной? – он сделал шаг назад, приблизился ко мне настолько, чтобы нам обоим не пришлось говорить громче.

 Внутренне я возликовала, потому что это не было однозначным «нет».

 Ещё не согласие, но уже не отказ.

 На таком расстоянии стало заметно, что за четыре дня, проведённых здесь, он сильно осунулся, а под глазами, цвет которых мне до сих пор не удалось рассмотреть, залегли тени, ставшие ещё чернее, чем его дорожный плащ.

 – О, нет-нет, я совсем не это имела в виду! – я быстро сглотнула и тут же напомнила себе, что не стоит переигрывать. – Я вовсе не собираюсь навязываться вам! Просто…

 Решив, что обязательно напрошусь ему в попутчицы, я с десяток раз мысленно отрепетировала свою речь, но теперь все слова, как назло, куда-то подевались. 

 – Понимаете ли, – он терпеливо ждал и внимательно слушал, и я начала с начала. – Я давно хочу покинуть эти края, но путешествовать одной мне страшно. Вы много странствуете, и я прошу лишь о возможности пойти вместе с вами, пока не найду место, где могла бы осесть. Клянусь, барон, я не стану вам мешать!

 Обращение по титулу оказалось, по всей видимости, лишним, потому что он едва заметно скривился и покачал головой.

 Я чувствовала, что он мне не верит.

 Я и сама не поверила бы себе, но убедить его в своей искренности мне нужно было во что бы то ни стало.

 Пусть четыре бесконечно тяжёлых дня, проведённые в борьбе с неизвестной и опасной хворобой, охватившей деревню, и не сблизили нас, но давали мне некоторое право его попросить. Или всего лишь надежду на это…

 Так, или иначе, барон Монтейн, чьё имя произносили вполголоса с затаённым восторгом или суеверным ужасом, взялся нам помочь, когда Старейшина обратился к нему. 

 Кто-то счёл, что сам Создатель привёл этого человека в наши края именно в такой час. 

 Другие полагали, что обращаться к колдуну, даже если болеют дети, – смертный грех. 

 Мнение молодой травницы никогда не стало бы решающим, будь у людей другая надежда на спасение, но в этот раз они ко мне прислушались.

 Только что на моих глазах он взял лишь половину из обещанных ему денег, и я могла наблюдать, каким отстранённым становился его взгляд по мере того, как наш Старейшина, угрюмый, резкий, даже на меня глядящий с неприязнью и недоверием Ален, кланялся ему в пояс. 

 Барону было настолько неловко и неприятно на это смотреть, что его стыд за Алёна я чувствовала кожей, и где-то в глубине моей души рождалось незамысловатое, но такое человеческое злорадство. 

 Вильгельм Монтейн мог быть достаточно мудр для того, чтобы принимать людскую глупость и мелочность как данность. Я же на подобное претендовать не собиралась. 

 Однако теперь барон продолжал хмуриться.

 Он наверняка взвешивал риски и искал возможный подвох, и мне оставалось только смотреть на него с тоской и надеждой. А ещё не пропустить момент, когда – возможно! – придётся заплакать. Если я понимала хоть что-нибудь, он был из тех мужчин, кто не выносит женских и детских слёз, а к мужским относится с пониманием. 

 – Я не делаю долгих остановок и далеко не всегда ночую на постоялых дворах. Нередко приходится довольствоваться чужими амбарами или спать под открытым небом, – заговорив, Монтейн скорее начал раздумывать вслух. – В дороге всегда может случиться что-то непредвиденное. Похожее на мой визит сюда. Таким, как я, рады далеко не везде, поэтому с едой тоже может быть скудно. Вы уверены, что хотите иметь такого попутчика, мадам Мелания? 

 Он обращался ко мне по-настоящему уважительно, без издёвки и снисхождения, и это, чёрт возьми, подкупало. Заведомо зная, что я ему не ровня, этот человек полагал, что я достойна уважения, потому что успевала вовремя подносить ему отвар для больных или чай, потому что о себе он, занявшись делом, забывал. 

 И, что было гораздо важнее, он не пытался меня отговорить, лишь обрисовывал перспективы. 

 Старательно закивав, я всё же сделала ещё один осторожный шаг к нему, наконец переступая порог дома Алена, из которого выбежала вслед за уходящим в ночь бароном. 

 – Я неприхотлива. К тому же вам не придётся заботиться обо мне. У меня есть деньги и лошадь, я сама буду заботиться о себе. Если захотите, могу развлечь вас разговором в пути. 

 Вот теперь пришло время для быстрой и чуть смущённой, трогательно усталой улыбки. Она должна была сработать не хуже слёз. 

 Монтейн кивнул, не глядя на меня, и провёл рукой по своему подбородку, как человек, привыкший носить бородку и сбривший её совсем недавно. 

 Абсолютно не ко времени и не к месту я подумала, что она, должно быть, делала его сильно старше. 

 – Хорошо. Я вас предупредил. Сколько времени вам потребуется, чтобы собраться? Я не хотел бы задерживаться здесь надолго. 

 Он произнёс это спокойно, но я даже слишком хорошо знала, как сильно он устал. 

 Предложение Алена остаться хотя бы до утра и поспать с комфортом он отверг так же, как его раболепствующую благодарность. 

 – Я тоже хотела бы уехать как можно скорее, – выговорив это так поспешно, как только могла, я решительно кивнула, подтверждая свои слова. – У меня немного вещей, которые я хотела бы взять с собой, и они уже собраны. Если вы согласны, подождите меня четверть часа у старого дуба на окраине. Я только заберу свои вещи и лошадь и закрою дом. 

 Сейчас, именно сейчас от него требовалось однозначное согласие, и барон всё-таки вскинул на меня взгляд. Тёмный от усталости и всего, что успел повидать, обжигающий и цепкий, но совсем не злой или презрительный взгляд. 

 – Будь по-вашему. Я буду ждать вас полчаса. 

 Едва не бросившись ему на шею от радости, я закивала снова и развернулась, чтобы удалиться почти бегом. 

 Собранная сумка и правда ждала меня прямо у двери, но я всё равно в последний раз окинула свой дом взглядом, удостоверяясь в том, что ничего не забыла и ничего больше не хочу забрать. 

 Мой родной дом, в котором я планировала провести всю жизнь… 

 Беспокоиться следовало не об этом, а о том, как бы барон не передумал. Едва ли он дал слово лишь для того, чтобы отвязаться от меня, но я всё равно отчаянно спешила. 

 Ехать верхом по тёмной улице, будить спящих и привлекать к себе внимание не способных уснуть после пережитого ужаса людей, не стоило, поэтому Красавицу я просто повела за собой. 

 К счастью, Монтейн ждал там, где мы условились. Почти скрытый ночной темнотой, он стоял спиной к деревне, как будто окончательно потеряв к ней интерес, и смотрел на уходящую вдаль дорогу. 

 Я немного сбавила шаг, в очередной раз задумавшись о том, сколько же ему на самом деле лет. 

 Со стороны, ночью, после нескольких непростых дней казалось, что хорошо за сорок. 

 Вблизи он выглядел не старше тридцати. 

 Суеверные крестьяне, которым доводилось видеть, как он пускает в ход свою силу, чтобы им же помочь, шептались, что он вовсе не человек, и живёт на свете не первое столетие. 

 Любопытно, как я стану выкручиваться, если последнее окажется правдой? 

 Красавица тихонько заржала, не одобряя мои мысли, и я погладила её по гриве, прежде чем подойти к барону. 

 – Я готова, милорд. 

 Он развернулся, окинул нас обеих долгим взглядом. 

 – У вас очень красивая лошадь. А меня зовут Вильгельм. 

 – Я думала, что обращаться к вам по имени мне не пристало, – я погладила кобылу снова. – Да, я так её и назвала. Красавица. 

 Лошадь досталась мне случайная. Светло-серая, изящная, гордая, она больше никому не понадобилась. Из-за больших рыжих пятен с обеих сторон на крупе владелец лошади счёл её испорченной и нечистой и собирался прикончить, но потом с облегчением выменял её мне на травяной чай для мужской силы. 

 – Вы первый, кому она понравилась. 

 Донимать его разговорами сейчас наверняка не следовало, но отчего-то я не смогла ему об этом не сказать. 

 Монтейн тихо и невесело хмыкнул и придержал Красавицу, чтобы мне удобнее было сесть на неё. 

 – Я заметил, что местные жители обделены вкусом. Не в обиду, мадам Мелания. 

 Смех мог выдать меня с головой, поэтому я обошлась короткой, но искренней улыбкой:

 – Моя очередь соглашаться с вами. 

 Он не ответил, отделался вежливым кивком и красиво взлетел в седло. 

 Наше общее сдержанное нетерпение разливалось в воздухе, делало его более густым и плотным, и я задержала дыхание, трогаясь с места. 

 Наконец-то.

 Полгода в неизвестности, привычка оглядываться на каждый скрип дверной петли и пугаться каждой тени. 

 Полгода в ожидании шанса убраться отсюда. 

 Полгода шальной и отчаянной надежды встретить того, кто мог бы стать мне попутчиком. Того, рядом с кем я могла бы затеряться, стать незаметной. Человека, на которого мало кому вздумается смотреть слишком пристально. 

 Барон Вильгельм Монтейн был идеален. О таком спутнике, как он, я могла только мечтать. 

 Когда он тронулся с места, я направила Красавицу вслед за ним, всё ещё обмирая, всё ещё боясь, что он остановится и скажет, что… передумал? Что ему не нужна такая обуза, как чужой человек рядом? 

 Но барон молчал. 

 Казалось, он вовсе забыл обо мне, погрузившись в свои мысли. Я же постаралась о себе не напоминать, немного отстала от него, размышляя о том, что заставляло его так спешить, скитаясь по свету. 

 Ночевать в доме Алена не осталась бы и я сама, да и немногие крестьяне захотели бы дать ему приют – их собственные спасённые жизни и жизни их детей были такой малостью в сравнении с возможностью согрешить, приняв у себя колдуна. 

 Однако Монтейн торопился. Как будто кто-то ждал его там, вдалеке, либо, напротив, что-то гнало его в дорогу. 

 Впервые я услышала о нём год назад. Один из деревенских парней ездил на зиму на заработки в город, а после развлекал всех небылицами, весёлыми и страшными историями. 

 «Говорят, что этот человек знатен, но живёт как солдат, а в его ладонях горит белое пламя. Он постоянно в пути, но никто не знает, куда и зачем он едет. Он умеет лечить и прогонять зло, но никогда и никому не сделал зла сам. Я слышал, как старухи шептались о том, что он кого-то убил. Многих убил. И теперь искупает свои грехи, потому что не может умереть, Создатель не принимает его душу», – рассказывал он нам. 

 В те дни я ещё жила восхитительно беззаботно, и после посиделок с Мигелем всю ночь вертелась с боку на бок, не в силах уснуть. Так сильно впечатлила меня сказка о Чёрном Бароне. 

 Куда он идёт и откуда? 

 Зачем помогает людям? 

 Почему берёт деньги, но не принимает в уплату еду и благосклонность женщин? 

 Причина могла быть любой, и тогда я не исключала, что старухи, которых наслушался Мигель, были недалеки от истины, но стоило мне увидеть Монтейна… 

 Я поняла, что это не так. На нём не было печати чужой смерти и причинённых забавы ради страданий. 

 И вместе с тем от него исходило нечто темное, притягательное, заставляющее всё моё естество откликаться и тянуться к нему в попытке… 

 Я сама не знала, чего. Но мне было спокойно с ним рядом. Как будто он мог защитить меня и укрыть ото всех страхов самим фактом своего присутствия поблизости. 

 Деревня, в которой я родилась и которую прежде покидала лишь для того, чтобы съездить в город с матерью, не смогла подарить мне даже бледного подобия этого чувства. Если бы что-то случилось со мной, я не стала бы звать на помощь никого из этих людей. Отчасти, потому что обрекла бы тем самым их на верную смерть в борьбе с неравной им силой. Преимущественно – потому что знала: никто из них за меня не заступится. Принимая лечение из моих рук, как должное, они полагали меня хуже себя самих, а мать ещё в раннем детстве научила меня с ними не спорить. 

 – Вас мучает совесть, потому что вы оставляете их? 

 Не ожидая, что барон заговорит со мной первым, я вздрогнула и вскинула голову. 

 Оказалось, он немного осадил коня, чтобы мы могли ехать вровень, и смотрел на меня внимательно, будто его в самом деле интересовал ответ. 

 Я пожала плечами, подбирая слова. 

 Он кивнул, готовый довольствоваться этими. 

 – Как я понял, нормального врача здесь нет? 

 Молчать было глупо, и я пожала плечами снова:

 – Мэтр Ланг неплохой человек, но вы сами видели, он стар. А здесь очень давно никто не болел ничем, кроме простуды. 

 Болезнь, пришедшая в деревню пару недель назад, была страшной. У подхвативших её начинался жар, несчастные бредили, а их тела покрывались чудовищными наростами. Несмотря на то, что от неизвестного недуга никто не умер, люди были напуганы, и только слух о том, что загадочный барон Монтейт расположился на постоялом дворе поблизости, вселил в некоторых надежду. 

 Он не просто согласился помочь. Видя бессилие местного подслеповатого врача, – а по правде, сгорбленного и дрожащего старика, – и мою беспомощность, он не прогнал меня. Напротив, оставил при себе в качестве помощницы. Однако, даже изучая травы и умея договариваться с ними с малых лет, я так и не смогла понять, что именно он делал, для чего просил приготовить тот или иной состав. Интуиция подсказывала, что они были и вовсе не нужны ему для работы, но подчёркивали мою значимость в глазах людей – едва ли такой человек, как барон Монтейн мог не заметить, как они относятся ко мне.

 Относились.

 Все эти люди вместе с их презрением и недоверием уже стали моим прошлым, и с каждым шагом Красавицы я всё больше сомневалась в том, что захочу однажды сюда вернуться.

 – А меж тем, вы могли бы им помочь. Если бы захотели, – Монтейн произнёс это задумчиво, чуть слышно.

 И тем самым вызвал у меня вполне искреннюю улыбку:

 – Я помогла им, когда настояла на необходимости обратиться к вам. Есть вещи, с которыми не может справиться травница.

 Он хмыкнул негромко, но очень выразительно.

 – Вы полагаете, что дальше они справятся сами?

 Это был хороший вопрос. 

 Вопрос, который должен был бы поставить меня в неловкое положение, если бы я не была к нему готова.

 – Лечение всегда проще принимать от того, кому веришь. Моей бабке они верили. Матери тоже. Полгода назад её не стало, а я для них оказалась…

 – Чересчур молоды? – он бросил на меня ещё один взгляд, и мне показалось, что глаза его весело блестят.

 – Да, – я ответила правду, не пытаясь улыбнуться в ответ. – Думаю, дело в обычном недоверии к той, кого они видели в роли ученицы. Люди глупы, барон, вам ли не знать? Они полагают, что мы рождаемся, зная и умея всё на свете. Если они не нуждаются во мне, я не вижу смысла обременять их своим присутствием.

 Монтейн не ответил сразу, но медленно покачал головой, словно что-то понял для себя, и это понимание по-настоящему его удивило.

 – В таком случае я желаю вам счастливого пути, мадам Мелания. К утру мы будем на постоялом дворе. Сможем хорошо пообедать, принять ванну и выспаться. Силы нам ещё понадобятся.

 Это «нам» отозвалось в груди непривычным щемящим теплом.

 – Это было бы замечательно.

 Отдохнуть хотя бы несколько часов, не тревожась ни о чем, мне хотелось немыслимо, и важно было этого не показать.

 Монтейн немного подогнал лошадь, чтобы мы оба поехали быстрее.

 В лесу, через который пролегала уводящая от деревни прочь дорога, стояла тишина, только где-то в его глубине ухали совы.

 Я знала, что оборачиваться через левое плечо – плохая примета, но всё равно обернулась. Бросила последний взгляд на некогда свою деревню, потому что теперь, когда барон согласился взять меня с собой, всё связанное с ней было мне почти не страшно.

Постоялый двор показался впереди на рассвете. Дремавший, как мне казалось, в седле Монтейн вскинул голову, коротко кивнул мне, и мы, не сговариваясь, вслух, пустили коней в галоп. 

К моменту, когда я спешилась, от такой езды ныло всё тело – время от времени я садилась на Красавицу, чтобы пронестись по окрестным лугам, но никогда не делала этого, устав так сильно. 

Впрочем, жаловаться на что-то было бы грешно – я могла вдыхать свежий воздух полной грудью и не волноваться о том, что именно мне нужно предпринять сегодня, чтобы прожить спокойно ещё один день. 

– Позаботьтесь о лошадях, я пока сниму комнаты, – барон бросил мне поводья и ушёл так быстро, что я не успела ни возразить, ни согласиться. 

Как ни странно, отторжения к нему у меня после этого не возникло. 

Договариваясь с конюхом и поглаживая по гривам внезапно занервничавшую Красавицу и коня Монтейна, имя которого не удосужилась узнать, я думала о том, насколько моему спутнику на самом деле в тягость моё присутствие. 

Судя по его манере говорить и держаться, он не привык оглядываться на кого бы то ни было. 

Всегда один и сам по себе. 

Он и в деревне был немногословен, отвечал преимущественно «да» или «нет», а свои потребности формулировал очень коротко и ёмко. В первый день мне даже показалось, что он отвык говорить с людьми. Или вовсе никогда не привыкал.

Несмотря на то, что час был ранний, в трактире уже начали собираться желающие позавтракать – деловитые краснолицые женщины и хмурые мужчины, одинокие путники и целые семьи. 

Я остановилась, отыскивая взглядом Монтейна. Волноваться о том, что могу встретить тут знакомых, было уже поздно – даже если и так, откладывать отъезд было немыслимо. 

– Ваш ключ, мадам Мелания, – барон появился будто из воздуха. 

Я вздрогнула, разворачиваясь к нему, и задела его плечом. 

– Простите. 

Дыхание постыдно сорвалось, а ведь в эту минуту бояться мне было совершенно нечего. 

Благо, мой спутник этого не заметил. 

– Вы не знаете, что здесь происходит? – отдав мне ключ, он бросил быстрый взгляд по сторонам. 

Монтейн выглядел спокойным, выражение его лица не изменилось, но я чувствовала, что оживление, царящее здесь, ему досаждает. 

– Последняя летняя ярмарка в городе. В августе крестьяне съезжаются на неё изо всех окрестных деревень. 

– Значит, дальше будет ещё хуже, – он кивнул, не глядя на меня и настолько серьёзно, что я не выдержала, засмеялась. 

– Зато в городе, если вы пожелаете туда заехать, до вас никому не будет дела. Если, конечно, не считать местных торговцев, местных воров и продажных женщин. 

– Думаете, у кого-то из них я могу вызвать интерес? 

Барон вскинул голову так резко и посмотрел так пристально, что веселиться мне отчего-то расхотелось. 

– Уверена, что у всех. 

Я сама не понимала, почему, но для того, чтобы произнести это ровно и в меру беззаботно, мне пришлось приложить все силы. 

Монтейн продолжал смотреть. Любопытно, мог ли он увидеть больше, чем я хотела бы показать ему? 

– Для вас принесут воду. А потом обед. Если я вам понадоблюсь, моя дверь напротив, – сам же Монтейн кивнул так, словно ничего не было. 

Ни этого пристального взгляда, ни странной интонации, ни странного, ни на что не похожего чувства, как будто я падала в бездну. 

Ещё раз кивнув мне, он повернулся и скрылся из вида быстрее, чем я успела опомниться, и мне оставалось только сделать то, что он сказал – подняться наверх и привести себя в порядок. 

Благо для этого у меня были все возможности. 

Воды оказалось не просто вдоволь. Мне принесли так много, что можно было не ограничиваться несколькими ковшиками, вылитыми на себя, а лечь в настоящую ванну. 

В деревне я редко позволяла себе подобное – носить полные вёдра было тяжело, а мнение деревенских женщин о том, что от физического труда ничего мне не сделается, меня волновало мало. 

Прежде чем раздеться, я всё же выглянула в окно и убедилась в том, что во дворе собираются обычные люди. Их становилось больше: кто-то готовился ехать дальше, кто-то только спешивался, чтобы поесть и отдохнуть. Если Монтейн не захочет свернуть, нам и правда, возможно придётся ночевать под открытым небом – во время последней ярмарки мест на постоялых дворах хватало не всем. 

Эти дни в середине последнего летнего месяца и правда были золотыми и для крестьян, и для грабителей, и для шлюх. В любом месте, в любом лагере барон привлечёт к себе внимание. К себе, а значит, и ко мне. 

Опускаясь в тёплую чистую воду, я подумала о том, стоит ли, к примеру, отрезать волосы, и улыбнулась собственным мыслям. 

В таком случае останется ещё и примерить мужской костюм, продолжая убеждать Монтейна в том, что ничего особенного не происходит. 

Отдав платье постучавшей в комнату горничной, чтобы его привели в порядок, я мельком посмотрела в зеркало, а потом надолго застыла перед ним. 

Иллюзия то была или нет, но мне казалось, что я изменилась за прошедшую ночь. Потускневшие за последние месяцы глаза снова стали карими, а волосам словно добавили цвета. Следы усталости лишь немного сгладились, но даже они не отменяли того, что я вдруг сделалась похожей… на себя.

Вероятно, стоило бы списать это на естественную и неконтролируемую реакцию женщины, оказавшуюся в обществе приятного ей мужчины, но себе я была вынуждена признаться: дело не в Монтейне. 

Точнее, дело было, конечно же, в нём, но так преобразиться всего за несколько часов я смогла не потому, что он так сильно мне нравился. Причина была в его силе. Пусть я  не могла в полной мере понять её природу, я всё равно ощущала её кожей и волей-неволей наполнялась ею сама.

Это было приятное и вместе с тем весьма тревожное открытие. Если барон заметит… Вернее, когда это произойдёт, мне придётся очень быстро попрощаться с ним. Быть может, исчезнуть, не прощаясь вовсе, чтобы ничего не объяснять и не подвергать его опасности, оказаться в которой он точно не заслуживал.

Занятая этими мыслями, я спустилась в трактир и сразу же оказалась приглашена к столу.

– Прошу вас, госпожа, всё уже готово! Ваш любезный спутник просил меня позаботиться о вас, если вы спуститесь раньше! - хлопотала вокруг меня хозяйка.

Я только кивнула ей, запоздало поняв, что смотрю в ответ на это, пусть и наигранное внимание хмуро и с недоверием. Деревенской травнице его уж точно оказали бы куда меньше.

Заказанный Монтейном обед оказался великолепным – точно так же, как и я, он практически не ел в последние дни, обходился хлебом и травяным чаем.

Готовя для него последний, я даже предположила в определённый момент, что он намеренно держит пост во время работы, но потом поняла: нет. Он просто не считал возможным тратить время на нормальную еду и отдых, пока болели те, кого он пришёл лечить.

Такой стойкостью я сама не обладала, хотя бы раз в день, но мне нужна была тарелка более-менее сносной еды. Пусть кусок и не лез в горло, это помогало поддерживать силы.

На каких внутренних возможностях держался барон, предполагать я не решалась.

Не прикасаясь к запечённому с овощами мясу без него, я старалась и не смотреть по сторонам, избегая ответных взглядов. Кто и что может обо мне подумать перестало быть важным, но тратить время на пустые разговоры мне было жаль.

Нам обоим и правда требовался сон, а после нужно будет ехать дальше.

В глубине души я всё же опасалась, что привычный для Монтейна темп может поначалу показаться мне изнурительным, и готовила себя к тому, что обращать внимание на усталость у меня времени не будет. Не в моём положении просить себе пощады.

– Ооо, кого я вижу! Рыжая! – тяжелая мужская рука опустилась мне на плечо, и я стряхнула её инстинктивно, ещё до того, как развернулась.

– Идиот!

– Что, напугал? – Эрван довольно хохотнул и начал перелезать через скамью, чтобы усесться со мной рядом. – И куда вся смелость подевалась?

Колен и Адам уселись напротив, и я вздохнула, не скрывая раздражения.

Этих троих мне хотелось увидеть меньше всего. Не следовало даже мысленно поминать воров, должно быть.

– Так что, красавица, куда собралась? Решила прокатиться до города? Так сказала бы нам, мы бы мигом проводили! 

Эрван снова потянулся, чтобы обнять меня за плечи, и я вывернулась во второй раз.

– Не твоё дело. Считай, что туда, где нет тебя.

– Как грубо! – он засмеялся гнусаво из-за давно сломанного и плохо сросшегося носа, и Адам с Коленом загоготали вместе с ним. – Даже почти обидно!

На нас начали не просто посматривать, а коситься с подозрением, и мне захотелось застонать. Оказаться выдворенной из трактира за то, что сидела за одним столом с известными всей округе босяками – это стало бы самым смешным, самым нелепым исходом. И едва ли барон стал бы после этого меня возвращать или просить хозяина о том, чтобы он позволил мне вернуться.

– Исчезни отсюда. Живо! – я развернулась к Эрвану и почти прошипела это ему в лицо.

– Или что? – он ухмыльнулся, и на этот раз избежать его прикосновения я не сумела.

Узкая, но сильная рука с грязными ногтями сжала моё запястье, придавила его к столу так сильно, что я едва не вскрикнула.

– Ты мне кое-что должна, Мелли. Не забыла?

Он понизил голос до злого и опасного шёпота, и моя попытка вырваться оказалась тщетной.

– Да какой же чёрт тебя принёс!..

– Видимо, тот, который мне помогает, – широко и мерзко улыбаясь, второй рукой Эрван схватил меня за колено. – Ты не бойся, рыжая, больно не сделаем. Мы быстренько, а потом пойдёшь дальше, как новенькая.

Оттолкнуть его или ударить я в таком положении не могла, звать на помощь было…страшно.

Эти трое были только моей проблемой, и я успешно справлялась с ней до сих пор. Не далее как прошлой ночью я обещала, что не стану для своего спутника обузой, и нарушить слово было смерти подобно. Поднять крик значило не просто согласиться с собственной беспомощностью. Это грозило мне потерей барона Монтейна, а лишиться такого попутчика я просто не могла.

– Вот к этому чёрту и сходи. Быстренько, – я выговорила это очень чётко, глядя Эрвану прямо в глаза.

Обычно такого взгляда ему оказывалось достаточно, чтобы стушеваться, но сегодня он, по всей видимости, слишком хорошо чуял ускользающую добычу.

– Ах ты тварь. Встала и пошла!

Он всё-таки дёрнул меня за руку, да так сильно, что я вскрикнула, но вытащить из-за стола не успел: поднимаясь, Эрван врезался в Монтейна, приближение которого я во второй раз за утро не заметила.

– Так к какому чёрту вы торопились, милорд? – он спросил спокойно, со сдержанной учтивостью, как будто и вовсе не заметил.

Ни косых опасливых взглядов, ни не подумавших вмешаться людей, ни моего испуга, ни того, как уставились на него эти трое.

«Чёртом» барон Вильгельм Монтейн тоже слыл нередко – его пристрастие к чёрной одежде, чёрный же конь, поразительное спокойствие и сила, пределов которой никто не знал, располагали людей к суевериям.

Сейчас же он не сделал ничего, но Эрван убрал от меня руки, а Колен и Адам вскочили, опасливо отодвигаясь от нашего стола.

– Простите, господин… Ошибочка вышла…

Почти не веря своим глазам, я наблюдала за тем, как Эрван, мимо которого ни один путник не мог проехать, не заплатив дань, пятится, едва ли не кланяясь.

Новости в наших краях всегда распространялись быстро – люди знали, кому обязаны тем, что эпидемия так и не случилось, а кладбища не начали расти.

Понимая, кто перед ним, лихой разбойник, гроза местных лесов, заикался, как мальчишка, и я в очередной раз мысленно поблагодарила все Высшие силы за то, что они надоумили меня обратиться к Монтейну. 

– Рад, что мы во всём разобрались, – барон же только кивнул Эрвану, а потом, сочтя инцидент исчерпанным и перестав замечать всех троих, сел напротив меня. – Ты не притронулась к еде. Напрасно, она могла остыть.

Это внезапное «ты» и та лёгкость, с которой оно было брошено, подействовали на меня оглушительно.

Эрван и его дуболомы должны были тоже услышать.

Они должны были запомнить, к чьей женщине посмели приставать.

Если однажды мне взбредёт в голову вернуться сюда, они мне, без сомнения, это припомнят. Либо, напротив, всю оставшуюся жизнь будут обходить мой дом стороной.

– Спасибо, – я выдохнула это едва слышно, когда за шайкой Эрвана закрылась дверь.

– Не стоит благодарности, – барон улыбнулся мне так коротко, что я едва успела эту улыбку заметить. – Надеюсь, это были не те причины, что вынудили вас бежать. 

Возвращение к безукоризненно вежливому, но такому обезличенному обращению огорчило так сильно, что я мгновенно разозлилась на себя. 

– Это просто местные бандиты. Эвран родом из моей деревни, Ален платит ему дань за то, чтобы они нас охраняли. Когда матери не стало, он начал предлагать защиту мне. 

– Как я понимаю, он был слишком навязчив? – он бросил на меня быстрый взгляд и взялся за вилку. 

Мне оставалось только последовать этому примеру и стараться успокоиться. 

– Да, иногда. Когда он начал становиться слишком настойчивым, я пообещала ему, что он перестанет быть мужчиной, если ещё раз приблизится ко мне. К счастью, о моих возможностях он знает мало. 

Монтейн засмеялся. Тихо, без лишних движений, но услышанное в самом деле его позабавило. 

– Вы умеете убеждать! 

Казалось бы, этот смех должен был разрядить обстановку, но я только разозлилась ещё больше. 

– Да, когда в этом есть необходимость. Кстати, сколько я должна вам за комнату и за обед? 

Он поднял лицо, и я, наконец, рассмотрела, что глаза у него серые, как грозовое небо. 

– Побойтесь Создателя, если вы в него верите, мадам Мелания. Я пока в состоянии оплатить комнаты и обед на постоялом дворе. 

В его тоне не было ни насмешки, ни снисхождение, лишь вполне искреннее, чуть настороженное удивление. 

Под таким взглядом и после такого ответа продолжить было непросто, но порождённое позорным испугом раздражение требовало выхода, да и сказать то, что я озвучить собиралась, было необходимо. 

– Барон Монтейн, – звук, с которым я отложила вилку, получился слишком громким. – Давайте кое-что проясним. Я благодарна вам за то, что вы вмешались, мне не хотелось бы устраивать балаган там, где меня могут узнать. Но я по-прежнему не прошу вашей защиты и не нуждаюсь в том, чтобы вы за меня платили. У меня есть деньги, и я… 

–... Не хотите быть никому и ничем обязанной, я понял, – он кивнул и очевидно хотел добавить, что-то ещё, но нам помешали. 

– Милорд, это вы, милорд? – рядом с нашим столом возник мальчишка лет двенадцати. 

Он шмыгнул носом не то от любопытства, не то страха, но Монтейн повернулся к нему и вдруг улыбнулся совсем иначе – сдержанно, но тепло, располагающе. 

– По всей видимости, я. Вы ведь искали Чёрного Барона, юноша? 

Мальчишка икнул, замер и заморгал с таким восторгом, что от моего раздражения не осталось и следа. 

Никто и никогда точно не разговаривал с ним с таким уважением, а Монтейн как будто и правда не видел разницы между крестьянским ребёнком и Старейшиной целой деревни. 

– Ага, – мальчишка рассеянно кивнул, а потом вдруг схватил его за рукав. – Пойдёмте, милорд! Раз это правда вы, пожалуйста, пойдёмте! 

Это была неслыханная фамильярность. Деревенские дети сызмальства знали, что могут крутиться рядом со знатными господами, но делать это нужно ненавязчиво, не вызывая раздражения и не мешая. 

За подобную вольность можно было получить как минимум подзатыльник, если не серьёзный удар. 

Монтейн же поднялся так спокойно, словно ничего необычного не происходило. 

– Идём, раз надо. 

С неудовольствием отметив, что наблюдаю за ним, едва ли не открыв рот, я тоже вскочила с места и бросилась следом. Пусть меня никто и не приглашал, я просто не могла не узнать, из-за чего возник такой переполох. 

Толстая деревянная дверь была слишком тяжёлой для ребёнка, и барон толкнул её сам, прищурился на яркий солнечный свет. 

– Сюда, милорд! Сюда, скорее. Он совсем-совсем болеет! – мальчишка увлёк его за конюшню. 

Сердце неприятно ёкнуло, и я прибавила шаг, стараясь не слишком повышать голос:

– Милорд! 

Эрван был способен на многое. В том числе на то, чтобы заплатить несколько медяков за придуманный повод. 

Нужно было предупредить барона, прежде чем он угодит в засаду, но останавливаться и слушать меня он не пожелал. Только послал в ответ на мой окрик короткую кривую и понимающую улыбку и безбоязненно свернул за угол. 

– Вот! 

Мне показалось, что на долю секунды я перестала дышать, услышав победный и полный надежды возглас мальчишки. 

Если всё-таки придётся звать на помощь… 

Там не было засады. 

Поспешив за Монтейном, чтобы сцепиться с Эрваном самой, я остолбенела, застыла на месте, потому что там был щенок. 

Ещё двое мальчишек и девочка сидели прямо на земле, а между ними лежал обычный рыжий щенок. Его передняя правая лапа была вывернута под неестественным углом, а в открытой гноящейся ране уже копошились черви. 

– Я же говорил, это он! Он поможет! – мальчишка, который привёл нас, сурово кивнул своим, а после забрал голову, глядя на Монтейна с надеждой. – Правда же поможете, милорд? Мой папаша говорит, что вы вместе помогаете! 

– Пожалуйста, милорд! Его переехали повозкой! – девочка подняла на него полные слёз глаза. 

Помимо горя об умирающем щенке, в них был страх. Тот самый страх, который испытывают люди, столкнувшись с кем-то вроде Чёрного Барона – кем-то не просто более могущественным, а… иным, чуждым им по своей сути. 

И всё же она преодолевала этот страх. 

Четверо глупых, беспечных детей, с которых другой, не Монтейн, мог бы попросить в уплату так много. 

– Давайте я посмотрю, – я решительно шагнула вперёд, но он меня опередил. 

– Ну и что тут у нас? 

Щенок уже почти не шевелился, когда Монтейн без всякой брезгливости взял его на руки. 

Я мысленно зачем-то отметила, что отличной батистовой рубашке пришёл конец.

Он же не обратил на это никакого внимания, приподнимая опущенные веки. 

Безнадёжный случай. 

Барон погладил щенка между ушами, и отчего-то именно в этот момент мне захотелось заплакать. Помочь ему уйти и правда было милосердием, да только я такого не умела. Монтейн же наверняка мог сделать это, не причиняя боли. 

Дети хором ахнули, а мне показалось, что земля  кренится и уходит у меня из-под ног, потому что в его ладони и правда вспыхнуло пламя. Белое и чистое, оно походило на приручённую и послушную воле своего хозяина молнию. 

Равнодушно облизав свалявшуюся в животном предсмертии шерсть, это пламя спустилось ниже и проникло в рану, очищая её, заживляя ткани. 

Ни жива ни мертва, я смотрела на то, как барон лечил маленькую обречённую собаку, и не знала, ни сколько времени прошло, ни что чувствую по этому поводу. 

Когда щенок поднял ухо, я поняла, что он закончил. Только что гниющая лапа поднялась – по всей видимости, в неё возвращалась чувствительность, и щенок готов был учиться пользоваться ею заново. 

– Держи, – Монтейн опёрся на левое колено, чтобы передать его мальчику, который отважился обратиться к нему, а потом кивнул девочке. – Хорошо заботьтесь о нём. Он будет жить долго. 

Лечил он, но руки дрожали у меня. 

Когда Монтейн выпрямился, посмотреть ему в глаза почему-то оказалось так стыдно, что я буквально заставила себя сделать это. 

– Принесите мяса, мадам Мелания. Этому зверю сейчас нужно хорошо поесть, – он чему-то улыбался. – Нам с вами, кстати, тоже.

«Он мне подходит».

То ли я проснулась с этой мыслью, то ли именно она меня и разбудила, спросонья было невозможно разобрать, да я и не слишком старалась.

Кровать на постоялом дворе показалась мне едва ли не королевским ложем, за окном стоял тёплый и ласковый августовский вечер, а на душе впервые за долгое время было так спокойно, что я сладко потянулась, прежде чем встать.

Всего на мгновение, но случившееся за последние сутки показалось мне сном.

Согласие Монтейна взять меня с собой.

Та восхитительная небрежность, с которой он вступился за меня в трактире.

Его удивительная, чудесная, ни на что не похожая сила.

Она бурлила, как горная река, требовала выхода, даже когда уставало тело. Её хватило бы, чтобы безо всякого труда испепелить, забрать десяток жизней, но он просто так, не ожидая ничего взамен, приложил её к лечению искалеченного щенка.

Гладя его между рыжих ушей и скармливать с ладони мясо, взятое из своей тарелки, я чувствовала себя счастливой.

Мальчик и девочка, с которых барон взял слово заботиться о нём, сидели рядом и ревностно наблюдали за каждым моим движением, а я, даже всё понимая, не могла выпустить щенка из рук.

Он стал символом и моего спасения.

– Что скажете, мадам травница? – негромко спросил меня Монтейн, когда мы возвращались в трактир.

Он снова улыбнулся слишком быстро, мимолётно, как человек, который улыбаться отвык.

Мне с лёгкостью удалось улыбнуться ему в ответ точно так же.

– Думаю, через несколько лет она выйдет за него замуж, потому что они не смогут поделить собаку.

Смеяться с ним оказалось удивительно приятно.

Решив, что ожидание ещё одной порции еды мы просто не выдержим, Монтейн поделился со мной своей, и это тоже сделал умопомрачительно легко.

По комнатам мы разошлись за полдень, а проснулась я, когда на улице было уже совсем темно.

В теле ощущалась почти забытая лёгкость, голова была свободной от тяжёлых мыслей, и, я провела некоторое время, просто наслаждаясь этим чувством и думая о Монтейне.

Напрашиваясь в дорогу вместе с ним, я в самом деле видела в нём лишь удобного попутчика, но за одно короткое утро всё изменилось. То, как он держался с храбрыми от отчаяния детьми, как говорил с Эрваном, как лечил щенка, которому пообещал долгую жизнь…

Та сила, что сияла и искрилась в его ладони, казалась небылицей. Я ни секунды не верила в сплетни и россказни Мигеля о ней, хотя и подозревала, что этот человек действительно силён.

Однако же она была правдой.

Вероятно, именно она гнала его вперёд без устали и покоя, заставляла постоянно искать для неё выход.

Пусть ещё вчера ничего подобного и не было в моих планах, отпечаток этой силы на теле мог стать моим щитом на долгие недели, если не месяцы. Совсем немного для барона Монтейна – он едва ли вообще заметит, вряд ли подумает о таком, а я смогу добраться до своей цели быстро и беспрепятственно. Что немаловажно, тихо покинуть его, не подвергая опасности.

О том, как сильно подставляю его самим своим присутствием, я запретила себе думать в ту минуту, когда уверилась в том, что попрошусь уйти с ним. Ещё не имея представления о том, на что он способен в реальности, я убедила себя в том, что Чёрный Барон умеет справляться с опасностью и противостоять злу.

За ним наверняка охотились многие. Из зависти ли, из страха, в погоне за его секретом – не имели значения причины, важны были только их следствия. Он должен был знать, как постоять за себя, а сунуться к нему с войной решился бы не каждый. Скорее уж, даже превосходящая его сила попыталась бы договориться просто из уважения к тому, кем он был. Или стал.

Был ли Вильгельм Монтейн когда-нибудь другим? Улыбался ли легко и беззаботно? Смеялся ли, не стараясь сдержать этот смех?

Или всегда был сдержан до немого восторга тех, кто наблюдал за ним?

Этот вопрос не должен был меня интересовать, потому что для меня Вильгельм Монтейн был всего лишь средством.

Да, он подходил мне больше, чем я смела надеяться. Он оказался хорош собой, и с ним я чувствовала себя в безопасности.

Не обманываясь мыслью о том, что успела хоть немного узнать его, я предпочитала положиться на чутьё. Оно говорило, что довериться в такой малости, как постель, ему можно и даже нужно.

Как знать, быть может именно этот человек останется лучшим моим воспоминанием впоследствии?

Немного поразмышляв и посмотрев на ситуацию с разных сторон, я всё же решила надеть платье. Пусть его и придётся вскоре снять, одежда придаст ситуации остроты, позволит растянуть удовольствие.

И оттянуть момент.

Не испытывая страха перед самим Монтейном, я всё равно волновалась о том, как это будет.

Деревенские девушки никогда не стремились откровенничать со мной, но за настойками перед первой брачной ночью или сразу после неё приходили многие.

Я видела, как неловко они сидели, как стыдливо опускали глаза.

Разве что Аннабель как-то раз разоткровенничалась.

– Это ужасно, Мелли. Я могу только молиться Создателю, чтобы это поскорее закончилось. Мне кажется, что меня просто убивают, это так больно.

Такая же рыжая, как и я, и оттого тоже нелюбимая многими, она, быть может, и хотела найти во мне родственную душу, но страх и предубеждения были сильнее этой нужды.

Её мужа я отлично знала. Он никогда не казался мне ни грубым, ни злым, но с каждой новой покупательницей я убеждалась в том, что такова просто мужская природа. Все они стремились взять своё, не заботясь о том, каково это будет для женщины.

Когда я была моложе, меня это ужасало.

Теперь же это могло сыграть мне на пользу.

Каким бы безупречным ни казался барон Монтейн, он всё же был мужчиной. Едва ли он станет задавать мне неуместные вопросы и обращать внимание на то, о чём ему знать не следует.

В коридоре на мою удачу оказалось почти темно. Люди шумели и смеялись в трактире на первом этаже, но звук этот показался мне скорее умиротворяющим, чем тревожным.

Под него проще будут отрешиться от мыслей и просто сделать то, что должно быть сделано.

Сегодня. Сейчас. С Монтейном.

Сделав глубокий вдох и запретив себе сомневаться, я постучала в дверь напротив своей.

Из-под неё не пробивался свет, не доносилось ни звука. Это могло означать, что барон спустился или всё ещё спит, и я смогу отложить…

– Войдите.

Он отозвался так невозмутимо, как будто только и ждал, что кто-то постучится к нему.

Как знать, может у кого-то ещё здесь умирает коза или поросёнок?

Я одёрнула себя, напомнив себе же о том, что злюсь напрасно и не на тех. Смелые дети поступили правильно, а Монтейн…

Как знать, если бы не этот щенок, маленький, смешной, никому ничего плохого не сделавший щенок, я, быть может, так и не решилась бы.

Как много получалось этих «бы».

Как гадко было избегать этой простой, такой очевидной мысли: «Пусть лучше это будет он. Едва ли он обойдётся со мной хуже, чем с собакой».

Монтейн сидел на подоконнике и, когда я вошла, отвернулся от окна.

Его комната выходила на другую сторону, и за окном был не двор, а уходящая в лес дорога.

Как знать, возможно, именно она тревожила его?

– Я надеялся, что вы ещё поспите. На вас свалилось немало.

Он обращался ко мне спокойно и доброжелательно, как будто не было неловкой и некрасивой сцены утром за столом, и я сделала быстрый вдох, запирая за собой дверь.

Нельзя было позволить себе дрожать.

– Благодарю вас, я уже отдохнула. А вы вовсе не ложились?

Я шагнула к нему, и барон лишь пожал плечами:

– Ненадолго.

Он всё же поднялся, медленно, как будто нехотя. Кроме рубашки на нём не было ничего, ни жилета, ни сюртука. Расслабленный человек в спокойной обстановке…

Вот только в его движениях мне померещилось какая-то тяжесть. Как будто расслабиться ему не давали какие-то мысли.

– Господин Монтейн…

– Меня зовут Вильгельм, – он напомнил негромко и мягко, с тщательно сдержанной иронией. – Думаю, совместная дорога даёт нам право отказаться от лишнего официоза.

– Но всё же вы встали при моём появлении, – я невольно улыбнулась ему в ответ.

– А это уже элементарная вежливость.

Я видела, что взгляд барона потеплел – о чём бы он ни думал, моё появление пришлось очень кстати, чтобы его отвлечь.

Кивнув, я попыталась подобрать подходящие слова, а Монтейн снова сел на подоконник, кивнул мне, указывая на пейзаж за окном:

– Хотите на ночную прогулку?

– Нет, – собравшись, наконец с духом, я посмотрела ему прямо в глаза. – Я хочу не этого, и без вашего участия мне никак не обойтись.

Его бедро под ладонью оказалось непривычно твёрдым.

Чересчур худым или измождённым барон не выглядел, значит, это были только мышцы. Привыкшее к нагрузкам и физической работе тело.

На долю секунды, но я застыла, привыкая к этому ощущению и надеясь хотя бы не покраснеть.

Прикасаться к другому человеку… к мужчине вот так было до ужаса неловко, как будто я делала что-то немыслимое. А ведь, по сути, лишь то же, что делали все при разных обстоятельствах.

Монтейн не двигался и ничего не говорил. Просто смотрел на мою руку, замершую чуть выше его колена, и ждал.

Ободрения такой реакцией, другую ладонь я положила ему на грудь. Отстранённо удивилась тому, какой он тёплый. Это тепло ощущалось даже через тонкую ткань, и к нему хотелось тянуться.

Надеясь, что делаю это не вызывающе неловко, я провела пальцами по воротнику, оттягивая момент, когда смогу коснуться кожи.

Взглянуть ему в лицо прямо сейчас оказалось выше моих сил, но зато я видела, как двигается его горло, как вена сбоку забилась чуть быстрее.

– Вы меня совсем не знаете, – это замечание можно было бы счесть равнодушным, если бы голос барона не выдал его, не прозвучал так хрипло.

Он напрягся под моими прикосновениями, но отнюдь не потому, что ждал подвоха.

Я чувствовала, что ему нравлюсь. По едва заметно изменившейся температуре тела, по тону, которым он бросил мне небрежное «ты» утром.

Я многим нравилась, хотя и не понимала почему. Быть может, потому, что меня невозможно было получить. Или потому что огненно-рыжие волосы производили на мужчин такой эффект.

Так или иначе, я никогда не предположила бы, что мне придётся самой кому-то предлагать себя.

Сдвинув руку ещё немного левее, я всё же коснулась его ключицы кончиками пальцев и снова замерла, давая себе распробовать это ощущение.

– Я хочу отблагодарить вас. За всё.

Такой язык должен был оказаться ему понятен. Как и всякому мужчине. Ведь именно такой благодарности ждал от меня тот же Эрван.

Не исключено, что на каком-то уровне и сам барон тоже.

Едва ли теперь у него возникнут какие-либо вопросы.

Монтейн чуть слышно хмыкнул и обхватил моё запястье, сжал его не больно, но достаточно сильно, сдвигая пальцы ниже за ворот, и я облегчённо выдохнула. Всё было рассчитано правильно.

– Скажите мне только одно, мадам Мелания. Малопочтенную роль шлюхи вы пытаетесь примерить на себя? Или отводите мне?

От неожиданности я вскинула голову и встретилась с ним глазами.

Взгляд барона остался всё таким же спокойным и тёплым, но при этом в нём отчетливо читался… смех?

Лицо обожгло таким стыдом, что я оттолкнула Монтейна и вылетела из комнаты прочь.

Захлопнув за собой дверь, я привалилась к ней спиной, тяжело дыша и пытаясь понять, что же только что произошло.

Он ведь даже не попытался оттолкнуть меня. Никак не дал мне понять, что он против.

Наоборот, я успела увериться в том, что ещё немного, и барон, получив однозначное приглашение, потянется мне навстречу.

«Малопочтенную роль шлюхи… »

От стыда и поднявшейся злости меня начинало трясти.

Так глупо это оказалось. И так просто – сойти за легкодоступную и на всё согласную женщину, в то время как меня всегда пренебрежительно называли «недотрогой».

Сердце колотилось так громко, что грозило меня саму оглушить. За его стуком я не слышала ни доносящегося снизу гормона вечернего трактира, ни звуков с улицы.

Что, чёрт возьми, ему стоило?!

Монтейн не пошёл за мной, не попытался постучать или просто вломиться у мою дверь, и, прижимая дрожащие руки к пылающим щекам, я начала мерить комнату шагами.

Этот приправленный смехом отказ был унизительным и непонятным. В конце концов, то, что для женщины, как правило, становилось целым событием, для мужчины почти ничего не значило.

Отправляясь к Монтейну, я не думала о том, что буду делать после. Как стану уходить от него, сохраняя невозмутимое выражение лица, как если бы со мной ничего не случилось.

Он должен был вовсе потерять ко мне интерес, закончив, и ждать, чтобы я куда-нибудь исчезла и не мешала ему поспать.

Вместо этого…

В попытке сорвать злость я стукнула ладонью о стол, и тут же сморщилась от боли.

Быть может, я попросила его недостаточно хорошо? Как-то неправильно?

Но как тогда было нужно?

Готовая отдаться ему без лишних уговоров и условностей женщина должна была быть воспринята как дополнительное удобство, но никак не…

Шлюха.

Это слово перекрывало собой все остальные мысли и выводы, горело в уме свежевыжженным клеймом.

Решив, что уговорю его взять меня с собой, я предполагала подобный поворот событий и находила его логичным. Моё тело в обмен на защиту и кров – это было бы справедливо.

Монтейн же не выставил никаких условий, не потребовал ничего взамен, но отказаться от того, что было ему предложено…

Быть может, стоило сказать ему о том, что я хочу, чтобы он стал моим первым?

Вопреки логике и доводам разума, интуиция подсказывала, что после этого барон вытолкал бы меня в коридор собственноручно.

Я не находила этому объяснений, но чутьё меня никогда не подводило.

Теперь оно буквально вопило о том, что самым правильным решением стало бы больше не показываться Монтейну на глаза. Сесть на Красавицу и уехать прямо сейчас, не прощаясь.

Вот только одна на дороге, лишённая даже той мизерной защиты, которую мог дать мой дом, я продержусь недолго.

Как бы сильно я ни испортила мнение барона о себе, он по-прежнему был мне нужен, чтобы добраться до границы графства. Благо, это не так уж и далеко.

Граница ничего не значила и не меняла для меня, но если мне удастся перебраться на соседние земли, это станет хотя бы… шансом.

Пусть вместе с ним я и рискую угодить из огня да в полымя, других вариантов для меня всё равно не прослеживалось, а искала я их очень тщательно.

После того позора, который постиг меня в комнате Монтейна, уснуть не представлялось возможным, и я решила воспользоваться возможностью просто лечь и дать телу отдых перед предстоящей нагрузкой. Не факт, что мы проведём на постоялом дворе следующую ночь – Монтейн, по слухам, привык перемещаться по своим дорогам очень быстро.

Однако сон пришёл, окутал лёгким тёмным саваном ещё не самого кошмара, но его предтечи.

В этом сне жидкий чёрный туман стелился по дороге, пробирался под копыта лошадей и обгонял нас с Монтейном. Барон был рядом со мной, но ощущался бесконечно далёким. Если бы я попробовала позвать его или до него дотянуться, он не услышал, не отозвался бы. Он как будто не замечал следующего за нами тумана, позволял ему путаться под ногами своего коня. Был…Нет, не заодно с ним, но непричастен, и холод от этого неумолимого тумана начинал подниматься к самому моему сердцу.

Никто не поможет. Никто не спасёт.

Только иллюзия и прах, иллюзорное кружево напрасных надежд…

Когда я распахнула глаза, за окном светило яркое летнее солнце. Не было ни дороги, ни страшного тумана, ни равнодушного ко мне Монтейна.

А, впрочем, нет. Последний как раз был.

Вспомнив о случившемся ночью, я села, прижимая ладони к лицу и решая, что делать дальше.

Может статься, что он уже уехал. Утро казалось не таким уж и ранним, и ничто не мешало ему тронуться в путь на рассвете, благополучно забывать обо мне.

Для того чтобы проверить это предположение, требовалось совсем немного – встать с кровати и спуститься на первый этаж. Или в качестве акта жестокой самоиронии постучать в дверь напротив.

Я решила, что непременно сделаю это, когда дыхание успокоится, а на коже высохнет мерзкая ледяная испарина, но тут же вздрогнула ещё сильнее, потому что постучали в мою собственную дверь.

Горничная, заходившая вчера, стучала гораздо тише, а больше беспокоить меня было некому.

Если бы вернулся Эрван, он бы стучаться точно не стал. Либо, напротив, делал это гораздо громче.

Стук повторился, и, боясь выпустить дверь из поля зрения, я всё же бросила быстрый взгляд на окно.

Прыгать со второго этажа казалось мне отвратительной идеей. Да, во дворе всегда есть люди, но они не смогут мне помочь, даже если кто-то окажется достаточно смел и дерзок, чтобы вступиться.

Идти добровольно…

Секунды складывались в минуту, и за эту минуту я успела почти пожалеть о том, что отказалась от самого верного, пришедшего мне на ум первым способа решить все свои проблемы.

Если мне повезёт ещё раз, я успею закричать.

Если повезёт дважды, барон всё ещё здесь, и он услышит.

Вот только сможет ли он и захочет ли иметь дело с тем, что…

– Мадам Мелания? Вы здесь? – голос барона Монтейна раздался из коридора.

Целых два вдоха ушли у меня на то, чтобы поверить в то, что именно это есть реальность, а потом я едва не споткнулась, бросаясь к двери.

– Что с вами? – стоящий на пороге Монтейн нахмурился, окидывая меня долгим и настороженным взглядом.

Больше всего на свете мне хотелось броситься ему на шею, но после того, что произошло, а точнее, не произошло между нами ночью, даже думать о подобном был преступно.

– Я… – не зная, что могу ему сказать, я просто покачала головой.

Монтейн кивнул так, словно я дала ему самые исчерпывающие объяснения из всех возможных.

– Идёмте завтракать. Нам пора выезжать.

Дорога стелилась под копыта коней, в меру ровная, в меру пыльная, не испорченная вездесущим замогильным туманом из сна. 

 Отправляясь проверять лошадей после завтрака, Монтейн велел мне забрать еду, которую для нас приготовили с собой, и это значило, что в своих догадках я оказалась права: в ближайшие сутки он не планировал останавливаться рядом с людьми. 

 Благодарить его за это было бы глупо, пытаться самой завязать разговор на отвлечённую тему – неуместно, поэтому я просто молчала, разглядывая то дорогу, то уши Красавицы, и гадала, как долго это молчание может тянуться. 

 Правильнее было бы подумать о том, как мне удержать себя в руках в его присутствии. Не менее безобразная, чем наш короткий ночной разговор, утренняя сцена ещё могла быть списана на постоялый двор, дурной сон и впечатлительность крестьянской девицы, впервые покинувшей дом. Теперь же, когда нам предстояло остаться наедине, ни одна из этих отговорок не будет звучать достоверно. Услышав про ночные кошмары, барон, с огромной долей вероятности, ими поинтересуется, и продолжать врать ему уже не выйдет. Равно как и сказать правду. 

 – Вы на меня злитесь? – он спросил негромко и так благожелательно, что у меня перехватило горло. 

 Поднять на него глаза, помня о том, кем он меня считает, было стыдно, но я заставила себя это сделать, потому что это… не имело значения. Такие понятия, как стыд, страх и нежелание делать то, что сделать должно, больше не могли для меня существовать. 

 В конце концов, после сцены с чёртовыми Эрваном он и так имел право думать что угодно. 

 Монтейн, как ни странно, смотрел на меня без раздражения и брезгливости, и, наскоро передав в уме возможные варианты ответа, я решилась сказать правду: 

 – Не понимаю. 

 Он качнул головой, принимая, и, кажется, даже выказывая некоторое уважение, и осадил коня. Я сама не заметила, как начала отставать от него на полкорпуса. 

 – Признаться, я тоже. Если вы сочли меня подлецом, который воспользуется незавидным положением женщины, чтобы надругаться над ней ради сомнительного удовольствия, это досадно. Я вроде бы не давал поводов для этого. На человека, нуждающегося в подобной милостыне я, хотелось бы верить, не похожу. Если кто-то надоумил вас, что общаться с мужчинами нужно именно так, – барон пожал плечами. – Это странно. У меня сложилось впечатление, что вы для этого слишком умны. 

 Он не пытался отличать меня или осуждать, скорее, просто думал вслух, и мне удалось ответить ему лишь с некоторым напряжением, хотя я думала, что не смогу вымолвить ни слова.

 – Почему вы не допускаете, что просто мне понравились? 

 – Потому что вы дрожали, как лист на ветру? – Монтейн чуть слышно хмыкнул, но злости и в этом тоже не было, лишь некоторое сожаление. – Уверяю вас, мадам Мелания, оставшаяся наедине с мужчиной, который ей нравится, женщина, выглядит иначе. За мной водятся грехи, но я точно не насильник. 

 Он спокойно и терпеливо объяснял, и от этого стало так стыдно, что я вновь опустила глаза. Ещё хуже, чем ночью, потому что тогда была горячка отчаянной решимости, сейчас – игривый солнечный свет и спокойный тон человека, который в самом деле силился понять. 

 – Простите. Я полагала, что это будет правильно. Вы мне не отказали, ещё и не взяли денег. Мать говорила, что в благородном обществе может быть иначе, но в деревне заведено так. 

 Монтейн сделал какое-то короткое движение, – уставившись на лошадиные уши, я не могла разобрать, что это было, кивок или пожатие плечами. 

 – Значит, вы в самом деле не местная? 

 «В самом деле» прозвучало у него так естественно, будто сорвалось само собой, и поднять голову мне всё же пришлось. 

 – Вам что-то обо мне сказали? 

 Прятать глаза от него вечно я в любом случае не могла, да барон вёл себя так, будто ничего катастрофического не произошло. Быть может, всё ещё обойдётся.

 – Только то, что вы «нехорошая» и можете навести порчу, потому что рыжая, – на этот раз он хмыкнул вполне отчётливо. – Не исключаю, что цвет волос мог стать прекрасным поводом к тому, чтобы обвинить вас в том, что люди заболели. Возможно, поэтому вы решили уехать. Это только мои догадки. Но разговариваете вы точно не как крестьянская девушка.

 Он не задал прямой вопрос, но интонация, с которой он свои соображения излагал, оказалась настолько располагающей ,почти озорной, что я невольно улыбнулась.

 – Моя мать была не местной. Отец в молодости ездил на заработки в город, так многие делают зимой, из очередной такой поездки он привёз её. В детстве мне казалось, что это очень красивая история: младшая дочь графа убежала с крестьянином. Со временем я поняла, что не всё здесь так однозначно.

 Монтейн натянул поводья, останавливая коня, и мне пришлось развернуть прошагавшую вперёд красавицу.

 – Что с вами? Я что-то не то сказала?

 Он не побледнел, но выражение его лица изменилось. Пусть я и не могла прочитать в этом ничего конкретного, то, как заходили желваки на его щеках, мне не понравилось.

 – Нет, всё в порядке. Прошу прощения, – барон качнул головой и тронул лошадь с места так осторожно, как будто не помнил, что нужно для этого сделать. – Пожалуйста, продолжайте. 

 На этот раз удивилась я. Не зная, что еще он хочет услышать, я не имела представления и о том, что ещё могла бы ему рассказать.

 – По правде говоря, дальше не случилось ничего особенного. Они поженились, появилась… я. Матери, конечно, приходилось трудно. Она была здесь чужой, люди её сторонились. Зато бабка приняла её как дочь. Отец был никудышным травником. Она говорила, что в нём не было таланта, а вот в моей матери он был, и мастерство она передала именно ей, – получалось так складно, что я предпочла посмотреть на деревья, мимо которых мы ехали, но не встречать взгляд Монтейна. – Когда мне было девять… Да, кажется, девять. Из очередной поездки в город отец не вернулся. Говорили, что он встретил там кого-то и решил остаться с ней. Вроде бы это была молодая и красивая вдова. Мать не хотела ничего выяснять, и бабке вызывать его тоже запретила. Так мы остались втроём, – я облизнула отчего-то враз пересохшие губы, прежде чем закончить. – Полгода назад она умерла.

 – И вы остались одни, – он отозвался эхом, так точно подхватив мою интонацию, что я всё же обернулась.

 Монтейн понимал. Как бы я ни старалась изобразить беспечность и удовольствие, которое должны были бы доставить мне детские воспоминания о семье, он хорошо понимал, что ничего подобного нет и в помине.

 – Я достаточно взрослая девочка, чтобы жить самостоятельно. Хуже было то, что я так и не вызвала доверия в людях. Отчасти, потому что мать воспитывала меня так же, как воспитывали её. Как леди, – я всё же позволила себе быструю кривую усмешку. – Отчасти, потому что я оказалась рыжей. Мать была темноволосой, в семье отца рыжих не помнили. По деревне тут же пополз слух, что это дурной знак и я проклята. Как эта лошадь.

 Улыбнувшись затылку Красавицы, я погладила её по гриве.

 – Так мы с ней оказались вместе. Человек, чья кобыла её родила, хотел пустить её на колбасу.

 – Кажется, кое-что я начинаю понимать, – Монтейн потянулся и тоже погладил мою лошадь. – У вас обеих были причины не любить это место.

 Я так удивилась этой внезапной ласке, что едва не натянула поводья, но вовремя успела сдержаться.

 – Оно не хуже и не лучше всех остальных. Но мне всё же хотелось бы… другого.

 Это слово так непривычно легло на язык. Ведь никогда прежде я не думала о том, чего бы мне хотелось. Жизнь казалась абсолютно и полностью предопределённой: дом, в котором я родилась и выросла, травы и люди, которым я платила такой же настороженной нелюбовью, как та, что они питали ко мне. 

 – А чего бы вы хотели? Если это, конечно, не секрет.

 Барон так поразительно чутко откликнулся на мои мысли, что в этот раз я улыбнулась ему вполне искренне, хотя и невесело. 

 – Думаю, это будет дом с небольшим садом. Где-нибудь на отшибе. Быть может, на краю леса. Ещё я обязательно заведу собаку. Знаете, такую большую и забавную, из тех, которые машут ушами, как крыльями, когда бегают. Чтобы летом она носилась во дворе, а зимой спала со мной в доме. Рожу ребёнка и буду его любить. Это, должно быть, здорово, дать кому-то жизнь. 

 Я убаюкивала себя этими мыслями так привычно, так искренне, что едва не пропустила момент, когда Монтейн снова осадил коня. 

 – Вы в положении? От этого человека из трактира? 

 Вот теперь он, наконец, смотрел на меня так, будто подозревал в безумии, и мне очень захотелось спросить, какое из этих двух предположений ужасает его больше. 

 – Побойтесь Создателя, если ещё в него верите, Вильгельм! Будь Эрван последним мужчиной на свете, я бы ещё сто раз подумала. На свой счёт тоже можете не беспокоиться, у меня не было таких планов. 

 Я умолкла, поняв, что впервые обратилась к нему по имени, но барон этого словно не заметил. 

 Почти минуту он разглядывал меня так пристально, как если бы видел впервые. 

 – Прошу прощения, госпожа Мелания, я проявил бестактность. 

 – Мадам, – я исправила его мягко, но настойчиво. – Какая я вам госпожа? 

 – Это обращение к знатной леди. Каковой вы, как выяснилось, являетесь. 

 Монтейн пустил коня дольше по дороге, и теперь я догнала его сама. 

 – Знаете, когда я была маленькой, к нам приезжал какой-то человек. Он был седым и очень… статным. Мне тогда показалось, что так и должен выглядеть король. Он назвал меня «приблуда». Мать долго отказывалась объяснить, что означает это слово, а мне очень нравилось, как оно звучало. 

 То ли сам этот разговор, то ли тон, в котором Монтейн вёл его, оказались очень кстати, но мне стало намного легче. Как будто огромный камень свалился с плеч. 

 – Это был ваш дед? 

 – Да. Граф Лован. 

 Я произнесла это имя, – абсолютно чужое для меня, – с таким выразительным придыханием, что барон вдруг взял и засмеялся. 

 То напряжение, что ощущалось между нами с утра, окончательно растаяло, и я окончательно уверилась в том, что могу говорить с ним почти свободно. 

 – Позже, когда я повзрослела, мать сказала мне, что-то приезжал, чтобы её вернуть. Граф так и не смог смириться с позором и с тем, что его дочь живёт как крестьянка. Однако он увидел меня, и его намерения изменились. 

 – Он решил забрать только вас? 

 И этот вопрос тоже он задал так серьёзно и искренне, что я почти застыла от смеси недоумения с восторгом. 

 Вероятно, именно такой ход мыслей и принято было называть благородством, но ожидать подобной его глубины от Монтейна я изначально не стала.

 – Нет, он велел ей никогда не показываться ему на глаза и не позволять этого мне. Так что моя принадлежность к графскому роду – не более чем семейная байка. Не верьте ни одному моему слову и не смотрите на меня иначе. 

 – Как пожелаете, мадам, – он улыбнулся мне в ответ, и я против воли залюбовалась. 

 У Вильгельма Монтейна было хорошее лицо. Приятное, но не приторно красивое, открытое, но не бесхарактерное. Доведись нам встретиться при иных обстоятельствах, я подумала бы, что он очень добрый человек. Если бы доброта была допустима по роду его деятельности. 

 Теперь же мне приходилось считать его хорошим человеком, и это всё усугубляло. Лгать беззаботному добряку было бы низко, но легко. Такому, как он… 

 Быть может, не так уж он был и не прав насчёт шлюхи, но подумать об этом мне предстояло много позже. 

 – Я так и не спросила, как зовут вашего коня. 

 – Морок, – он произнёс это с такой бесконечной нежностью, что у меня захватили дух. 

 Сочтя, что имею право это сделать, я потянулась и повторила манёвр самого барона, погладила коня по шее. 

 – Ну привет.

 А вот барон заговорил не сразу. 

 – Вы удивительно чувствуете лошадей, – заметил он негромкий и с поразившей меня осторожностью. 

 Более того, он выглядел едва ли не опешившим, и я снова почувствовала себя глупо. 

 – Вы не любите, когда к нему прикасаются? 

 – Скорее, я ещё не видел тех, кому хотелось бы к нему прикоснуться. 

 Морок был роскошным конём. Крупный, чёрный как ночь, с густой гривой, он привлекал внимание и удерживал его почти против воли смотрящего. 

 – Странно. У вас очень красивый конь. И вам он подходит. 

 – Должно быть, именно поэтому… 

 Он, чёрт бы его побрал и правда был смущён. 

 Куда более, чем прошлой ночью, что примечательно. 

 Отчаянно давя внезапно вспыхнувшее веселье, я отвернулась, чтобы вытащить флягу с водой и сделать несколько глотков. 

 – А куда вы держите путь, Вильгельм? Не подумайте, я не собираюсь навязываться с вами, просто любопытно. 

 Давно я ничего кем не разговаривала с таким удовольствием, да и называть его по имени оказалось необъяснимо приятно. Ни к чему не обязывающая болтовня в дороге… По слухам, она была одним из приятных аспектов долгого пути. 

 – Хотите знать, не ищу ли я очередную деревню с больными крестьянами, и не рискуете ли вы, путешествуя со мной, вернуться к тому, с чего начали? – Монтейн усмехнулся кривовато, но очень красиво. – Нет, не ищу. Я собирался наведаться в графство Лэйн. 

 По его лицу прошла нечитаемая тень, и, опасаясь, что Монтейн вовсе замолчит, я отважилась на ещё один вопрос:

 – У вас там дела? 

 – Там красивый Праздник урожая, – он чему-то улыбнулся уголками губ, явно не мне. – Я не слишком люблю бывать в этих местах, но раз в год приходится. 

 Продолжать расспрашивать его было уже неприлично, но я почувствовала, как во мне зажигается искренний интерес.

 Если барон приезжает сюда время от времени, да ещё так редко… 

 Выходило, что я использовала свою единственную возможность. 

 Монтейн же бросил на меня короткий взгляд, словно чего-то от меня так и не дождался, а потом всё же договорил:

 – Это мои родные места. Нравятся ли мне они и всё, что с ними связано, или нет, но за домом нужно следить. Без присмотра он приходит в упадок. 

 Пришла моя очередь осадить коня и уставиться на него неверяще. 

 – Вы отсюда родом? 

 – Из графства Лэйн, – как будто продолжая начатую им же самим игру, Монтейн остановился вслед за мной. – Можно сказать, мы с вами соседи. Графство Лэйн западнее… 

 – Я знаю, – я, почти не заметила, что перебила, глядя на него как завороженная. – Через герцогство Керн туда можно добраться за неделю. Просто я думала… Я слышала, что вы приехали издалека. 

 – Я предпочитаю объезжать через княжество Манн. Это на несколько дней дольше, но мне нравится местная… архитектура, – барон на секунду отвёл взгляд, чтобы в очередной раз погладить своего коня, как если бы не знал, куда деть руки. – Я бываю в разных местах. Иногда и впрямь очень далеко. Но да, родом я отсюда. И, кстати, мой дом стоит неподалёку от леса. Вы правы, это большое удовольствие – жить в таком месте. 

 – Тогда что же вы в нём не живете? 

 Это было уже наглостью. Непозволительной бесцеремонностью, за которую я могла поплатиться, но ответить мне Монтейн не успел. 

 Позади нас раздался грохот и скрип колёс. 

 Я окунулась, и тут же ощутила, что кровь моя начинает застывать. 

 По дороге нёсся закрытый чёрный экипаж. Догоняя нас на огромной скорости, он подскакивал на дорожных ухабах, покачивался из стороны в сторону, а две чёрные лошади, которыми он был запряжён, походили на настоящих чудовищ. 

 Справа был луг, слева лес, и бежать было некуда, но всё же я предпочла последний. Красавице придётся тяжело, но если нам повезёт ещё раз… 

 Пришпорив в разы сильнее, чем делала обычно, я направила её к деревьям, надеясь, что те несколько минут, что отделяли нас от встречи с экипажем, удастся употребить на пользу. 

 – Мелания?! 

 Окрик Монтейна потонул в шуме листвы над головой и крови у меня в ушах. 

 Я успела подумать, что подло бросать его там одного. 

 Что тот, кто едет в этом экипаже, не удостоил его своим вниманием, если меня не будет рядом. 

 Что по незнанию и всё из того же благородства барон всё же может вмешаться, и тогда… 

 – Стой! 

 Красавица встала как вкопанная. 

 Не понимая, что с ней происходит, и боясь обернуться, я принялась гладить лошадь по голове:

 – Давай, милая. Давай, ну, пожалуйста!.. 

 – Да что же вы творите?! – наконец, догнавший нас Монтейн перехватил её под уздцы, и только потом посмотрел мне в лицо. – Это просто тюремная карета. Чего вы так испугались? 

 Смысл его слов дошёл до меня не сразу. Сердце грозило выпрыгнуть из груди, перед глазами стелился туман. Не живой и тёмный из сна, а ледяной, белёсый, сотканный ужасом. 

 – Что?.. 

 Я глупо моргнула, а Морок недовольно всхрапнул, очевидно раздражаясь на эту глупость. 

 Монтейн же остался поразительно спокоен. 

 – Тюремные кареты обычно пропускают на дороге. Люди брезгливы к беднякам и арестантам. Те, у кого есть деньги, платят комендантам за возможность добраться до ярмарки в обход естественных преград. Такое случается во время любого праздника. 

 Он объяснял так терпеливо и вкрадчиво, как будто я могла сорваться с места снова, не поверив ему, а мир перед моими глазами начинал медленно вращаться. 

 Всего лишь тюремная карета. 

 Выдать себя так глупо… 

 Так и не дождавшись моего ответа, но, очевидно, что-то поняв по глазам, барон кивнул и начал разворачивать коня, попутно уводя за собой Красавицу. 

 – Никогда больше так не делайте, мадам Мелания. Она могла переломать тут ноги. 

 Как мы вернулись на дорогу я почти не заметила. О проехавшем по ней чёрном экипаже напоминал только столб были далеко впереди, и у меня начали дрожать руки. 

 – Слезайте. Вам нужно успокоиться, – Монтейн посмотрел мне в лицо неожиданно близко. 

 Оказалось, что он стоял вровень со мной, всё ещё держа мою лошадь, и эта забота выглядела настолько искренней, что хотелось разве что покрепче зажмуриться. 

 Он просто поинтересовался происходящим. Он бросился вслед за мной, рискуя собственным конём, а теперь готов был тратить своё же время на то, чтобы дать мне отдышаться. 

 Уверять его в том, что со мной всё хорошо, было бы глупо. 

 Что солгать о причинах своего поступка, я не знала. К счастью, Монтейн о них и не спрашивал. По крайней мере, пока. 

 Оставалось только продолжать смотреть на него в ответ, когда с губ сорвалось почти что жалобное:

 – Нет, прошу вас. Поедемте дальше.

У меня хватило рассудительности, чтобы не погнать Красавицу в галоп, но всё же мы поехали быстрее. 

Неторопливое очарование спокойного солнечного утра растаяло, и Монтейн тоже заторопился – считывая моё состояние, он хотел убраться подальше от того места, где я постыдно испугалась случайной кареты. 

В самом деле, не задав мне ни одного вопроса, он подогнал Морока, и к вечеру мы были уже очень далеко. Быть может, даже дальше, чем он рассчитывал оказаться. 

Вопреки логике и моим ожиданиям, он так и не задал ни одного вопроса, разве что время от времени посматривал на меня со сдержанной тревогой и молчал. 

Стоило ужасу, заставившему меня забыть обо всём на свете, отступить, его место заняли мелкая внутренняя дрожь и стыд. Незадолго до того я думала, как оправдываться перед бароном за свой испуг на постоялом дворе. 

Что, если он сочтёт меня преступницей? Ведь только преступники убегают так – оглядываясь на каждый скрип и отчаянно спеша. 

Что, если он мастерски использует моё безоглядное доверие к нему и везёт меня прямиком в ближайшую комендатуру? Или в дом умалишённых? 

Да и безоглядное ли? 

Посреди широкой тенистой дороги, пролегающей через густой лес, я вдруг поняла, что и правда слепо позволила своему спутнику решать, куда мы едем. 

Именно это я обещала, напрашиваюсь с ним – не подавать голоса без лишней необходимости и не обременять. Да и никто не мешал мне свернуть в сторону на любой развилке, вежливо попрощавшись с ним. 

И всё же это было так странно – просто следовать за ним в уверенности, что он знает, как лучше. 

– Мадам Мелания, – Монтейн негромко позвал меня, отвлекая от столь ошеломительных мыслей. 

Я подняла голову и с удивлением обнаружила, что начинает темнеть. Или же этот эффект ранних сумерек создавал лес. Барон остановил коня, и мне пришлось сделать то же самое. 

– Вечереет. Я думаю, нам сто́ит остановиться. Постоялых дворов в окру́ге нет. Вернее, я знаю один, но мы его уже объехали, и сейчас там будет не протолкнуться. 

– Значит, ночуем здесь, – я кивнула решительно и, как мне хотелось бы верить, спокойно. – Давайте поищем место. 

«Дрожала как лист на ветру», – это сравнение всплыло в памяти так некстати. 

Кто знает, могло ли моё положение стать ещё более плачевным, если бы я провела прошлую ночь с Монтейном. 

Я не подумала об этом накануне, а подумать следовало бы. Но не сейчас. 

Я быстро спешилась, краем глаза отметив удивлённый взгляд собравшегося галантно помочь мне барона, и взяла Красавицу под уздцы. 

– Идёмте, – Монтейн кивнул и первым шагнул в лес. – Нужно найти место, пока ещё относительно светло. 

Он шёл не слишком быстро, но и не слишком медленно. Очень уверенно, как человек, убеждённый в том, что перед ним откроются все дороги. 

Возможно, он видел чуть больше. Видел то, что недоступно человеческому зрению. В любом случае мне оставалось только следовать за ним. 

Небольшая окружённая деревьями поляна и правда нашлась быстро. 

Пока барон привязывал лошадей, я осмотрелась и нашла место приятным и безопасным. Зелени вокруг было много, и она была достаточно густой, чтобы пробраться через неё незамеченным оказалось весьма непросто. 

– Я не планировал обзаводиться попутчиками. Тем более попутчицами. Так что ничего, похожего на палатку у меня нет, только лежак. 

– У меня есть лежак. 

Опомнившись, я развернулась, чтобы снять седельную сумку с красавицы, и с удивлением обнаружила, что она уже лежит на земле. Пока я беспечно оглядывалась, стоя столбом, Монтейн снял с лошадей всё, что могло помешать им отдыхать, и уже раскладывал вещи. 

– Не стоило, – я опустилась на траву пылом с ним, сгорая от стыда и забирая сумку. – Я в самом деле не хочу быть вам обузой. Вы и так во второй раз вынуждены останавливаться из-за меня. 

Пальцы мелко задрожали от злости на себя и разочарования в себе же, и я вздрогнула, когда Монтейн вдруг перехватил мою руку. 

– Мы остановились, потому что наступает ночь. Давайте разведки костёр и поужинаем. 

Его прикосновение оказалось тёплым и… надёжным. Как будто, накрыв ладонью моё запястье, он утихомирил все мои волнения и страхи разом. 

Всё же решившись поднять голову и встретиться с ним взглядом, я тихо и медленно вздохнула. 

– Простите. 

Это было за всё и разом, за то, что уже случилось, и то, что ещё только предстояло, но барон… Вильгельм, конечно же, понял, по-своему. 

– Я займусь огнём, а вы устройте нам подобие пикника. 

Еды у нас было вдоволь и весьма недурной. Барон не скупился на запасы, и хотя деньги у него, явно водились, мне стало любопытно, всегда ли он подходит к вопросу так основательно? Или эта предусмотрительность была в мою честь? 

Всё та же интуиция подсказывала, что всё же второе. Монтейн производил впечатление человека неприхотливого, почти аскетичного, хотя возможности и вкус у него, очевидно были. Стало ли такое отношение к себе следствием попытки себя же наказать, или причина заключалась в воспитании и привычке… Я не видела толку гадать, но наблюдала за ним с интересом и некоторым удовольствием. 

Скинув плащ и жилет, Вильгельм остался в одной рубашке и принялся складывать дрова. 

В том, как именно он собирается добыть огонь, я ни секунды не сомневалась – достаточно оказалось небольшой искры, вспыхнувшей на его ладони. 

Пламя занялось тут же, спокойное, ровное, красивое, и я замерла ненадолго, прежде чем решилась подойти к нему. 

– Это не больно? 

Барон поднял голову, и только потом выпрямился, как будто выгадывал время, решая, что мне ответить. 

– Нет. Я бы сказал, даже приятно. Это разгоняет кровь. 

Изнывая от любопытства, я бы никогда не решилась попросить его показать ещё раз, но Монтейн понял сам. 

Он протянул мне раскрытую ладонь, и секунду спустя в центре ладони вспыхнул огонёк. Он был белым с золотыми прожилками, густым как молоко, и ни на что на свете не похожим. Не решаясь коснуться его, я склонилась ближе, а барон поднял руку, чтобы мне стало удобнее смотреть. 

– Вы… родились таким? 

Спрашивать о подобном было сверх всякой меры неприлично, но вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела опомниться. 

– Нет. У меня были очень слабые задатки. Я прилежно учился. И получил даже больший результат, чем смел надеяться. 

Монтейн говорил сипло, как будто голос у него внезапно сел, и я вскинула глаза в надежде поймать его взгляд. 

Мне это не удалось. Вильгельм продолжал смотреть на искрившуюся в его ладони силу, и мыслями был явно где-то далеко. 

А точнее, давно. 

В такой момент не следовало ему мешать. Правильнее было бы убраться подальше и сидеть тихо, но он сам не спешил ни отходить, ни гасить это прекрасное пламя, и я продолжила любоваться им. 

– Это очень красиво. Я знаю, что такое может плохо звучать, но… Это очень красиво. 

– Вы думаете? 

На этот раз Монтейн посмотрел на меня первым, и я рискнула встретиться с ним глазами. 

Взгляд у него был спокойный. Тёмный и… мудрый? 

Взгляд человека, понявшего что-то важное о себе самом и о жизни. 

– Да. Я думаю, что сила, если она есть, должна приносить радость. Должна делать жизнь осмысленной. Она тяжела, когда превращается в нескончаемый долг. А твоё пламя сияет. 

Я осеклась, поняв, как легко, как гармонично у меня сорвалось это «ты». Как если бы я говорила с человеком, которого знаю всю жизнь. 

Монтейн же лишь бледно улыбнулся и сжал руку в кулак, гася зачаровавший меня огонёк. 

– Вы много об этом знаете, мадам Мелания. 

Он никак не выделил это своё обращение, даже интонацией не поставил меня на место, а дыхание у меня всё равно перехватило. В его голосе не прозвучало затаённой иронии или досады. Лишь лёгкая тень удивления и… удовлетворения? 

Что бы ни было, на этом фоне его «вы» оказалось лишь знаком уважения, которого я точно не заслуживала. 

Проще и правильнее было перевести тему немедленно. 

– Давайте посидим у огня? Я всё приготовлю. 

Губы барона дрогнули снова:

– Давайте. По правде говоря, я забыл, когда кто-то готовил для меня. 

Он отошёл, чтобы достать лежаки, не дожидаясь моего ответа, а я ещё почти минуту стояла, не двигаясь, потому что готова была поклясться: Монтейн смутился того, что сказал. 

Акцентировать внимание на этом его чувства не следовало, тем более не следовало подогревать его, и я занялась ужином, с определённой горечью находя, что и сама почти забыла, каково это. Расстелить одеяло, разложить припасы, продумать всё так, чтобы они не таяли от жара огня, но мы могли расположиться удобно. 

– Мы с матерью часто ночевали в лесу. Она учила меня говорить с травами и слушать их. Мы всегда ночевали у костра. Брали с собой что-нибудь вкусное и много говорили в такие ночи. И с травами, и друг с другом, – я почти не заметила, что начала рассказывать об этом.

Вернувшийся Монтейн сел рядом, и вместо того, чтобы меня одёрнуть, просто пошевелил дрова.

– Вы очень её любили? – а вот его тон оказался почти что жёстким.

Я вскинула голову, а он немедленно спохватился:

– Простите, это было бестактно.

Пока барон тянулся к хлебу, делая вид, что ничего не произошло, я раздумывала над тем, что могла, а главное, хотела ему сказать.

Полуправда или откровенная ложь?

Будучи с собой откровенной, я бы предпочла последнюю, но останавливала меня моя же собственная неуверенность в том, что я смогу её озвучить достоверно.

– Раньше – да. В детстве и юности я очень её любила. После… Знаете, как это, когда в один далеко не прекрасный момент ты вдруг начинаешь смотреть на человека другими глазами? Что-то в тебе меняется, и ты начинаешь замечать вещи, которые не были очевидны раньше?..

Я умолкла, понимая, что, с большой долей вероятности запутала и его, и себя, но Монтейн слушал очень внимательно.

Судя по выражению лица, он задавался тем же вопросом, что и я немногим ранее: как много можно позволить себе сказать? Как скоро мы расстанемся навсегда и допущенная откровенность перестанет быть опасной?

– Я знаю, каково это — увидеть человека в новом свете. Узнать, что он способен на то, чего ты от него не ожидал. Но, кажется, мы говорим о разных вещах. Ешьте, силы вам ещё понадобятся.

Эта забота, – чуть неловкая, прямо сейчас едва ли не грубоватая, – отозвалась в груди щемящим теплом и виной.

Он не должен был возиться со мной. 

Привыкший общаться преимущественно со своим конём Чёрный Барон ни в коем разе не обязан был делать исключений, однако же…

Я придвинула аккуратно нарезанное ещё в трактире мясо ближе, чтобы оно удобно стояло между нами.

– И да, и нет. В каком-то смысле я уезжаю от этих воспоминаний. 

Монтейн хмыкнул чуть слышно, но так понимающе, что я не донесла кусок до рта.

– Поверьте моему опыту, мадам Мелания, это отвратительная идея. Абсолютно бесполезная. Как бы далеко вы ни сбежали, это всё равно останется с вами. Вот здесь, – он указал двумя пальцами на свой висок, и тут же напомнил. – Ешьте. Вы настолько бледная, что ещё немного, и я решу, что лечение нужно вам.

От неожиданности ли, или от осевшей на губах пепельной горечи, но я засмеялась, прежде чем послушно откусить от своего ломтя.

– А от каких воспоминаний бежите вы? Я знаю, что не должна спрашивать, но мы ведь попутчики. В дороге люди часто говорят о сокровенном с теми, с кем никогда не встретятся вновь.

– А вы надумали меня покинуть? – Вильгельм вскинул бровь в притворном возмущении.

И мне вдруг стало легче. Исчезли давящее чувство чудовищной вины перед ним, страх, дрожь и желание в самом деле вскочить на Красавицу и мчаться как можно быстрее, не разбирая дороги. 

Сама его попытка вести хотя бы относительно светскую беседу действовала на меня успокаивающе. Как будто заданный тон гарантировал, что ничего плохого с нами не случится. Не сегодня точно.

Я видела, как барон почти украдкой начертил в воздухе несколько знаков, прежде чем мы устроились у костра. Он контролировал периметр, обеспечивал нашу безопасность, и мне так малодушно не хотелось загадывать, выдержит ли его защита… если что.

– Если только вы на этом настаиваете, – я улыбнулась ему в ответ, и тут же добавила уже серьёзнее. – По правде сказать, конечно же, планирую. Не могу же я тащиться за вами вечно. Но я ещё не знаю когда. 

– Хотите просто убраться отсюда подальше? – он подвинул ко мне хлеб точно так же, как я подвигала к нему мясо. – Это уже хороший план.

Небо над нами потемнело окончательно, а звёзды в нём стали яркими-яркими.

Как будто забыв ответить, я запрокинула голову, глядя на них, стараясь надышаться тишиной ночного леса и духом полной жизни зелени.

– Я хочу, чтобы это было место, в котором я буду стремиться остаться. Не важно где. Город это будет или крошечная деревушка. Мне кажется, что я его узна́ю.

Это была несвойственная мне, губительная прямо сейчас лирика.

Поняв на середине последней фразы, как именно это прозвучало, я поспешила развернуться обратно к Монтейну.

– Разумеется, я не собираюсь преследовать вас месяцами. Просто…

–…Просто вам нужно привыкнуть, что вы теперь в пути, – закончил он за меня с поразительной точностью.

Какое-то время мы просто сидели, глядя друг на друга.

Я в очередной раз думала о том, как несказанно, как восхитительно мне повезло встретить этого человека.

О чём думал он – я даже не бралась гадать.

Однако под этим взглядом таяла взаимная неловкость и, наконец, просыпался аппетит.

Кухарка в трактире, где мы провели прошлую ночь, знала своё дело превосходно, но даже когда её стряпня оставалась горячей, мне не было так вкусно, как теперь.

Лес пах свободой, а Монтейн рядом искушал расслабиться хотя бы ненадолго, позволить себе ощущение безопасности, пусть даже и иллюзорное.

Зная, что делать этого нельзя, после недолгой борьбы с само́й собой я всё же поддалась этому искушению – просто насладиться приятной компанией, тёплом и хорошей едой.

Барон оказался превосходным рассказчиком. Мастерски обходя подробности своих дальних поездок, он рассказывал мне о дальних странах, в которых побывал. О невиданных в наших краях цветах, о синих лесах и зелёном море, которое оказалось холодным. О людях с чёрной кожей и об огромных хищниках с длинными мордами и хвостами.

– Вы выдумываете, – рискнула я, в конце концов, усомниться.

Он засмеялся в ответ, качая головой:

– Мир большой, мадам Мелания. Большой и удивительный. Такие дальние путешествия бывают тяжёлыми, но когда приезжаешь в места, ради которых их предпринимал, это становится уже не важно.

– Значит, вы не жалеете, что переплыли два моря ради возможности посмотреть на дикарей, гадающих на человеческих костях?

– Нисколько. Хотя они используют не только кости. Но мне не хотелось бы пугать такими подробностями вас.

На фоне нашей общей готовности легко и непринуждённо перейти на “ты”, этот учтивый тон начал превращаться в настоящую игру. Чувство незнакомого мне, но такого упоительного азарта отозвалось приятной щекоткой в груди.

Стоило бы поддержать его, но слишком уж сильно мне хотелось спросить:

– Вам кажется, что я из пугливых?

Монтейн посерьёзнел мгновенно, как будто огонёк веселья в нём погас по щелчку пальцев.

– Нет, – он посмотрел на меня предельно серьёзно. – Вы какая угодно, но не пугливая точно.

Он не добавил ничего об утреннем происшествии на дороге, хотя это и напрашивалось. Только продолжал смотреть.

Я хотела отвести глаза, уставиться на небольшой, но уютно потрескивающий костёр, да только отвернуться почему-то не смела.

Это могло тянуться минуту или час – мне было сложно определиться. Снова начать дышать полной грудью я смогла, когда барон отвернулся, как будто отпустил меня.

– Я положил наши лежаки вместе. Это может показаться вам неуместным, но ночи уже становятся холодными. Обещаю, смирно спать спиной к вам и никоим образом вас не смущать.

Он в самом деле отвернулся. Стоило нам устроиться на лежащих вплотную друг к другу лежаках, чартов барон повернулся ко мне спиной и, пожелав спокойной ночи, затих.

Я же осталась лежать, слушая ночной лес и глядя в зелень перед собой.

Спиной я чувствовала его спину, твёрдую и крепкую, закрывшую меня так же надёжно, как сотканное им между делом охранное заклятье, и мысли мои путались.

Монтейн предсказуемо ушёл от ответа, стоило мне спросить его о том, что гонит его в путь. Странно было бы, если бы он мне рассказал.

И всё же обжигающим теплом у меня под рёбрами зажглось доверие.

Я не ждала от него ничего особенно хорошего, отправляясь в дорогу. Была почти уверена, что на меня он обратит внимания меньше, чем на своего коня – спасибо, если позволит просто ехать следом.

То, что происходило между нами в этот первый день, не было выдающимся, и вместе с тем, я терялась, переставая понимать, что должна говорить и делать.

С одной стороны, позволять себе подобные сомнения и раздумья было для меня непозволительной роскошью.

С другой, это отвлекало, помогало забыть о вещах и обстоятельствах, ещё недавно заставлявших тихонько выть от ужаса по ночам.

Лежать между костром и живым тёплым человеком и правда было уютно. Огонь должен был погаснуть до утра, но пока он тихонько потрескивал неподалёку, где-то высоко ухнула сова.

Уже в полусне я позволила себе крамольную мысль о том, что с Монтейном, должно быть, очень интересно считать звёзды и складывать фигуры из них. С его тягой к чудесам и умением наслаждаться ими наверняка можно увидеть много необычного.

Пусть он и лежал, не двигаясь и дыша почти неслышно, не касаясь меня и не пытаясь заговорить, но впервые я много месяцев я уснула без опасений. Дремота оказалась мягкой, принесла расслабление и отдых. Мне снились не безлюдные ледяные пустоши, не бесконечный пронизывающий ветер и мгла, а те глупые мечты, которыми я делилась с бароном. Только дом на краю леса был не деревянным, а каменным, и собак, носящихся с лаем перед ним, почему-то оказалось сразу две. Ни холодный чёрный туман, ни чудовища не рискнули пробраться в мой сон, как будто устрашились человека, лежащего со мной рядом.

Я улыбнулась ещё раньше, чем открыла глаза.

Утро было совсем ранним, только-только занимался рассвет. Небо было прозрачно-серым, а солнце ещё не заглядывало на нашу поляну. На траве поблёскивала роса, где-то в вышине раздавалась птичья трель.

Всю ночь я так и проспала на боку, и теперь лежала, удобно подогнув ногу, а рука барона Монтейна лежала на моей груди.

В первую секунду я даже не поняла, что изменилось в моих ощущениях, а поняв, замерла.

Дыша поверхностно и медленно, я постаралась побороть первое инстинктивное желание вскочить, сбросив чужую ладонь, прислушалась к себе. Сама эта тяжесть оказалась… приятной. Волнующей и вгоняющей в краску, но точно не возмутительной. Вильгельм просто повернулся во сне. Во сне же обнял меня, притянув к себе ближе, и не желал при этом ничего дурного.

Однако сердце моё забилось быстрее, а дышать стало в самом деле тяжело.

Ещё вчера, когда он демонстрировал мне свою силу, я отметила, что у него красивая рука. Не слишком широкая кисть, длинные пальцы и ладонь, за которую удобно было бы держаться.

Сейчас же он был расслаблен во сне, мерно дышал мне в затылок, и объятия стали почти небрежными. Как будто мне самое место было под его рукой.

Так нам обоим в самом деле было теплее, и ради собственного же блага мне стоило остановиться на мысли о том, что Монтейн просто мёрз.

Да только мысли в голову лезли совсем другие.

Постепенно привыкая к такому положению, я невольно начинала задумываться о том, каково это было бы… без платья. Каким огеннным могло бы стать это прикосновение, если бы пришлось напрямую по коже. Если бы он не слишком сильно, но сжал пальцы, прижал ладонь теснее, заставляя меня уже откровенно задыхаться.

После всего, что я успела увидеть и услышать, мне казалось само собой разумеющимся, что барон не причинил бы мне лишней боли.

Мне следовало думать о другом. Не сожалеть о том, что именно этот человек отверг меня, потому что не хотел того, что я ему предлагала. Следовало мысленно повторить свой план по шагам, внести в него изменения с учётом объективной реальности.

Однако вместо этого я в растерянности кусала губу, гадая, насколько чудовищно это будет – продолжая притворяться, что сплю, сменить положение совсем немного. Ведь если Монтейн повернулся во сне, могла, пригревшись, лечь иначе и я. Не ведая, что творю, прижаться к его руке теснее…

Барон за моей спиной пошевелился.

Он потянулся и едва слышно застонал, просыпаясь, и тут я испугалась по-настоящему. Если он откроет глаза и поймёт, как именно меня держал, ему наверняка станет очень неловко. А ещё – досадно.

Не желая ему такого, я подхватила его движение, развернулась, и всё произошло как будто само собой – секунду спустя мы уже лежали лицом друг к другу, почти соприкасаясь кончиками носов.

У Вильгельма был странный взгляд – расфокусированный со сна, тёмный, обжигающий.

Я зачем-то подумала о том, как красиво, должно быть, падают ему на лицо пряди чёрных волос, когда он наклоняет голову.

Как это было бы, если бы он был… на мне.

Минутой ранее отчаянно заходившееся сердце пропустило удар.

Монтейн смотрел и ничего не говорил. Не выказывал ни малейшего недовольства тем, что мы оказались так близко.

Его рука осталась лежать на моей талии, как будто забытая, а губы пересохли, но вместо того, чтобы встать и сходить за водой, он продолжал лежать – почти разнеженный с утра, спокойный и тёплый.

Всего на долю секунды, но мне показалось, что он хочет меня коснуться.

Если бы это было так, ничто не должно́ было бы его останавливать, ведь я сама предлагала ему себя не далее как вчера.

И тем не менее он только смотрел мне в глаза и молчал.

– Я совсем тебе не нравлюсь? – я спросила тихим-тихим шёпотом, почти не веря в то, что произношу подобное вслух.

Давая ему шанс не расслышать, принять мой вопрос за шелест утреннего ветра над головой.

Разве можно интересоваться подобным и рассчитывать на честный ответ?

А, впрочем, Чёрный Барон мог позволить себе прямоту в чём и с кем угодно.

– Нравишься. Очень, – он отозвался секунду спустя. – Настолько, что при других обстоятельствах я бы уже заставил тебя терять голову. Прямо здесь.

Его голос звучал не лучше моего – тихо, хрипло со сна и… несмело. Как если бы ему, молодому, сильному и во всех отношениях привлекательному мужчине, подобное тоже было в новинку.

Я же почти вздрогнула, потому что горло и внезапно отяжелевшую грудь окатило жаром.

Он в самом деле мог бы. Ему наверняка понадобилось бы так мало. Всего несколько намеренных прикосновений, несколько слов…

– Потому что я дрожала вчера?

Начав спрашивать о запредельном, я уже не могла остановиться, потому что сейчас это казалось уместным.

Монтейн улыбнулся мне уголками губ.

– Ты дрожала передо мной. А я предпочёл бы, чтобы из-за меня.

Медленно, очевидно боясь меня напугать, он поднял руку и погладил мой висок костяшками пальцев.

Я прикрыла глаза, стыдясь смотреть на него, но желая продлить эту нехитрую, но уже ласку.

Было приятно. Не меньше, чем ощущение его ладони на груди или дыхания на коже.

Поняв, что пропустила момент, в который смогла почувствовать последнее, я всё же посмотрела на него, но ничего сказать так и не успела – Вильгельм подался вперёд, чтобы коснуться моих губ.

Это был ещё не поцелуй, лишь сухое целомудренное прикосновение. Всего лишь попытка распробовать.

Не зная, что должна и могу делать с этим дальше, я приоткрыла губы ему навстречу, и с силой выдохнула, когда Монтейн привлёк меня к себе.

Он не пытался развернуть меня на спину или коснуться слишком смело – его ладонь лишь опустилась с моего плеча ниже, вернулась на талию и замерла.

Даже целуя он ни на чём не настаивал. Ласкал мои губы мягко и медленно, позволяя привыкнуть к себе, и когда его ладонь всё-таки соскользнула ниже, легла на моё бедро, я потянулась ему навстречу.

Боясь, что, получив слишком рьяный отклик, он остановится, положила ладонь ему на затылок и чуть не застонала от того, как хорошо это оказалось – пропустить между пальцами густые и жёсткие пряди, уже почти прижимаясь к его груди.

Монтейн остановился первым.

Когда воздуха нам обоим стало откровенно не хватать, он запрокинул голову, а потом убрал руку, словно обжёгся, и медленно сел.

Я осталась лежать.

Понимая, что выпрямиться, одернуть одежду и сделать вид, что ничего не случилось, было бы правильнее всего, я продолжала разглядывать его колено и безуспешно пытаться отдышаться.

Голова кружилась, пальцы позорно дрожали, а внутри набирали силу незнакомое мне доселе чувство – слабость и отчаянное желание, чтобы это никогда не заканчивалось.

Барон посмотрел по сторонам, как если бы силился вспомнить, где мы находимся и почему тут оказались, а потом вдруг потянулся и погладил мой висок снова. На этот раз – кончиками пальцев.

– Давай собираться. В трёх милях отсюда есть чудесное озеро. Там можно будет искупаться и позавтракать.

В его голосе слышалось всё то же тепло и непонятное мне удовлетворение. Как будто он оказался приятно удивлён, и дышалось ему легче, чем накануне.

Такое поведение должно́ было бы вызвать у меня ещё больше вопросов, но настроение парадоксально поднялось.

Непонятно чему радуясь, я помогла Монтейну собрать вещи – почему-то не «мои» и «его», а наши, наскоро, чтобы он не видел, чмокнула Красавицу в шею.

По всей видимости, превосходно знающий эти места Вильгельм повёл нас в сторону, противоположную той, с которой мы приехали. Сначала мне показалось, что мы слишком рискуем, углубляясь в чащу вместе с лошадьми, но уже через четверть часа лес начал редеть и перешёл в бескрайний зелёный луг.

– Дальше можно верхо́м, – он оставил Морока, даже не придержал поводья, направляясь ко мне, чтобы помочь сесть на Красавицу.

Не понимая, как должна реагировать на такую галантность, я остановила его руку.

– Уил…

Сокращение его имени, – непозволительное, фамильярное, – слетело с губ само собой. Должно быть, потому, что после его поцелуев они всё ещё горели, а живот тянуло отдающим сладостью холодом.

Барон застыл. Выражение его лица почти не изменилось, они лишь немного нахмурил брови, но отчего-то у меня возникло ощущение, что я его ударила.

– Не называй меня так больше.

Он не отошёл, но и не взглянул на меня, и я мысленно назвала себя идиоткой.

– Простите.

Две минуты назад всё было так хорошо, что даже не верилось, а я зачем-то сама всё испортила. Как будто трудно было сдержаться. Как будто несколько поцелуев что-то значили.

– Не за что, – он коснулся моего виска уже почти привычно, и я развернулась, не зная, чего ещё ожидать.

Барон выглядел так, словно хотел от меня шарахнуться.

И тем не менее он стоял на месте, продолжал смотреть мне в глаза, и следовало брать с него пример.

– Я не знаю, как это вышло. Просто…

– Всё хорошо. Просто есть вещи, о которых я не хотел бы вспоминать, – его пальцы медленно спустились по моим волосам до самых кончиков, а потом он убрал руку. – Поехали… Мелания. Тебе понравится.

Родившаяся чуть ниже живота дрожь усилилась, стоило мне сесть верхо́м. Благо, лошадь подо мной тут же заплясала – ей хотелось сорваться с места и мчаться вперёд.

Монтейн улыбнулся даже не мне, а ей, и первым послал своего коня вперёд.

Морок выглядел довольным. Суровый, даже пугающий со стороны, он резвился на просторе, радостно нёс своего человека вперёд, обгоняя нас всего на полкорпуса, указывая дорогу.

Я почти забыла обо всём во время этой ска́чки, но первой осадила Красавицу, когда обещанное бароном озеро вдруг возникло впереди. Оно оказалось больши́м и приветливым, а первые лучи утреннего солнца уже играли в чистой воде.

– Что это? Я никогда не знала, что здесь есть… – я повернулась к своему спутнику и осеклась, потому что Вильгельм улыбался.

Он смотрел на меня с прищуром довольного своей выходкой мальчишки, и даже развернул коня, чтобы подъехать ко мне ближе и перейти почти на шёпот.

– Сюда неудобно добираться из окрестных деревень, а с дороги его не видно. Лес кажется непролазным, мало кто решается идти в него без острой необходимости. Я случайно нашёл это место. Тебе нравится?

Мне не просто нравилось, я была в восторге. Улыбка начинала расцветать на моём лице сама собой и вопреки всему, и Монтейн улыбнулся мне в ответ шире.

– Ты любишь рыбу? Здесь её полно́?

«А ещё здесь нет ни души, и ты волен сделать так, чтобы в ближайшие часы никто не появился».

К счастью, мне хватило ума, чтобы не поделиться с ним хотя бы этой догадкой, но низ живота так сладко потянуло снова.

Во второй раз пропустив барона вперёд, я вдруг осознала, что чувство, тлеющее в моей груди, называется “предвкушение”.

Если он привёз меня сюда, поделился чем-то настолько сокровенным, как любимое потаённое местечко… Как знать, быть может, мы приехали сюда не только для того, чтобы купаться и есть рыбу.

Такая перспектива пугала, и вместе с тем, по-настоящему завораживала.

Позапрошлой ночью он был для меня чужим. Просто не злым и очень сильным человеком, за которого я смогла уцепиться. Лучшим из предложенных мне жизнью вариантов.

Теперь же, всего сутки спустя, я могла позволить себе смотреть на него иначе.

Губы продолжали саднить, – то ли от поцелуев, то ли после неосторожно сказанного слова, – и мне хотелось попробовать ещё раз. Понять, что именно произвело на меня такой эффект, и почему не удаётся избавиться от этого наваждения и начать мыслить трезво.

Пока я думала об этом, Монтейн привёл нас к самому берегу. Мы объехали склон и постепенно спустились в низину. Залитая солнцем и согретая им трава тут граничила с широкой тенью от густого орешника, и, спешившись, я первым делом скинула обувь.

– Как хорошо.

И правда, было хорошо.

Барон улыбнулся мне с лукавым пониманием, и тут же принялся снимать с Красавицы седло.

– Отдыхай. Моя очередь готовить завтрак.

Я хотела возразить ему. Хотела напомнить, что это женская обязанность, но слова отчего-то осели на языке горьким пеплом.

Он в самом деле этого хотел. Как будто самому себе бросал вызов, проверял на прочность: сумеет ли справиться с заботой о ком-то, если о себе привык заботиться не больше необходимого.

Не желая мешать ему, я кивнула и пошла в сторону, к воде.

Она была настолько чистой, что можно было разглядеть дно, а чуть в отдалении плескались крошечные рыбки.

Вполголоса поприветствовав местных обитателей, как видимых, так и тех, кто смотрел на меня с чуть настороженным интересом, я подождала, пока не почувствую, что можно, и только потом попробовала воду ногой.

Несмотря на ранний час, она уже была тёплой.

Не просто прозрачная, а свежая, она обещала смыть не только дорожную пыль, но и страх, и, не задумываясь о том, что делаю, я принялась расстёгивать крючки на платье.

То чувство, что гнало меня вперёд, не было обольстительным шёпотом живущих на дне сущностей, не было попыткой отмыться от той грязи, в которую я от отчаяния попыталась втравить и себя, и Монтейна.

Напротив, после того пробуждения, которое было у меня утром, мне хотелось обновиться. Окончательно прийти в себя, либо почувствовать себя как никогда живой.

Бросив одежду на траву, я шагнула вперёд.

– Мелани…

Я обернулась и обнаружила, что барон застыл в паре ярдов от меня.

Он всё ещё был полностью одет, хотя и оставался лишь в рубашке, в то время как я стояла перед ним полностью обнажённой.

Мои руки инстинктивно дёрнулись в попытке хоть как-нибудь прикрыться, и тут же безвольно опустились, потому что… не хотелось.

Играющий с моими волосами ветер приласкал кожу, заставил покрыться мурашками.

Взгляд Вильгельма, остановившийся на мне, сделался нечитаемым.

Он не пытался разглядывать меня сально и требовательно, но и отворачиваться не спешил, словно сам не понимал, что теперь следует предпринять.

Ничего не стоило бы подойти. Сделать всего несколько шагов вперёд, и ни он, ни я уже не отвертелись бы.

– Простите, – он пробормотал это единственное слово едва слышно и скрылся за широким кустом.