Стихийный педстаж, или Моя магия - не по учебнику!

Тьма. Не просто ночь, а густая, липкая тьма, впитавшая всю усталость мира. Наталья Сергеевна Лодочкина брела по знакомой до тошноты дороге домой. Ноги тяжело волочились, будто к ним привязали гири из отчетов, родительских претензий и леденящего чувства пустоты после вчерашнего выпускного. «Четвертый «Б» уплыл... А я?» – мысль билась, как мотылек о стекло. Тридцать четыре года. Пенсия маячит в тумане, как нежеланный приз. Вечная бюрократия, вечное «спасибо, но...» и этот осадок на душе – будто выжали досуха.

Она зажмурилась, пытаясь стряхнуть апатию, и не заметила, как тротуар под ногами... заколыхался. Не провалился. Он просто растворился, превратившись в мерцающую изумрудную дыру. Наталью охватило не страх, а глухое: «Ну вот, день удался...».

И она рухнула вниз.

Это было не падение, а полет сквозь калейдоскоп света и безумное жужжание – будто работали миксер, бритва и разъяренный улей одновременно. Пальто трепыхалось, как крылья испуганной птицы. Мысли путались: «Доклад директору... Не сдала Алине Петровне... Ох, голова... И зачем я надела это пальто?!».

Приземление оглушило. Оно было мягким, но сопровождалось громким, сочным «ХРУМ-ШЛЕП-БУЛЬК!», будто с десятого этажа уронили гигантский салат «Оливье». Наталья Сергеевна уткнулась лицом во что-то холодное, упругое и мокрое. Она лежала на спине, утопая в огромных сочных капустных листьях, которые тут же начали отдавать сок. Холодная влага жадно просачивалась сквозь шерсть пальто, добираясь до подкладки юбки. Казалось, она лежит в гигантской раздавленной капусте-монстре.

Запах атаковал немедленно. Не просто «запах капусты». Это был навязчиво-концентрированный аромат, будто ее окунули в чан с маринадом для щей. Запах свежераздавленной капусты смешивался с землей, но какой-то... сладковато-кондитерской? От этого сладко-зеленого смога у Натальи Сергеевны защекотало в носу.

Она взвыла – не столько от боли (был лишь ушиб от встречи с капустой), сколько от нелепости происходящего и липкой сырости. Пытаясь оттолкнуться, она дернула ногой и услышала тонкий обиженный писк под собой. «Крыса?!» – мелькнуло панически. Ноги отказали. В этот момент упругий лист сорвался сверху и резко хлопнул ее по щеке – точь-в-точь пощечина от раздраженной судьбы. «Безобразие!» – хотела крикнуть Наталья, но лишь фыркнула капустным соком.

Звездное небо над головой было непривычно ярким, усыпанным крупными мигающими огоньками. Воздух, несмотря на капустную атаку, был сладким и прохладным. Где она? Парк? Колхозное поле? Сон? Взгляд скользнул по небу и замер: мимо лениво проплывала огромная круглая, как мяч, рыба-шар переливчатого цвета. Она выпускала из рта радужные пузыри, которые лопались с тихим «поп-поп», оставляя дымку. Наталья зажмурилась. «Гипоксия. Точно. Нехватка кислорода?»

«Внученька?!» – раздался пронзительный голос сверху. – «Ой, батюшки мои! Прилетела! Прямо как по заказу, только... габариты не те!»

Наталья с трудом приподняла голову, сбрасывая липкий лист. Перед ней, заслоняя звезды и рыбу-шар, стояла фигура. Невысокая, коренастая, в пестром, цвета заката, платке и ярком халате в гигантские огурцы-помидоры. В руках женщина крепко сжимала... настоящую прутяную метлу со странным перламутровым отливом. Она ткнула ею в воздух рядом с Натальей, словно подметая невидимый сор. Метла жалобно скрипнула. Острые, как у сороки, глаза сверкали из-под платка, разглядывая Наталью с комичным ужасом.

«Ой, какая ж ты... БОЛЬШАЯ-то!» – выдохнула старушка. Она отшатнулась, потрясая метлой, будто отгоняя крупную муху. – «Я ж внученьку ма-а-аленькую хотела! Кровную! Для души! А ты...» – Она окинула Наталью Сергеевну, лежащую в капустном месиве в промокшем пальто, испытующим взглядом, вдруг ставшим профессиональным, как у закройщика. – «Да ты ж целая теща готовая! Или сноха! Ох, наколдовала... И пальтишко-то какое тоскливое...» – Она пощупала мокрый рукав. – «Синтетика! Сплошная! Недышащая!» – старушка скривилась. – «Теперь понятно, откуда у тебя осадок на душе – потницы духовные! И плечики не снимаешь!» – Она ловко подцепила метлой невидимую вешалку за воротник и дернула. – «Вот оно, искривление кармы! Ох, и сутулишься же! Словно всю жизнь за партой просидела! Хотя... по лицу видать – за учительским столом! Тяжелая доля, знаю-знаю...»

Наталья Сергеевна откашлялась, пытаясь выдавить что-то строгое – учительское. Но вырвалось лишь хриплое, полное шока и капустных паров:

«Без... безобразие!» – Она ткнула пальцем в небо, где дыра уже затягивалась, оставляя мерцание, похожее на экран отключающегося телевизора. – «Что это... Кто вы? Где я?! И почему... в капусте?! И что это за рыба летает?! И этот запах... как торт неудачный!»

Она попыталась встать. Из раздавленных листьев рядом выползло что-то пушистое и невероятно медлительное. Похоже на огромную ленивую гусеницу в серой шубке, с головой ленивца. Существо – ленивец-червяк? – медленно повернуло к ней голову, взглянуло безразличными глазами, зевнуло (или показалось?), откусило кусочек капусты и так же медленно начало жевать. Старушка махнула рукой:

«А, это наш Борька-мыслитель. Вечно в себя углублен. Не мешай ему, внученька, он концепцию нового мира обдумывает. Или обеда. А ты не ори «безобразие»!» – Она фыркнула так резко, что с платка слетели два ярких, как у райской птицы, пера. – «Дитятко, да это у меня самый цивильный способ доставки! Экологично! Без выхлопов! А то соседка, Яга, так своих внуков на ступе сбивает – шум, гам, бензином воняет! Я ж тебе лучший кочан подгадала!»

Старушка замолчала, достала из кармана халата смятый жирный листок, похожий на список покупок. Там была кривая схема с пометками. «Ну, где ж я ошиблась?» – забормотала она, водя пальцем по листу. – «Координаты: три дуба налево (вон они!), болото с лягушкой-тенором (угу, тянет «Катюшу»!), капустное поле №7 (не №6, там слизни!)... Вроде все верно! А вылезло вот это... целое... учреждение!»

Наталья Сергеевна наконец села. Ее взгляд упал на руки, привычно ищущие указку. Руки... Руки были гладкими. Без синеватых жилок, без пигментации, без дряблости. Молодыми. Совсем молодыми. Словно ей снова двадцать. Она ущипнула себя за запястье. Кожа была упругой, как персик. «Морщины?! Где мои морщины?! Они же мне... стаж нарабатывали! Мои трудовые складки! Пенсию зарабатывали! Это... гипоксия? Побочный эффект? Или...». Она ошарашенно огляделась, ища камеры, коллег, что-то знакомое. «Гражданка!» – сорвалось у нее; учительский тон пробился сквозь шок. – «Немедленно объясните, что это за... внеурочная деятельность?! Где журнал регистрации… аномальных явлений?! Я требую вызвать дежурного администратора... мироздания!»

В этот момент с ясного неба упала одна-единственная, крупная, как виноградина, капля дождя. Она шлепнулась прямо на кончик носа старушки. Та взвизгнула, подпрыгнула и тряхнула кулаком в небо: «Опять этот Федька-облако шалит! Я ж его просила сегодня горох поливать! Бестолочь пучеглазая!»

Рядом из аккуратной норки высунулся крот. Но не простой. На носу у него красовались крошечные круглые очки. Он недовольно посмотрел на нарушителей, цыкнул что-то сердитое на своем языке и нырнул обратно, задвинув за собой маленькую дверцу из коры.

Ледяная волна ужаса, непонимания и капустной липкости накрыла Наталью Сергеевну с головой. Где она? Кто она теперь? И что значит этот восторженно-испуганный, невменяемый взгляд пестрой бабки с метлой, которая ругается с облаком?

Ледяная волна ужаса постепенно отступала, сменяясь липкой капустной апатией и полной оторопью. Наталья Сергеевна просто сидела в разбитом кочане, словно кукла с перегоревшими глазами, и наблюдала, как пестрая старушка колотит метлой по воздуху, ругаясь с невидимым Федькой-облаком.

«Граж... гражданка», – попыталась она еще раз, но голос звучал слабо и неуверенно, как у самой застенчивой первоклашки. «Объясните же наконец...»

Старушка резко обернулась, метла замерла в угрожающей позе. Ее острые, сорочьи глаза сузились, изучая Наталью, а потом вдруг распахнулись с теплотой и легкой досадой.

«Ох, да ты ж совсем замокла, сиротка моя ненаглядная!» – воскликнула она, гнев как рукой сняло, сменившись на самую что ни на есть бабушкину заботу. – «В капусте сидишь, пальтишко промокло до нитки, дрожишь пташкой перепуганной! Не порядок! Я ж тебя не для страданий притягивала! Ладно, раз уж прилетела – моя теперь забота. Агафьей Тихоновной меня зовут, а для своих – Баба Ага. Вставай, вставай, родная!»

Она ловко подсунула метлу под локоть Наталье. Та машинально ухватилась за гладкий, теплый прут. Ноги, странно легкие, но все еще дрожащие и подкашивающиеся, едва держали. Наталья пошатнулась и чуть не шлепнулась обратно в капустное месиво. В этот момент один особенно сочный, похожий на зеленую ладонь лист, сорвавшись с кочерыжки, с громким, влажным ШЛЕПОМ! приземлился Наталье Сергеевне прямо на ягодицу.

«Ай!» – вскрикнула Наталья больше от неожиданности. – «Нахал. У вас тут даже капуста хулиганит!»

Баба Ага залилась хрипловатым смехом, от которого задрожали гигантские огурцы-помидоры на ее халате.

«Ха! Видать, кочан-то у меня с характером! Не любит, когда на нем разваливаются! Ну, ничего, внученька, сейчас мы тебя в порядок приведем!» – Она уверенно подхватила Наталью под руку. Ее хватка была удивительно крепкой и надежной. «Пойдем, в доме теплее да суше. И пальтишко это проклятое с тебя долой!»

Они выбрались из капустного поля. Наталья огляделась, пытаясь понять, куда же она попала. Домик Бабы Аги стоял чуть поодаль, и... он был самым невероятным строением, которое Наталья когда-либо видела. Никакой избушки на курьих ножках! Это было хаотичное, но очаровательное нагромождение разномастных срубов, пристроек, кривых башенок и уютных террасок, словно сама Баба Ага играла в гигантский конструктор, следуя лишь велению сердца, а не чертежам.

Крыша была покрыта не соломой, а живой, переливающейся всеми цветами радуги чешуей. Окна самых причудливых форм и размеров светились теплым, неровным светом, будто внутри горели не лампы, а пойманные светлячки. Из одной трубы валил густой дым цвета спелой сливы, пахнущий корицей и ванилью, из другой – пускал радужные пузыри, лениво поднимавшиеся в звездное небо. К дому вела тропинка, выложенная... разноцветными пуговицами, которые тихонько позвякивали под ногами, как крошечные колокольчики.

«Красота, а?» – с нескрываемой гордостью спросила Баба Ага, распахивая кривую, но уютно скрипевшую дверь, украшенную связкой сушеных лягушек в крошечных вязаных шапочках. – «Сама строила! С душой! Каждое бревнышко любовью уложено!»

Внутри пахло... жизнью. Травяным чаем, старой доброй древесиной, чем-то сладко печеным, сушеными грибами, пылью веков и невероятно аппетитным ароматом свежего ржаного хлеба. Воздух был густой, теплый и невероятно уютный, обволакивающий, как плед.

Главное помещение – огромная кухня-гостиная. Посредине стоял массивный дубовый стол, покрытый узорчатой скатертью, на которой узоры тихонько перетекали, как река. По стенам висели полки, ломящиеся от баночек со странными зельями (одно мерцало изумрудным светом, другое тихо булькало), связок ароматных трав, засушенных жабьих лапок и... невероятной коллекции чайников самых причудливых форм: в виде домиков, драконов, смеющихся грибов.

В углу мирно посапывал огромный самовар с нарисованными ресницами – Ляля Самоварница, как представила его Баба Ага, шепнув: «Не буди, она у нас с характером». У печи, похожей на спящего каменного дракона, на лоскутном коврике свернулся калачиком серый козел с бородой до полу. Он открыл один глаз, блеснул вертикальным зрачком, похожим на кошачий, меланхолично вздохнул и снова закрыл. «А это Козьма, философ наш местный», – кивнула Баба Ага.

«Садись, садись, внученька, отогрейся!» – Баба Ага подтолкнула Наталью к резному стулу у стола. Стул вежливо крякнул и чуть приподнялся, подстраиваясь под нее. Наталья села осторожно, все еще озираясь, пытаясь впитать невероятность всего вокруг. Ее мокрое пальто тут же само слетело с плеч, будто его стянула невидимая рука, и повисло в воздухе рядом с теплой печью, начиная потихоньку сохнуть и расправляться. «Сейчас чайку с малиновым сопеньем сварю, от шока отходить будешь! А потом ужин состряпаем. Ты, я смотрю, с руками, поможешь!» – объявила Баба Ага, уже роясь в шкафчике, полном загадочных баночек. «Но сначала... кое-что покажу.»

Она схватила Наталью за руку (крепко, но не грубо) и потащила в дальний угол комнаты, где в тяжелой, витой раме, похожей на сплетенные корни, стояло большое овальное зеркало. Оно было покрыто легкой, серебристой паутинкой, а по краям рамы сидели крошечные, искрящиеся паучки, усердно вязавшие невидимые нити, которые тут же таяли в воздухе.

«Глянь-ка сюда, дитятко!» – Баба Ага мягко, но настойчиво подтолкнула Наталью прямо к зеркальной поверхности. – «Видишь, что портал с тобой натворил? А? Глаза разуй хорошенько!»

Наталья Сергеевна нехотя подняла глаза.

И застыла, словно вкопанная.

В зеркале отражалась девушка. Совсем юная. Лет восемнадцати, не больше. Гладкая, фарфоровая кожа без единой знакомой морщинки, без синевы под глазами, без следов вечной усталости. Яркий, здоровый румянец на щеках (от капустного холода? От шока? От... жизни?). Густые, темно-русые волосы, выбившиеся из строгой учительской шишки, теперь пышной, чуть растрепанной волной обрамляли лицо. Большие, широко раскрытые от ужаса и полного непонимания глаза. Такие знакомые... и такие чужие. Молодые. Полные нерастраченной силы, той самой, которую она уже давно считала исчерпанной.

«Ма... мамочки...» – выдохнула Наталья, неосознанно прикасаясь к своему отражению. Пальцы встретили холодное стекло. – «Это... это я? Я... молодая?» – Она медленно повернула голову, зеркальная девушка повторила движение. – «Спасибо, бабуля...» – прошептала она автоматически, глядя на отражение Бабы Аги. – «Лет шестнадцать... как не бывало...»

Первой волной хлынула чистая, ослепительная радость. Она неуверенно улыбнулась своему отражению, увидев белоснежные, ровные зубы. Подняла руки – гладкие, упругие, без следов вечной меловой пыли, без синеватых прожилок, без легкой пигментации. Кожа, как у юной девчонки!

И тут же, как ледяной ушат воды, накатила вторая волна. Практичная, учительская, тридцатичетырехлетняя.

«А... а пенсия?..» – вырвалось у нее, голос сорвался на шепот, полный растерянного ужаса. – «Я ж... я ж почти выслугу отработала! Льготная... Досрочная... Там же стаж! Документы... Заявление...» – Она осела на стул, который тут же зашуршал удивленно. – «А теперь... снова начинать? Все эти годы... напрасно?!»

Баба Ага расхохоталась так, что завизжала Ляля Самоварница, а Козьма у печи фыркнул и недовольно зашмыгал носом, не открывая глаз.

«Пенсия?!» – Баба Ага вытерла слезу смеха (или умиления?) уголком своего пестрого платка. – «Да ты, внученька, умора несусветная! Какая пенсия в твои-то... ну, сейчас восемнадцать? Жизнь-то только начинается! Вторая попытка! Золотое время!» Она подошла ближе, ее глаза потеплели. «Ты теперь в Волшебном Краю, Наташенька. Тут все по-другому. И стаж, и пенсии – понятия здешние. А пока...» – Она обвела рукой свою уютную, странную кухню. – «...поживешь у бабули. Помощница мне нужна. Огород поправлять, травы собирать, зелья варить помогать, с Лялей Самоварницей договариваться, Козьму философского кормить. Работы – непочатый край! А там... видно будет. Может, талант какой проявишь, может, дело по душе найдешь. Главное – освоиться. Отогреться душой.»

Наталья смотрела в зеркало на свое юное лицо, в глазах которого смешались шок, мудрость прожитых лет, растерянность и... крошечная искорка любопытства. Пенсия уплывала в туман, как и ее прошлая жизнь. Впереди маячило что-то совершенно неведомое. Жить у этой пестрой, шумной старушки? Помогать по дому и огороду? В этом мире с летающей рыбой, говорящим самоваром и очкастым кротом?

«А... а что это за мир?» – спросила она тихо, отрывая взгляд от зеркала. «Как он... называется?»
«Край Чудес Укромных, родимый!» – с гордостью ответила Баба Ага, уже ставя на стол заварочный чайник в виде смеющегося гнома. «Местечко тихое, но живое. Со своими порядками, соседями... и чудинкой. Завтра все расскажу, покажу. А сегодня – чай, ужин и отдых. Завтра с утра разберемся, что к чему, и какая в тебе магия дремала, пока ты в своей синтетике ходила!» – Она строго посмотрела на повисшее у печи пальто. «Ох, и намучалась же твоя аура...»

Наталья Сергеевна (Наташа? Пока еще странно...) сидела перед зеркалом, касаясь гладкой кожи щеки. Отражение девушки смотрело на нее умными, чуть усталыми, но уже не такими потерянными глазами. «Пожить у бабули... Помогать... Край Чудес Укромных... Магия?» Легкая дрожь пробежала по телу – не только от страха, но и от чего-то нового, непонятного. Она глубоко вздохнула, и воздух пахнул свободой, диковинными травами, теплом печи и... возможностью передышки. «Ну что ж», – подумала она, глядя в глаза своему юному отражению. – «Раз уж начинать заново... Начнем с чая. А там... завтра будет завтра.»

Утро в доме Бабы Аги началось не с пения птиц, а с громкого БУЛЬКА-ПЛЮХА! и сердитого ворчания Ляли Самоварницы. Наталья Сергеевна (внутри себя она пока не могла принять просто "Наташу") открыла глаза. Она лежала на пуховике из облаков (на ощупь) под лоскутным одеялом, которое тихонько мурлыкало. Воздух пахнул свежеиспеченным хлебом, дымком драконьей печи и чем-то невероятно бодрящим – вроде мяты, смешанной с искрами.

«Вставай, пташенька! Солнышко маковки сушит, а ты дрыхнешь!» – раздался бодрый голос Бабы Аги из-за занавески, сотканной из солнечных зайчиков. Занавеска дернулась, пропуская хозяйку с подносом. На подносе дымился чайник в виде улыбающегося гнома, пара кружек с трещинками (одна из них пыталась слизать мед с края) и тарелка с пирожками, пахнущими лесными ягодами и... легкой грозой? «Чай с малиновым сопеньем и пирожки с грозовиком! Отличное начало дня!»

Пока Наталья осторожно откусывала пирожок (внутри что-то потрескивало и щекотало язык), Баба Ага деловито суетилась:

«После завтрака огород проверим. Капуста после твоего приземления нервная, огурцы подозрительно тихие. И пруд чистить надо – караси жаловались, что ил вкус портит. Да и тебе, внученька, воздухом волшебным подышать полезно!»

Пруд оказался не просто лужицей. Он искрился под утренним солнцем, как разлитое жидкое серебро, и пах влажной свежестью и тиной. По поверхности лениво плавали огромные, маслянисто-золотые караси.

«Вот, Наташенька, бери грабельки волшебные», – Баба Ага сунула ей инструмент, похожий на вилы из лунного света. – «Аккуратненько ил со дна поднимай. Карасики – народ чистоплотный!»

Наталья, вспомнив школьные субботники, деловито засучила несуществующие рукава (платье, выданное Бабой Агой, было из мягкой травяной ткани) и шагнула на скользкий мостик из кувшинок. Мостик тут же качнулся. Она поскользнулась, грабельки полетели в воду с тихим ПЛЮХОМ!, а сама она, отчаянно махая руками, полетела следом прямо в прохладную гладь.

«Ой, батюшки!» – вскрикнула Баба Ага, но больше с интересом, чем с испугом.

Наталью охватила ледяная влага. Она захлебнулась, пытаясь крикнуть: «Да что ж вы делаете-то, безобразие! Кто мостики так ставит?!»

И случилось чудо. Вода вокруг нее вздыбилась! Не брызгами, а целой, гладкой, прозрачной стеной. Она мягко, но неумолимо подхватила Наталью, как одеяльце, вынесла на берег и... аккуратно поставила на ноги. Вода мгновенно стекла, оставив ее абсолютно сухой. Даже волосы лежали идеально.

Караси вынырнули, пуская пузыри:

«Спасибо, гражданка! Ил размешали отлично! Теперь хоть дышать можно!»

Наталья стояла, капая только от изумления. «Я... это... вода...»

Баба Ага хлопала в ладоши: «Ой, ловко, внученька! Самый чистый пруд в округе! Но грабельки жалко...»

Вернувшись в дом, Баба Ага направилась к Ляле Самоварнице, которая уже сопела, выпуская розоватый пар.

«Лялечка, солнышко, пора кипеть!» – ласково потрепала старушка самовар по боку. Ляля фыркнула и погасла. «Ой, беда! Наверное, фитилек душевный потух. Наташенька, голубушка, подуй на нее теплом сердечным! Раздуй угольки!»

Наталья подошла к самовару. Она была мокрая (хотя и сухая), злая на скользкий мостик, смущенная карасями и голодная (грозовик в пирожке оказался очень энергозатратным). Ляля Самоварница смотрела на нее нарисованными ресницами с явным вызовом.

«Ну что за безобразие!» – вырвалось у Натальи, руки сами уперлись в бока. – «Гори ты синим пламенем, бестолковая кастрюля!»

ФУУУУХ!

Самовар не просто закипел. Он вспыхнул изнутри алым пламенем! Металл моментально раскалился докрасна, свист стоял такой, будто на путях стоял целый паровозный депо. По кухне поползли волны нестерпимого жара. Козьма философски открыл один глаз и отполз подальше.

«Ой, ой, горяченько!» – заверещала Баба Ага, но не испуганно, а восхищенно. Она схватила прихватку в виде драконьей лапы и сунула ее в самовар. Пламя тут же схлынуло, оставив Лялю бурлить уже вполне мирно, но с выражением глубокой обиды на «лице». «Ну вот, теперь чай будет с привкусом... энтузиазма!» – Баба Ага подмигнула ошарашенной Наталье. «Зато быстро!»

После полдника (чай «с энтузиазмом» оказался бодрящим до мурашек) Баба Ага повела Наталью собирать «сердечную сныть» на опушку волшебного леса. Тропинка петляла между деревьями с радужной корой. Воздух звенел от пения невидимых насекомых и пах смолой и чем-то сладковато-пряным.

«Смотри под ноги, внученька, корни тут хитрые, любят заносить!» – предупредила Баба Ага.

Предупреждение запоздало. Наталья, засмотревшись на порхающее существо, похожее на помесь колибри и дракончика, споткнулась о толстый, корявый корень, выпирающий из земли. Она едва удержала равновесие, но корзинка для сныти полетела в кусты. Раздражение, копившееся с утра (вода, самовар, вечные «внученька»), прорвалось наружу.

«И зачем тут этот ухаб торчит?!» – буркнула она в сердцах, отряхивая травяное платье. – «Совсем без хозяйского глаза!»

Земля под корнем зашевелилась. Негромко, но влажно УХРУМ-ШМЯК! Корень, будто улитка, испуганно втянулся! А тропинка вокруг него... разгладилась. Камни сами собой улеглись ровно, земля уплотнилась, образовав аккуратную, утоптанную дорожку. Там, где был ухаб, теперь было идеально гладко.

Баба Ага ахнула: «Ох, и силенка же у тебя, Наташенька! Земелька-то слушается! Прямо как живая!» Наталья только тупо смотрела на ровную тропку. «Это... я?»

К вечеру, вернувшись с полной корзинкой сныти (которая, по словам Бабы Аги, «теперь будет особенно сердечной»), Наталья устало опустилась на крылечко. Солнце клонилось к закату, окрашивая чешую крыши в розово-золотые тона. Баба Ага копошилась на грядке с «чихательной мятой».

«Вот, внученька, понюхай!» – старушка подбежала, протягивая веточку с колючими сиреневыми цветочками. – «Аромат – бодрость духа! Прочихаешься – все хвори выйдут!»

Наталья, наученная горьким опытом, насторожилась. Но веточку взяла. Запах был резкий, пыльный, сладковато-приторный. Он моментально ударил в нос.

«Апчхи!» – чихнула она, отворачиваясь. – «Отстаньте с вашей мятой!»

Но Баба Ага уже поднесла веточку прямо к ее носу, хихикая: «Еще разочек, для верности!»

АПЧХИ-И-И!!!

Чих был таким мощным, что веточка вылетела из рук Бабы Аги. Но это было еще не все. Изо рта Натальи вырвался не просто воздух. Вырвался вихрь! Маленький, но очень проворный. Он подхватил Бабу Агу, как пушинку, закружил вокруг, закрутил пестрый платок и платье в горошек, и... аккуратно уложил ее прямо на конек крыши сарая. Баба Ага сидела там, свесив ножки, больше удивленная, чем испуганная. Ее метла, подхваченная тем же вихрем, вежливо прислонилась рядом.

«Вот так номер!» – крикнула Баба Ага сверху. – «Ловко ты меня, внученька, на крышу доставила! Вид отличный!»

Наталья стояла внизу, закрыв рот рукой. Она чувствовала, как щеки пылают. От стыда? От непонимания? От чиха?

«Безобразие!» – вырвалось у нее автоматически, строгим учительским тоном, направленным в адрес вихря, Бабы Аги, чертополоха и всего волшебного мира сразу. – «Немедленно слезайте оттуда! Это же небезопасно! И передайте метлу вниз!»

Баба Ага только рассмеялась. Она ловко сползла по крыше, как белка, и спрыгнула вниз, подхватив метлу. Ее глаза блестели невероятным азартом.

«Ой, внученька! Родная моя!» – Баба Ага схватила Наталью за руки и заглянула ей в глаза. – «Да ты ж... да ты ж чистокровная СТИХИЙНИЦА! И силища в тебе – ого-го! Вода тебя слушается, Огонь по твоему слову пляшет, Земля под ногами ровняется, Воздух чихами управляется!»

Наталья смотрела на свои руки, которые только что... вызвали вихрь? «Стихийница? Я? Но... как?»

«Как?!» – Баба Ага развела руками. – «Так! Родилась такая! Только вот беда...» – Ее лицо вдруг стало серьезным. – «Управлять-то этим богатством тебя не учили. Это ж как дикого медведя в стеклянной лавке держать! Чихнешь – метлу на крышу, разозлишься – самовар в паровоз превратишь, споткнешься – горы сровняешь! Опасно, внученька! Школа тебе нужна! Магическая академия! Там научат силой управлять, чтоб соседку нечаянно не сожгла или огород в пустыню не превратила!»

Наталья представила себя за партой. Рядом – вчерашние школьники. Учителя. Учебники. Контрольные. В свои тридцать четыре года (пусть и в теле восемнадцатилетней)!

«В 34 года? За парту?» – вырвалось у нее, полное глубочайшего скепсиса. – «Да я сама учитель! Мне бы пенсию дослуживать, а не... магические пассы разучивать!»

Баба Ага фыркнула, поправляя платок:

«Пенсия! Опять пенсия! Какая пенсия, когда ты – ходячее природное бедствие с педагогическим стажем?! Завтра, внученька, идем к ректору! Будем тебя пристраивать! А пока...» – Она обняла Наталью за плечи, запахнув ее в аромат трав, дыма и безудержного оптимизма. – «...иди мой руки. И нос прочисть. Чихательная мята – штука сильная. А я пирог с ягодами поставлю. После таких подвигов подкрепиться надо!»

Наталья послушно пошла в дом, оглядываясь на ровную тропинку и на сарай, где вихрь так аккуратно посадил Бабу Агу. В голове гудело: «Стихийница. Академия. Парта. Ректор». Она потрогала гладкую щеку. «Интересно, магический стаж идет в общий трудовой?» – мелькнула совершенно абсурдная, учительская мысль. Мир чудес укромных явно готовил ей не пенсию, а новый, очень шумный и мокрый виток жизни.

Утро в доме Бабы Аги началось с того, что Козьма философски жевал Натальин чулок, а Ляля Самоварница отказывалась кипеть без утренней серенады. Наталья Сергеевна, уже немного освоившаяся в хаосе (но не смирившаяся!), с учительской эффективностью:

1. Отобрала чулок у Козьмы со строгим: «Не для еды!»

2. Напела Ляле куплет из «Катюши» (болотная лягушка-тенор была не против подсказок).

3. Помогла Бабе Аге «уговорить» огурцы не прятаться (достаточно было пригрозить: «Немедленно на видное место!» – и огурчики послушно вытянулись на грядке).

4. Собрала «завтрак навынос» – пирожки, пахнущие… свежей типографской краской? («Для бодрости мысли, внученька!»)

Путь в столицу Края Чудес Укромных – город Искру – был сам по себе аттракционом. Они шли по тропинке, вымощенной… теплыми, пульсирующими изумрудными листьями. Воздух звенел от пересвиста невидимых почтальонов и пах то конфетами, то дождем над сосновым бором. Мимо проплывали домики, как пряничные, но с живыми ставнями, которые махали Наталье. Несколько старушек на ступах с турбонаддувом («Опаздываем на вязание кружев из облаков!»); важный гном на механическом жуке; облако (возможно, Федька?), несущее корзину с пирогами. Эльфы с портфелями из коры, тролль-садовод, поливающий розы из лейки, где вместо воды – радуга, дама с зонтиком, от которого падали искорки.

Наталья шла, широко раскрыв глаза, то и дело спотыкаясь, потому что смотрела не под ноги, а на вывеску лавки «Сушеные Громы и Молнии Свежего Улова». Фонарный столб, который чистил сам себя ворсистым языком, как кот. Стайку говорящих воробьев, споривших о магической теории относительности.

«Не зевай, Наташенька!» – подбадривала Баба Ага, ловко лавируя в толпе. – «Академия вон, видишь? Где башни в облака тычутся!»

Академия Четырех Ветров была… величественной. Не просто здание – горный хребет, высеченный из света, мрамора и чистой магии. Башни разных стихий (Водяная – струящаяся, Огненная – с искрящимися шпилями, Земляная – мощная, с живыми плющами, Воздушная – казалось, вот-вот взлетит) сплетались в единый ансамбль. Ворота были из матового золота, и на них реяли настоящие, живые флаги-птицы, выкрикивающие девиз: «Знание – Сила, Контроль – Мудрость!». Воздух звенел от концентрации магии и пах старыми фолиантами, озоном и… волнением.

Внутри было прохладно и торжественно. Пол – шахматная доска из черного обсидиана и белого мрамора, которая тихонько переставляла клетки под ногами. Стены украшали портреты великих магов, которые оживали и подмигивали проходящим. Студенты в мантиях стихийных цветов сновали, как озабоченные шмели.

Ректорат находился на самом верху Воздушной башни. Лифт представлял собой прозрачный пузырь, который плавно понес их вверх, открывая потрясающие виды на город и академические сады, где росли кристаллические цветы и ползали учебные слизни размером с диван.

Приемная Ректора была тихой и строгой. Кожаные кресла, тяжелый стол секретарши (которая была… сухой, подвижной веткой дерева с парой внимательных глаз-шишек), глобусы, показывающие не страны, а скопления магических энергий. За массивной дубовой дверью с табличкой «Ректор Сявушкин И.П.» – тишина.

«Садись, внученька, жди», – шепнула Баба Ага, внезапно став серьезной. – «Я поговорю. Его Сиятельство должен понять!» И она решительно скрылась за дверью.

Наталья села. Минута. Пять. Десять. Она разглядывала глобусы, пыталась понять, что пишет пером ветка-секретарша (оно скрипело, как сверчок), слушала тиканье часов, у которых вместо маятника – маленькая молния. Пятнадцать минут. В животе заурчали пирожки с типографской краской. Двадцать минут. Наталья начала нервно подергивать край своего простенького платья (Баба Ага настояла на «девчачьем» образе). Тридцать минут. Учительское терпение Натальи Сергеевны Лодочкиной, помноженное на утренние магические трюки и унизительное ожидание, начало закипать. Она вспомнила, как после института обивала пороги школ, как директора смотрели свысока: «Опыта нет... Мест нет...». Та же бессильная злость подступала к горлу.

И тут дверь резко распахнулась. Высунулась Баба Ага, красная от возмущения, пестрый платок съехал набок.

«Наталья! Внученька! Иди сюда, покажи этому… этому чурбану воздушноголовому, на что ты способна! А то не верит, что ты алмаз неограненный! Говорит, возраст не тот, знаний ноль! Безобразие!»

Это было последней каплей. Злость, обида, фрустрация – все смешалось. Наталья вскипела. Она не пошла – она ворвалась в кабинет ректора, как ураган, отодвинув даже Бабу Агу.

Кабинет был огромным, с панорамным видом на облака. За массивным столом из черного дерева сидел мужчина. Игорь Петрович Сявушкин. Лет 35-40. Строгие черты лица, острый взгляд сокола, идеально подогнанные темно-синие мантии с серебряными молниями по вороту. Он только начал поворачиваться, брови сведены в явном раздражении от наглости ворвавшейся Бабы Аги...

И замер.

Перед ним стояла не «девчонка из глуши». Стояла красавица. Высокая, с пышными темно-русыми волосами (которые взъерошились от ярости), гладкой кожей, пылающими от гнева глазами цвета грозового неба. В простом платье она выглядела королевой, случайно забредшей не в ту оперу. Ректор Сявушкин, знаток магии и, как оказалось, женской красоты, на мгновение потерял дар речи. Его строгие губы слегка приоткрылись.

Но Наталью это не остановило. Она была в ярости.

«Вы не верите, господин ректор?!» – ее голос звенел, как натянутая струна. – «Считаете меня бесперспективной?! Ну что ж, ПОЛУЧАЙТЕ!»

Она не делала пассов. Она просто выпустила все, что копилось. Все стихии, взбаламученные ее эмоциями, рванули наружу одновременно:

Воздух: Вихрь ворвался в окно, подхватил все бумаги со стола ректора (включая очень важный отчет) и устроил из них бешеный танец снежинок под потолком.

Вода: Ваза с экзотическими водорослями на столе взвыла, и мощный столб воды, как живой гидрант, ударил в потолок, рассыпаясь миллионом радужных брызг.

Земля: Пол под ногами Натальи заволновался, каменные плиты приподнялись и легли ровнее, чем паркет у королевы.

Огонь: Лампы на стенах вспыхнули алым, самоварчик в углу (да, у ректора был свой Ляля!) засвистел, как маленький реактивный двигатель, а кончики пальцев Натальи заискрились.

Кабинет превратился в эпицентр миниатюрного стихийного бедствия. Но – ни одна бумага не порвалась, ни одна капля не попала на ректора, плиты не треснули, огонь не вышел из-под контроля. Это был хаос, но контролируемый хаос невероятной силы.

Ректор Сявушкин сидел, откинувшись в кресле. Его рот был по-прежнему приоткрыт, но теперь в глазах читался не шок от красоты, а шок от мощи. Чистейший, необузданный, четырехстихийный потенциал! Алмаз, да. Но размером с Эверест!

Молчание повисло густым, наполненным магией туманом. Даже Баба Ага притихла, впечатленно наблюдая.

Ректор медленно поднялся. Его взгляд прилип к Наталье, но теперь в нем горел азарт исследователя, маг-практика, увидевшего нечто уникальное.

«Хм…» – он прокашлялся, пытаясь вернуть голосу твердость, но в нем все равно пробивалось восхищение. – «Такой… экземпляр… действительно редкость. Ладно.» Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, по мокрым от брызг волосам, по искрящимся пальцам. «Зачисляю. На третий курс.»

Баба Ага взвизгнула от восторга: «Ура! Внученька, слышала?!»

Но Наталья не собиралась просто благодарить. Педагог в ней торжествовал над абитуриентом. Она сделала шаг вперед, подбоченясь (искры посыпались из-под локтя), и строго, как провинившемуся четверокласснику, отчитала ректора:

«Третий курс? Отлично! Но запомните, Игорь Петрович (она намеренно сделала ударение на отчестве)», – ее голос звучал, как указующий перст. – «Если бы вы с первого раза прислушались к уважаемому человеку», – кивок на Бабу Агу, – «и проявили элементарную вежливость и профессиональную любознательность, мы бы избежали этого…» – она окинула взглядом мокрый потолок и кружащиеся бумаги, – «...педагогического ЧП! В следующий раз, прежде чем отказывать, убедитесь в отсутствии потенциала! Воспитывать людей надо, Игорь Петрович, даже если они ректора!»

Игорь Петрович Сявушкин, маг Воздуха и Огня, грозный ректор Академии Четырех Ветров, покраснел. Словно первокурсник, пойманный на шалости. Он даже отступил на шаг под ее грозным взглядом.

«Я… э-э-э… приношу извинения, мисс Лодочкина», – он выговорил это автоматически, а потом сам удивился, что сказал. Его брови поползли вверх от собственной несвойственной мягкости. – «За… формальный подход.»

Наталья кивнула, удовлетворенно. «Принято. Когда начинаем?»

«Завтра», – быстро сказал ректор, еще не оправившись от ее тирады и собственного извинения. – «Утром. Расписание вам выдадут. Вам… потребуется общежитие?» Он почему-то очень внимательно посмотрел на нее.

Наталья выпрямилась, отряхивая невидимую пыль с платья (искры погасли).

«Благодарю, нет. С Бабой Агой мне комфортнее. И ей помощь нужна. А в случае… непредвиденных обстоятельств», – она многозначительно посмотрела на все еще кружащиеся бумаги, – «она подстрахует. До завтра, господин ректор.»

Она развернулась и вышла из кабинета. Гордо. Четко. Спина – по струнке. Учительница, выполнившая важное поручение и поставившая на место зарвавшегося администратора.

Дверь закрылась с мягким, но внушительным щелчком.

Игорь Петрович Сявушкин остался стоять посреди своего влажного, слегка перепуганного кабинета. Бумаги медленно опускались на пол. Самоварчик тихонько остывал. На лице ректора застыло выражение полного, абсолютного недоумения, смешанного с неподдельным интересом. А потом… потом уголки его губ сами собой поползли вверх, образуя самую глупую, самую неожиданную для него самого улыбку.

«Мисс Лодочкина...» - пробормотал он, глядя на закрытую дверь, где еще витал ее магнетический гнев и запах грозы. – «...ну что ж, завтра начнем. Индивидуально.»

А за дверью Баба Ага обнимала «внученьку»:

«Молодец, Наташенька! Так ему и надо! И видок у него был... ха-ха-ха! Прямо как у Козьмы, когда он мою шаль съел!» Она понизила голос, подмигивая: «А красавец-то он, ректор-то наш? Глаз не отвел!»

Наталья фыркнула, поправляя прическу, но щеки ее почему-то слегка порозовели. «Бабуля! Не до глупостей! Готовиться надо к третьему курсу! И где тут у вас... магическая методичка для начинающих?»

После эпичного разговора с ректором воздух в приемной казался густым от недосказанности и легкого запаха озона (последствия водного фонтана). Ветка-секретарша (шишки-глаза все еще округлены от удивления) протянула Наталье листок пергамента, испещренный витиеватыми буквами.

«Ваше расписание, м-м-мисс Лодочкина. С индивидуальными занятиями для заполнения пробелов в знаниях», – проскрипело перо, когда ветка писала. – «И направление в Бюро Облачения и Снабжения Студентов. БОСС. На втором этаже Земляной Башни. И… удачи.» В голосе шишки явно слышалось сомнение.

Путь в БОСС напоминал квест. Земляная Башня пахла теплой глиной, мхом и чем-то глубоким, минеральным. Стены были покрыты живыми, медленно пульсирующими корнями. На втором этаже они наткнулись на дверь, вырезанную в огромном пне. На табличке: «БОСС. Входите. Или не входите. Ваши проблемы.»

Внутри царил организованный хаос. Стеллажи ломились от рулонов тканей, переливающихся всеми цветами радуги и некоторыми, которых в природе не существовало. По воздуху порхали ножницы с птичьими клювами, отмеряя куски материи. В углу ворчала швейная машинка с паровым приводом, похожая на спящего дракончика. За прилавком копошился сухонький гном в очках, за толстыми стеклами которых плавали миниатюрные ураганы.

«Агафья Тихоновна!» – гном улыбнулся, обнажив золотой зуб. – «Опять кого-то пристроили?»

«Дядя Проша, вот моя внученька, Наталья!» – Баба Ага вытолкнула Наталью вперед. – «На третий курс зачислили! Обряди ее по форме! И чтоб с иголочки!»

Дядя Проша снял очки, протер их (ураганы внутри закрутились сильнее) и уставился на Наталью. Его взгляд скользнул по направлению из ректората, где значилось: Стихии: Вода, Воздух, Земля, Огонь. Гном медленно поднял бровь, которая поползла почти к макушке.

«Четыре?» – выдохнул он. – «Давненько таких… экземпляров не было. Хм… Цветовая гамма стандартная – черный. Серебряные акценты по стихиям. Но вот крой…»

Его пальцы, быстрые и цепкие, как у паука, схватили сантиметровую ленту, которая тут же ожила и завилась вокруг Натальи, щекоча бока и обмеряя каждую линию. Наталья стояла, стараясь не чихнуть от пыли старинных тканей и не прыгнуть от щекотки.

«Фигура!» – проворчал дядя Проша, записывая цифры на грифельной доске мелом, который пищал. – «Не студентка – мечта для портного! Стандартный костюмчик не пойдет. Штаны да жакет? Или платье-футляр?»

«Штаны и жакет», – твердо сказала Наталья, учительский опыт подсказывал практичность. – «И чтобы не маркое.»

«Черный бархат с искорками Огня по подолу, оттенок глубокой Воды на лацканах, узоры Воздуха на подкладке, и… Земли по швам для прочности!» – выпалил дядя Проша, глаза его горели вдохновением. – «Завтра к полудню будет! А пока… примерочная!»

Он указал на занавешенную нишу. Там висел стандартный студенческий костюм – черный, строгий, но… безликий. Наталья натянула его. Ткань была приятной, прохладной, но сидела мешком.

«Безобразие», – пробормотала она, глядя в зеркало. – «Сидит как на вешалке!»

И тут случилось волшебство. Костюм зашевелился! Манжеты подтянулись, талия обозначилась, брючины выпрямились. Ткань будто обрела форму, подчеркнув ее стройность, силуэт стал четким, почти военным. Даже цвет стал глубже, благороднее. В зеркале смотрела не «студентка-третьекурсница», а… роковая соблазнительница в строгом костюме. Наталья ахнула. «Это же форменное безобразие! Для учебы-то!»

«Ага!» – донесся голос дяди Проши. – «Материал живой, подстраивается! Но ваш индивидуальный будет в сто раз лучше! Завтра ждите!» Наталья поспешила переодеться, щеки пылали.

Дальше была канцелярия – крошечная комнатка, пахнущая свежей бумагой, воском и пылью. Пожилая фея с крылышками-стрекозы выдала:

1. Учебники: Тяжелые фолианты в кожаных переплетах. «Основы Укрощения Стихий» шипел, когда его открыли. «Теория Магических Полярностей» тихонько вибрировал. «История Края Чудес Укромных» пахла старым лесом.

2. Список канцелярии: Наталья пробежала глазами: «Перо фениксового пуха (1 шт.)», «Чернила лунного света (флакон)», «Тетрадь с самокорректирующимся пергаментом (5 шт.)», «Кристалл фокусировки (личный, подбирается индивидуально)», «Мешочек для компонентов (из кожи спящего дракона, шучу! Из шкурки облачного барашка)».

Наталья сложила листок. И тут ее осенило. Она наклонилась к Бабе Аге:

«Бабуль… а деньги? У меня же… налички нет. Только карточка. И тут свои, наверное?»

Баба Ага махнула рукой так энергично, что с ее платка слетело перышко райской птицы.

«Пф-ф! Не твоя забота, огурчик! У бабули мешочек припасен! Пойдем в «Гримуар & Перо»! Лучшая лавка!»

Магазин «Гримуар & Перо» был райским (и слегка адским) уголком для любого любителя канцелярии. Воздух гудел от магии и пах:

Сладковато-терпко – от чернил всех цветов радуги, разлитых в хрустальные флаконы.

Остро-пряно – от перьев редких птиц, лежащих на бархате.

Свежо-древесно – от новеньких тетрадей и грифельных досок.

Металлически-озоново – от кристаллов фокусировки, мерцающих в витрине.

За прилавком стоял бойкий гном с бородой, заплетенной в косички с бубенчиками.

«Агафья! Старая греховодница! Что принесло? О! Новенькая?» – его глаза-бусинки оценивающе скользнули по Наталье.

Покупки превратились в аттракцион: Перья: Наталье предлагали перо Жар-Птицы (слишком пафосное), Феникса (слишком драматичное) и, наконец, Скромной Совы – прочное, с мягким заусенцем для лучшего сцепления с пергаментом. Оно тихонько ухнуло, когда его взяли.

Чернила: Выбрали «Грозовую Синеву» – цвет глубокий, благородный, и, по словам гнома, «отлично передает решительный настрой». Флакон был холодным на ощупь.

Тетради: Наталья выбрала с пергаментом цвета слоновой кости и темно-синей разлиновкой. Тетрадь тихонько завизжала от удовольствия, когда ее погладили.

Кристалл фокусировки: Гном заставил Наталью подержать несколько. Один теплый, другой холодный, третий вибрировал. Выбрали прозрачный, с золотистой дымкой внутри – он замигал теплым светом в ее ладони. «О, Созерцатель! Редкий! Любит спокойных и умных!» – обрадовался гном.

Мешочек: Мягкий, серый, как утренний туман, приятный на ощупь. «Облачный барашек. Не съедобен!» – предупредил гном.

Баба Ага щедро сыпала на прилавок странные монетки – одни звенели, другие светились, третьи были теплыми. Гном укладывал покупки в волшебную сумку (внутри оказалось просторно, как в чемодане), весело позвякивая бубенчиками в бороде.

Перед уходом Наталья заметила витрину с часами и будильниками. Один, в виде пузатого солнышка с кошачьими ушками, особенно привлек внимание. Он тихонько мурлыкал.

«А это?»

«Кот-Солнышко!» – оживился гном. – «Лучший будильник! Мурлычет, пока спишь. А утром…»

Кот-Солнышко вдруг открыл глаза-изумруды и громко, но мелодично прокукарекал: «Ку-ка-ре-кууу! Просыпайся, соня! Лови момент!»

Наталья прыгнула от неожиданности. Баба Ага рассмеялась: «Бери, внученька! А то проспишь свою учебу!» И еще несколько звонких монеток перекочевали к гному.

Обратный путь под мерцающими уже звездами Искры был тихим и уютным. Наталья несла волшебную сумку (почти невесомую) и мурлыкающего Кота-Солнышко под мышкой. Пару раз она ловила на себе восхищенные взгляды прохожих (черный тренировочный костюм все еще сидел на ней безупречно), но думала о другом. О тяжести учебников в сумке. О холодке кристалла в кармане. О завтрашнем дне.

Дома их ждал Козьма, философски переваривающий один из новых учебников («Основы Укрощения Стихий» отчаянно шипел у него из-под копыт), и Ляля Самоварница, ворчливо кипятившая травяной чай с запахом вечерних лугов. Ужин был простым и сытным: дымящийся пирог с грибами (которые, по словам Бабы Аги, сегодня «особенно философские») и ломтики волшебного сыра, таявшего во рту как облако.

Наталья разложила покупки на столе. Перо ухнуло, тетради завизжали от радости, кристалл Созерцатель замигал теплым светом. Кот-Солнышко устроился на подушке и замурлыкал, обещая доброе утро.

«Ну вот», – вздохнула Наталья, ощущая приятную усталость во всем теле. – «Завтра… третий курс.»

«Завтра», – подмигнула Баба Ага, отламывая кусок пирога. – «А пока – спать! Кот-то наш завелся уже!»

Наталья отправилась в свою комнату под мурлыкающее одеяло. Она положила кристалл Созерцатель на тумбочку – его мягкий свет освещал комнату. Кот-Солнышко свернулся калачиком в ногах, его мурлыканье было тихим, убаюкивающим гудением. Запах травяного чая еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом новых книг и чего-то бесконечно уютного.

«Третий курс…» – подумала она, погружаясь в мягкую пуховую перину. – «Индивидуальные занятия…»

Последней мыслью перед сном было: «Интересно, магическая методичка требует конспектировать красной пастой?» Потом мурлыканье Кота-Солнышка и мерцание Созерцателя слились в теплую, темную волну, уносящую прочь все тревоги. Завтра будет новый день. Очень, очень волшебный. И, вероятно, мокрый.

Пробуждение было мелодичным, но настойчивым. Кот-Солнышко на тумбочке сначала замурлыкал, как маленький моторчик, вибрация передавалась через дерево. Потом открыл изумрудные глаза и запел: «Ку-ка-ре-кууу! Лови момент, соня! Знания ждут!» – настолько бодро, что Наталья подскочила, как ошпаренная. Кристалл Созерцатель на тумбочке мигнул ей теплым золотистым светом, будто говоря: «Вставай, пора!»

Бытовой хаос Бабы Аги требовал скорости. Наталья, уже немного освоившаяся, действовала с учительской эффективностью. Козьма пытался утащить кристалл Созерцателя («Для медитации!»). Получил строгое: «Не для копыт!» и остаток вчерашнего пирога в качестве отвлекающего маневра. Ляля Самоварница ворчала. Наталья спела ей «Утро красит нежным светом...» – самовар зашипел от удовольствия и выдал струю пара с запахом свежего кофе и бергамота. Огурцы на грядке снова играли в прятки. Наталья пригрозила пальцем: «На видное место, без промедления!» – и зеленые «хулиганы» послушно вытянулись в ряд. Завтрак – бутерброд с волшебным сыром-облаком (таявшим на языке нежнейшей сладостью) и глоток «кофе» от Ляли – был съеден на бегу.

«Опаздываешь, внученька!» – крикнула Баба Ага, завязывая Наталье пестрый платок (от сглаза и для бодрости, как она утверждала). – «Беги, беги! Первый день!»

Наталья выбежала из дома, подхватив волшебную сумку с учебниками (которые тихонько перешептывались) и кристаллом Созерцателя (тепло мерцавшим в кармане). Черный тренировочный костюм, живой и послушный, идеально облегал фигуру, не стесняя движений. Она бежала по тропинке из теплых листьев, чувствуя, как ветер играет в ее распущенных темных волосах (прическу делать было некогда!), а солнце припекает спину. Воздух пах утренней свежестью, травой и... легкой тревогой.

В Академию влетела буквально за минуту до первого звона – огромного колокола, чей звук не просто звенел, а вибрировал в костях, наполняя пространство торжественной тяжестью. Студенты ринулись по коридорам, разноцветные мантии мелькали, как стая экзотических птиц. Наталья, следуя расписанию, нашла аудиторию 3-го курса Воздуха.

Урок Теории Магических Полярностей. Профессор – сухонький старичок с бородой до пояса, похожий на оживший корень, – говорил монотонно о взаимодействии стихийных энергий. Аудитория пахла старой бумагой, меловой пылью (даже здесь!) и сонливостью. Но Наталья сидела, выпрямив спину, ее новое перо Скромной Совы быстро и четко выводило конспект на самокорректирующемся пергаменте. Ее педагогическая выдержка была стальной. Хотя она ловила на себе взгляды. Любопытные: кто эта новая? В стандартном костюме, но сидит как генерал перед парадом. Недоумевающие: почему у нее нет стихийных акцентов на мантии? Скептические: особенно от пары девушек с идеальными прическами и мантиями, расшитыми серебряными вихрями. Шептались, поглядывая на ее практичную косу, которую она успела по дороге заплести, и отсутствие макияжа.

Наталья игнорировала. Она была в своей стихии – учиться, впитывать, систематизировать. Хотя материал о резонансах Воды и Огня давался тяжело – ее собственные стихии бурлили внутри в ответ, требуя действия, а не слов.

Обед в столовой «У Кипящего Котла» стал приключением. Воздух гудел от голосов и вибрировал от магии, пахнул аппетитно-пряно: суп, который менял вкус от ложки к ложке (то грибной, то куриный, то с перчинкой); сладковато-дымно: шашлычок из кристаллической клюквы на палочках, дымившийся холодным паром; освежающе-травянисто: лимонад цвета изумруда с пузырьками, лопавшимися с микроскопическими вспышками.

Наталья ела одна за краешком длинного стола. Разговоры студентов облетали ее стороной, как вода вокруг камня. Она чувствовала себя новенькой в старшей группе – опытной, но чужой. Зато наблюдала: как смеются, как флиртуют, как обмениваются магическими шпаргалками-сверчками. «Хм, дисциплина хромает,» – пронеслось в голове учительницы.

Практика Основ Укрощения Стихий проходила на открытом магическом полигоне. Задача – вызвать контролируемый поток Воздуха, чтобы сдуть облачко с отметки А на отметку Б. У Натальи получилось... слишком хорошо. Вместо облачка она чуть не отправила в полет самого профессора, когда ее первая попытка вылилась в порыв ветра, сорвавший с него шляпу. «Концентрация, мисс Лодочкина! Вы же не ураган вызываете!» – кричал профессор, ловя шляпу. Наталья покраснела, но внутри закипело: «Еще научусь!»

И вот... Индивидуальные занятия. Кабинет Ректора.

Наталья глубоко вдохнула, пахнуло озоном и дорогим деревом, и вошла. Игорь Петрович Сявушкин стоял у панорамного окна, спиной к ней, разглядывая облака. Он был в своем строгом темно-синем ректорском облачении, подчеркивавшем широкие плечи и стройную фигуру.

«Мисс Лодочкина, проходите», – сказал он, оборачиваясь. – «Сегодня начнем с базовых упражнений на...»

Он замер. Слова застряли в горле. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, скользнул по ней – от стоп в практичных, но элегантных сапожках (живой костюм подстроился!), вверх по длинным, стройным ногам, обтянутым идеально сидящими брюками, задержался на тонкой, подчеркнутой линией жакета талии, скользнул по округлости бедер, чуть замедлившись... и поднялся выше. К пышной груди, подчеркнутой лаконичным кроем, к открытой шее, к лицу с пылающими после бега щеками и сосредоточенными глазами цвета грозового неба. Черный бархат костюма делал ее неотразимой. Созерцатель в кармане жакета замигал чуть ярче.

Игорь Петрович Сявушкин, маг Воздуха и Огня, грозный ректор, сделал едва слышный глотательный движени. Слюна? Возможно. Но его челюсть явно ослабла на долю секунды. В глазах мелькнул не расчет, не академический интерес, а чисто мужское, оголтелое восхищение. Желание, горячее и внезапное, ударило в него, как молния. Он почувствовал, как воздух вокруг него заволновался, а Огонь внутри заискрился.

«...концентрацию,» – наконец выдавил он, с трудом отрывая взгляд от ее декольте (скромного, но убийственно эффектного в этом наряде). Голос звучал чуть хрипло.

Наталья почувствовала его взгляд, как физическое прикосновение. Щеки залил румянец, но внутри поднялась знакомая учительская стена. «Этот мужчина... ректор... ведет себя как старшеклассник на дискотеке!»

«Игорь Петрович», – начала она четко, перехватывая инициативу, – «я ознакомилась с теоретической базой по полярностям. Но у меня возникло несколько вопросов относительно практического применения при сдерживании многостихийных импульсов...» – Она выложила на стол конспект, испещренный аккуратными записями и подчеркиваниями. Перо Скромной Совы лежало рядом, готовое к работе.

Ректор опешил. Он ожидал робкой ученицы, а не... коллеги с методичкой? Желание начало бороться с растерянностью. «Э-э-э, да, вопросы... Конечно, мисс Лодочкина.» Он подошел ближе, якобы чтобы взглянуть на конспект. Слишком близко. От него пахло озоном, дорогим парфюмом с нотками дыма и... легким напряжением.

Наталья почувствовала его тепло, его дыхание. Она не отступила. Вместо этого подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, строго, как провинившемуся Вове Петрову, который списывал на контрольной.

«Игорь Петрович, для эффективного восприятия материала необходимо соблюдать дистанцию», – сказала она ледяным тоном. – «Педагогическая этика, знаете ли. Вы же не хотите, чтобы мой неконтролируемый Огонь... случайно воспламенил ваш галстук?»

Он отпрянул, как от удара током. Его щеки залил красивый, смущенный румянец. «Да! Конечно! Дистанция... этика... Совершенно верно.» Он быстро отошел к столу, поправляя и без того безупречный галстук. Его пальцы слегка дрожали. «Кто она?!» – пронеслось в его голове. «Этот соблазн... эта власть... она меня строит, а я слушаюсь как школяр! И почему у меня эта идиотская улыбка на лице?!»

Занятие пошло... напряженно. Ректор пытался объяснить основы фокусировки на кристалле. Наталья старалась изо всех сил, но ее стихии, возбужденные его близостью и ее собственным волнением, бушевали. Когда он взял ее руку, чтобы поправить положение пальцев на Созерцателе (его прикосновение обожгло, как искра), она инстинктивно дернулась.

И случилось.

Вместо того чтобы направить тонкий луч энергии в кристалл, она выпустила все сразу. Четыре стихии рванули из ее ладони, как миниатюрный торнадо, наполненный водой, землей и огнем. Золотистый луч ударил не в кристалл, а в окно. Оно не разбилось – оно испарилось с тихим шипением. Луч помчался дальше, к тренировочному стадиону Академии.

БА-БАХ! КРЫЫЫХ-БУМ!

Звук был оглушительным. Когда пыль (земляная) и пар (водяной) рассеялись, стало видно: половина трибун стадиона превратилась в груду аккуратно разложенных... кирпичей. Другая половина слегка подкоптилась (огонек). Над руинами весело кружил маленький вихрь (воздух).

В кабинете повисла мертвая тишина. Пахло гарью, озоном и абсолютным недоумением. Созерцатель на столе мигал тревожным красным светом.

Игорь Петрович Сявушкин стоял, уставившись на разрушения. Потом медленно повернулся к Наталье. Его лицо было бледным, но в глазах... в глазах горело не гнев, а какое-то безумное, восхищенное веселье. И та самая идиотская улыбка расползлась по лицу.

«Хм...» – проговорил он, с трудом сдерживая смех. – «Интенсивные индивидуальные консультации... Видимо, потребуют... более прочного полигона. И дополнительных занятий по... сдерживанию энтузиазма.» Он посмотрел на нее, и в его взгляде смешались восхищение ее силой, смущение от ее взгляда и непреодолимое влечение. «На сегодня... пожалуй, достаточно, мисс Лодочкина.»

Наталья стояла, красная как пион, чувствуя, как по щекам катятся капли пота (или это конденсат от ее же Воды?). Педагогическая этика трещала по швам вместе со стадионом. Она собрала конспект и перо.

«До завтра, господин ректор», – выдавила она. – «Постараюсь... э-э-э... подготовиться основательнее.»

Она вышла, стараясь идти гордо, но чувствуя, как дрожат колени. За спиной она услышала сдавленный смешок, переходящий в отчаянный хохот. Игорь Петрович явно не мог сдержаться.

На улице ее встретила толпа студентов и преподавателей, уставившихся на руины стадиона. В их глазах читались ужас, восхищение и немой вопрос: «Это ЧТО она наделала?!»

Наталья прошла сквозь толпу, высоко подняв голову. Внутри все кипело: от стыда, от злости на себя, от неконтролируемой силы... и от странного тепла, оставшегося на руке после его прикосновения. «Магический педстаж...» – подумала она, сжимая конспект. – «Начинается с разрушения стадиона. Отличный старт, Лодочкина. Просто отличный.» Но где-то глубоко, под грудой кирпичей и смущения, теплилась искорка азарта. Завтра будет новый день. И новое занятие. Индивидуальное.

Кот-Солнышко только начал ворочаться и мурлыкать предрассветную песню, как Наталья уже стояла у окна, попивая бодрящий чай от Ляли с запахом цитрусов и можжевельника. Сегодня она опередила рассвет. Учительская педантичность и желание избежать вчерашней спешки взяли верх.

Козьма получил свежий веник для медитации (и строгий взгляд). Ляля была обласкана утренней серенадой («С добрым утром, страна героев!»). Огурцы стояли по струнке без напоминаний – видимо, вчерашний урок пошел впрок. Завтрак был съеден за столом, а не на бегу. Волшебные хлопья «Искрящиеся Зори» хрустели во рту, оставляя вкус меда и чего-то горного.

Баба Ага, наблюдая за слаженными действиями «внучки», сияла: «Вот это помощница! Прямо благодать!»

В Академию Наталья пришла за полчаса до первого звонка. Аудитория была пуста. Воздух пах пылью, старой магией и тишиной. Она устроилась за партой, достала конспекты, кристалл Созерцатель (тепло мигнул) и углубилась в чтение «Устава Академии Четырех Ветров и Свода Правил Педагогического Взаимодействия». Строгий, методичный ум находил утешение в пунктах и подпунктах.

Тихое покашливание заставило ее поднять голову. У соседней парты стоял парень. Высокий, немного нескладный, с челкой, падавшей на добрые карие глаза. Его мантия Воздуха висела чуть мешковато.

«Э-э-э… Привет», – пробормотал он. – «Ты… ты же вчера на стадионе?.. То есть, новенькая? Я Ваня. Ваня Стрижев. Третий курс, Воздух.» Он нервно поправил очки.

«Наталья Лодочкина», – кивнула она, откладывая устав. Учительский радар включился: застенчивый, явно не из лидеров группы. – «Стадион – да, технический сбой. Надеюсь, сегодня обойдется без разрушений.»

Ваня робко улыбнулся: «У тебя… у тебя очень уверенный вид. Как будто ты не первый курс, а… аспирант какой-то. И конспекты…» Он показал на ее аккуратные записи. «Ты теорию полярностей поняла? А я вчера как в тумане. Профессор Росток говорит так монотонно…»

Педагог в Наталье проснулся мгновенно. Она подвинула свои конспекты.

«Садись, Ваня. Тут главное – понять базовый принцип конфликта и синергии энергий. Смотри…» И она начала объяснять, четко, структурированно, с примерами из вчерашней лекции и… чисто гипотетически, конечно, из своего педагогического опыта. Ванин взгляд из растерянного стал заинтересованным. «Ого! Так гораздо понятнее! Спасибо!»

На лекции по «Истории Магических Конфликтов» Наталья чувствовала на себе взгляд Вани – уже не робкий, а благодарный. Она ловила и другие взгляды – менее доброжелательные, особенно от девушек с идеальными прическами. Но сегодня ее это волновало меньше. Она поглощала знания. Мир Края Чудес Укромных, его войны и договоры, были захватывающей головоломкой.

Обед прошел неожиданно приятно. Ваня, окрыленный утренним объяснением, подсел к ней в столовой. Они обсуждали исторические параллели и сложности практики Воздуха (Ваня жаловался, что его порывы больше похожи на чихание). Наталья ловила себя на мысли, что говорит с ним как старший товарищ, а не как одногруппница. Он был… милым. Без претензий. Искренним. Запах дымящейся клюквы и ее смех смешивались в легкой, непринужденной атмосфере.

Индивидуальные занятия. Сегодня – на открытом воздухе, на уцелевшей половине стадиона, рядом с аккуратной горой кирпичей. Солнце припекало, пахло нагретой травой, пылью и… легкой напряженностью.

Игорь Петрович был безупречен в своем ректорском облачении. Но его взгляд, когда он увидел Наталью в том же черном тренировочном костюме (индивидуальный еще не был готов), был… слишком пристальным. Горячим. Он начал с упражнений на фокусировку Земли. Нужно было приподнять небольшой камень и удержать его в воздухе с помощью кристалла Созерцателя.

«Концентрация, мисс Лодочкина», – говорил он, стоя слишком близко. – «Представьте связь между вами, кристаллом и камнем. Твердо. Уверенно.» Его дыхание касалось ее уха. Он будто случайно касался ее руки, поправляя положение пальцев на кристалле. Каждый раз его прикосновение оставляло на коже жгучий след. Его запах – озон, дым, дорогая древесина – был навязчивым.

Наталья стискивала зубы. Терпела. Концентрировалась на камне. Но ее стихии бушевали внутри, реагируя на его близость. Камень дергался в воздухе, как пьяный.

«Расслабьтесь», – его голос стал ниже, интимнее. Он наклонился еще ближе, его грудь почти касалась ее спины. Его рука легла поверх ее руки, держащей кристалл. – «Дайте энергии течь… свободно.» Его пальцы сжали ее руку чуть сильнее, чем требовалось для коррекции. Его тело излучало тепло, которое смешивалось с теплом солнца и становилось невыносимым.

Точка кипения. Наталья резко отдернула руку, отступила на шаг и вскипела. Не стихиями – гневом.

«Игорь Петрович!» – ее голос прозвучал ледяной сталью, резко контрастируя с теплым воздухом. – «Что это, позвольте спросить, за метод преподавания? Сокращение дистанции до критического минимума? Физический контакт, выходящий за рамки необходимой коррекции?»

Ректор опешил, его рука повисла в воздухе. «Я… я просто показываю…»

«Показывать можно на расстоянии!» – перебила она. – «Или с помощью иллюзий! Или слов! Согласно Своду Правил Педагогического Взаимодействия Академии Четырех Ветров, пункт 4.7: «Физический контакт между преподавателем и студентом должен быть минимальным, обоснованным педагогической необходимостью и не вызывать дискомфорта у обучающегося.» А пункт 3.2 четко регламентирует дистанцию личного пространства не менее одного аршина во время индивидуальных занятий! Вы нарушаете два пункта Устава, Игорь Петрович! Или вы считаете, что ректору законы не писаны?»

Он замер. Его лицо выражало шок, сменяющийся раздражением, потом – холодной яростью. Глаза сузились до опасных щелочек.

«Мисс Лодочкина», – его голос стал тихим и опасным. – «Вы позволяете себе слишком много. Почему я вообще должен отчитываться перед вами или объяснять свои методы?»

Наталья не дрогнула. Она взяла с ближайшей скамейки (уцелевшей) свою сумку и достала увесистый том «Устава и Свода Правил». Открыла на закладке.

«Потому что, согласно пункту 1.1: «Данный Устав обязателен к исполнению ВСЕМИ членами академического сообщества Академии Четырех Ветров, вне зависимости от занимаемой должности.» – Она прочла это четко, как на линейке. – «А пункт 7.3 дает право студенту требовать соблюдения своих прав и правил педагогической этики. Так что, да, Игорь Петрович, вы должны. Или вы предлагаете мне обратиться в Совет Старейшин с жалобой на нарушение Устава главой Академии?»

Он смотрел на нее, как на инопланетянку. Гнев сменился абсолютным, ледяным недоумением. Потом в его глазах мелькнуло что-то… почти испуганное? Или осознающее?

«Когда… когда вы это все успели выучить?» – выдохнул он. Устав в ее руках выглядел грозным оружием.

«Я просто прочитала, Игорь Петрович», – ответила она просто, закрывая том. – «Как и положено ответственному студенту. И будущему педагогу. Знание правил – основа порядка. И безопасности. Особенно, – она многозначительно посмотрела на кучу кирпичей, – когда имеешь дело с нестабильными стихиями.»

Молчание повисло тяжелее камня, который она так и не подняла. Ректор Сявушкин провел рукой по лицу. Его щеки горели – то ли от злости, то ли от стыда.

«Урок… окончен, мисс Лодочкина», – проговорил он наконец, голос был глухим. – «Вы свободны.»

Наталья кивнула, собрала вещи. Она чувствовала, как его взгляд сверлит ей спину. Злость? Нет. Что-то более сложное. Она шла по дорожке, не оглядываясь, но спиной чувствовала его напряжение.

Игорь Петрович стоял, сжав кулаки. Он злился. Яростно. Но не на нее. На себя. На свою потерю контроля. На свою нелепую, животную реакцию на эту девушку. На то, что она, эта «студентка», поставила его на место уставом. Он смотрел ей вслед. Ее стройная фигура в черном костюме, гордая осанка, пышные волосы, ловящие солнце… Внезапно, совершенно неожиданно для него самого, его губы дрогнули. Появилась та самая идиотская улыбка. Он покачал головой.

«Значит… пора переписать свод правил», – пробормотал он себе под нос. – «Добавить… исключения. Или уточнения.» Он вздохнул, глядя на свои идеально отутюженные брюки, и добавил тише, почти с отчаянием: «Я, кажется, схожу с ума.»

Вдруг он вспомнил. Костюм! Индивидуальный. Должен быть готов сегодня. Бархат с искорками Огня, оттенком Воды… Ко всему прочему, подчеркивающий каждую линию ее тела… Тонкую талию, округлость бедер, изгибы…

Мысль ударила, как молния. Физическая реакция его тела была мгновенной и совершенно неподконтрольной. Штаны ректора Сявушкина внезапно стали тесноваты в определенном месте. Он резко повернулся к кирпичам, делая вид, что изучает масштаб разрушений, и прикрылся папкой с отчетами, которую держал в руках. Горячая волна стыда и возбуждения захлестнула его. «Черт возьми!»

Наталья, уже почти у выхода со стадиона, обернулась. Учительский глаз замечал мелочи. Его резкий поворот. Неестественная поза. Папка, стратегически расположенная на уровне пояса… И едва уловимое изменение в посадке его брюк. Ее губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. Она поймала его взгляд – смущенный, растерянный, пылающий. Она ничего не сказала. Просто слегка приподняла бровь, словно говоря: «Нарушение пункта 4.7 на лицо, господин ректор. Но жаловаться не буду... пока.» И повернулась, уходя легкой, пружинящей походкой, от которой у него перехватило дыхание, и папка прижалась еще плотнее.

Ректор Сявушкин остался стоять у груды кирпичей, прикрываясь бумагами, с бешено колотящимся сердцем и мыслью: «Завтрашнее занятие... будет адом. Или раем. Черт его знает.» Он определенно сходил с ума. И почему-то это ощущение было невыносимо... притягательным.

Утро началось с приятного. Кот-Солнышко только завел свою мурлыкательную прелюдию, как Наталья уже стояла перед зеркалом, примеряя... нет, воплощая новый костюм. Его принес на рассвете почтовый филин, вежливо протявкавший под окном.

В БОССе явно постарались на славу. Костюм был не просто одеждой – он был шедевром портновской магии. Основу составлял глубокий, впитывающий свет черный бархат, но это было только начало:

Лацканы жакета переливались, как вода в лунном свете – оттенками сапфира и изумруда.

Подол жакета и брюк искрился мельчайшими, живыми искорками, напоминающими язычки чистого Огня. Они не горели, но создавали эффект мерцающего ореола.

Тончайшие нити швов цвета богатой земли – терракоты и охры – создавали изящный контур, подчеркивая каждый изгиб.

Легчайшая шелковая подкладка цвета утреннего неба, с едва заметными узорами, напоминающими вихри Воздуха. При движении она тихо шелестела, как ветер в листве.

Но главным «улучшением от дяди Проши», как гласила записка, был крой. Он был безупречен. Жакет облегал торс, подчеркивая тонкую талию и изгибы груди с элегантным, но не вызывающим вырезом. Брюки, слегка расширяющиеся к низу, делали ноги бесконечно длинными, идеально обрисовывая стройные бедра. Ткань будто лилась по ней, подчеркивая каждую линию с божественной точностью. В стандартном костюме она была притягательной. В этом – она была сногсшибательной. Даже Созерцатель в кармане жакета мигнул ярким золотом.

«Ох, внученька!» – ахнула Баба Ага, заходя в комнату. – «Да ты ж... прямо королева магическая! Только будь аккуратна, парни-то с ног повалятся!»

В Академии Наталья направилась прямиком в БОСС, чтобы поблагодарить. Дядя Проша копался в горе переливчатых тканей. Увидев ее, он снял очки (ураганы внутри закрутились вихрем) и расцвел улыбкой.

«Ну как? Сидит? А?» – заторопился он. – «Прости за задержку, родная! Четыре стихии в одном флаконе – это вам не штаны для гнома подшить! Каждую ниточку согласовать надо, чтоб энергии не конфликтовали! А «улучшения»...» – Он хитро подмигнул. – «...это крой! Чтоб сила внутри не скрывалась, а видна была! И удобно, и красиво!»

Наталья искренне поблагодарила. Костюм был не просто красив – он был комфортен, словно вторая кожа, и давал странное чувство защищенности. Выйдя из БОСС, она решила срезать путь через тихий внутренний дворик Академии, засаженный серебристыми папоротниками и сияющими голубыми цветами. Воздух был напоен их сладким, пьянящим ароматом.

И тут... столкновение.

Игорь Петрович Сявушкин выходил из боковой арки. Он выглядел... собранным. Почти. Строгий костюм, безупречная осанка, холодноватая маска ректора на лице. Он шел, погруженный в мысли, размышляя о вчерашнем своем возбуждении – как же так, он, статный, уважаемый ректор, вдруг возжелал собственную студентку? Ай-яй, какой позор! В голове крутился навязчивый образ Натальи в том самом костюме, который он обдумывал вчера вечером перед сном, представляя, каким он будет на ней... и с каким удовольствием он бы его снял с нее. Он разглядывал пергамент, но мысли были совсем не о нем.

И поднял глаза.

Время остановилось. Его взгляд упал на Наталью. На ее фигуру, облаченную в тот самый, только что обдуманный им костюм, который в реальности оказался в тысячу раз эффектнее любых фантазий. Бархат обволакивал, искры Огня на подоле танцевали, лацканы-Вода переливались в солнечных лучах, шелк-Воздух шелестел при ее легком движении. Она была воплощением стихийной мощи и женственности. Совершенство.

Все его только что возведенные психологические барьеры рухнули мгновенно. Кровь ударила в голову, сердце бешено заколотилось. Желание, дикое и неконтролируемое, накрыло его с головой, горячей волной прокатившись по телу. Он почувствовал, как все внутри него напряглось, а лицо залил предательский румянец. Его глаза, широко раскрытые, просканировали ее с ног до головы, задерживаясь на талии, бедрах, груди... впитывая каждую деталь этого губительного великолепия. А внизу, к его ужасу и полному неосознанию в этот момент, предательски набухли штанишки.

«М-м-мисс Лодочкина...» – выдохнул он хрипло, голос сорвался. Звук был больше похож на стон, чем на приветствие.

Наталья остановилась. Она видела его реакцию – этот шок, этот немой восторг, эту физическую волну влечения, которая чуть не сбила его с ног. И она не могла не заметить красноречивую выпуклость у него в районе пояса – тот самый результат его «набухших штанишек», который он сам пока не осознавал. Но она заметила и другое: панический блеск в его глазах, резкое движение, будто он готов был... бежать.

Что он и сделал. Словно ошпаренный, Игорь Петрович резко кивнул, сжал пергамент в кулаке (бумага жалобно хрустнула), буркнул: «Доброго... дня...» – и буквально бросился прочь, чуть не споткнувшись о корень папоротника, скрывшись в противоположной арке со скоростью преследуемого демонами.

Наталья смотрела ему вслед, слегка ошарашенная. Потом ее губы тронула удовлетворенная улыбка. Она расценила его паническое бегство только одним образом: он всерьез воспринял ее вчерашний урок по Своду Правил! Видимо, пункт о дистанции и недопустимости вызывающего дискомфорта поведения теперь соблюдался неукоснительно. До абсурда, но соблюдался. «Хороший прогресс, Игорь Петрович,» – прошептала она про себя, поправляя лацкан жакета, от которого так и веяло прохладой Воды.

Через несколько минут, когда Наталья заходила в аудиторию, к ней подлетел маленький бумажный самолетик из пергамента с печатью Академии. Развернув его, она прочла лаконичный, написанный явно торопливым, но все еще аккуратным почерком текст:

«Мисс Лодочкина. В связи с непредвиденной и крайне срочной занятостью индивидуальные занятия на сегодня отменяются. Перенос согласуем позднее. И.П. Сявушкин.»

Наталья пожала плечами, сунула записку в карман. «Срочная занятость»? После такой паники? Звучало как отговорка. Но ладно. Значит, сегодня у нее будет больше свободного времени.

Окончание учебного дня прошло спокойно. На выходе из лекции по Теории Матриц профессор выдал всем толстые дополнительные учебники для заданий дома на выходные. На выходе из главных ворот ее окликнул Ваня. Он нервно теребил ремешок сумки.

«Наталья! Э-э-э... Не хочешь заглянуть в «Переплетение»? Это кафе тут рядом. Пицца у них... волшебная! В прямом смысле. И... я бы хотел еще раз переспросить про синергию Воздуха и Воды в третьей главе...»

Кафе «Переплетение» оказалось уютной пещеркой с книгами вместо обоев и живыми, светящимися гирляндами. Пахло свежесмолотой кофейной магией, расплавленным шоколадом и корицей. Они заказали пиццу «Четыре Стихии» – тесто было хрустящим (Земля), сыр тянулся бесконечными нитями (Вода), колбаски подкопченные (Огонь), а сверху – листики чего-то невесомого, таявшего во рту (Воздух). Ваня засыпал ее вопросами по теории. Наталья, с удовольствием включившись в роль объясняющего педагога, разложила все по полочкам. Ваня слушал, раскрыв рот, потом воскликнул: «Ты гений! Почему ты не преподаешь у нас?!»

Дорога домой под вечерними, окрашенными в персиковые тона облаками была наполнена приятной усталостью и... осознанием. Наталья несла сумку с учебниками (чуть тяжелее обычного из-за дополнительных фолиантов на выходные), чувствовала приятную усталость в мышцах от концентрации, слышала тихое мурлыканье Созерцателя в кармане.

Дома она не стала отдыхать. Уселась за кухонный стол, отодвинув Козьму от вазочки с философскими сушками. Достала перо, тетради, кристалл для фокусировки. Реферат по истории Магических Конфликтов. Упражнения по контролю Земли (на этот раз на маленьком камешке, под строгим присмотром Бабы Аги и вдали от хрупких предметов). Конспектирование сложных мест теории Полярностей. Она работала прилежно, с той самой учительской дотошностью, освещаемая теплым светом Ляли Самоварницы и мурлыканьем Кота-Солнышко, устроившегося рядышком. Запах травяного чая смешивался с запахом пергамента и магических чернил.

Поздно вечером, когда последняя точка была поставлена в реферате (и камешек послушно завис в воздухе на целых пять минут!), Наталья откинулась на спинку стула. Она смотрела на звездное небо в окошко, на мерцающий Созерцатель, на свои гладкие, молодые руки. Всего пять дней в этом безумном, волшебном мире. Пять дней, вместивших падение в капусту, открытие стихийной мощи, разрушение стадиона, войну со сводом правил с ректором, новый костюм и... начало дружбы с Ваней.

Жизнь здесь была яростной, насыщенной, сложной, но невероятно яркой. И главное – она поняла. Поняла точно и ясно, как звон того самого утреннего колокола. Она хочет закончить эту Академию. Не просто научиться контролировать свои стихии. Она хочет знать этот мир. Овладеть его магией не только силой, но и разумом. А потом... преподавать. Передавать знания. Учить других, как укрощать стихии, понимать историю, соблюдать правила (даже ректоров). Ее магия была не по учебнику, но ее педагогический дар – вот он, настоящий, проверенный годами. И в Краю Чудес Укромных он был нужен как никогда.

Она погладила Кота-Солнышка, который мурлыкал на столе рядом с кристаллом.

«Завтра выходные», – прошептала она. – «Отдых... Или новые приключения с бабулей?» Она улыбнулась. Что бы ни приготовили волшебные выходные, она была готова. С новым костюмом, старым учительским сердцем и твердым решением: ее магический педстаж только начинается.

Выходной в Краю Чудес Укромных начался не с кофе в постели, а с тычка холодным носом Кота-Солнышка в щеку и громогласного: «Ку-ка-ре-кууу! Выходной – не значит бездельничать! Работа ждет!» Наталья открыла глаза. Воздух пах росой, дымком из печи и… тревожным энтузиазмом Бабы Аги, которая уже ломилась в дверь:

«Внученька! Солнышко! Вставай-ка! Урожай зреет! Морковка так и норовит сбежать, свекла сопит от нетерпения, а горох так трещит, что соседская Яга ругается! Собираемся! И…» – она хитренько подмигнула, – «…магию подключаем! Без фокусов тут не управиться!»

Завтрак был съеден на лету – пирожки с сыром-облаком, которое пыталось улететь с каждой крошкой. Наталья надела практичные брюки и рубашку (новый костюм берегла!), и они вышли в огород, который больше напоминал поле боя с овощами.

Рыжие хвосты морковки торчали из земли, будто сигнальные флажки. Некоторые даже подрагивали.

«Вот проказники!» – Баба Ага ткнула метлой в грядку. – «Наташенька, примени Земельку! Выгони их на поверхность, аккуратненько!»

Наталья сосредоточилась, вспоминая вчерашний камешек. Она мысленно велела земле отпустить корнеплоды. Грядка зашевелилась! С тихим, влажным ПУФ-ПУФ-ПУФ! десятки идеально чистых, ярко-оранжевых морковок выпрыгнули из земли, как солдатики по команде «Смирно!», и аккуратно улеглись в ряд на мешковине. «Браво!» – зааплодировала Баба Ага.

Со свеклой было сложнее. Темно-бордовые «головы» важно сидели в земле, не желая показываться.

«Упрямицы!» – фыркнула Баба Ага. – «Наталья, Водички! Подтопи их немножко, чтоб всплыли!»

Наталья представила легкий подземный ручеек. Земля вокруг свеклы забулькала, стала рыхлой и влажной. С глухим ЧВОК-ЧВОК! упрямые корнеплоды, как пробки, всплыли на поверхность, мокрые и недовольные. Одна даже фыркнула струйкой грязи.

Атака гороха началась сразу. Стебли, увешанные стручками, раскачивались, как пьяные матросы. Стручки трещали: ТРРРАХ-ТАРАРАХ!, выстреливая горошинами во все стороны, как зеленый град.

«Безобразие!» – вскрикнула Наталья, прикрываясь руками от горохового обстрела. – «Немедленно прекратить! Соберитесь!»

И тут в дело влез Воздух. Непроизвольно. От ее возмущения легкий вихрь прошелся по грядке. Стручки затрепыхались, как флаги, и… захлопнулись! Горошины послушно остались внутри. А сам вихрь аккуратно сложил стебли в аккуратный сноп, перевязав его невидимой лентой. «Эффектно!» – оценила Баба Ага, собирая упавшие горошины.

Кочаны капусты сидели важно, но один, самый наглый и похожий на тот, в который Наталья приземлилась, явно косился на нее.

«А вот и наша красавица,» – Баба Ага похлопала по кочану. – «Тоже ждет не дождется…»

Не успела Наталья подойти, как знакомый сочный лист сорвался и с громким, влажным ШЛЕПОМ! приземлился ей прямиком на ягодицы. Холодный капустный сок моментально просочился сквозь ткань.

«Ах ты!» – возмутилась Наталья, больше по привычке. – «Вот и получи!»

Земля отреагировала мгновенно и мощно. По ее мысленной команде почва вздыбилась под наглым кочаном! С громким ХРУМ-РРЫЫСЬ! капуста была вырвана с корнем, подброшена в воздух и аккуратно поймана невидимыми руками стихии, которые уложили ее в погреб рядом с другими, более воспитанными кочанами. Наталья вытерла холодную шею (брызги сока!). «Вот так-то, будешь знать!»

Пока Наталья отряхивалась, из-за куста смородины высунулись три крошечные остроконечные шапочки. Потом показались любопытные носики и хищные глазки. Гномики! С мешочками за спиной.

«Ой, беда!» – зашипела Баба Ага. – «Опять Шнырь, Шмыг и Жаднюга! За морковкой ломят!»

Гномики, заметив, что их раскрыли, ринулись к грядке с только что убранной морковкой! Шнырь схватил самую крупную, Шмыг потянулся за двумя сразу, а Жаднюга попытался утащить весь мешок!

Наталья не растерялась. Огонь? Слишком опасно! Вода? Замочит морковку! Воздух? Унесет гномиков неизвестно куда! Осталась Земля. Она топнула ногой (не сильно!) и мысленно приказала земле вокруг гномиков стать липкой.

ПЛЮХ-ПЛЮХ-ПЛЮХ!

Грядка мгновенно превратилась в мини-болото. Гномики увязли по колено в неожиданно жидкой и вязкой земле. Шнырь уронил морковку, Шмыг запутался в двух, а Жаднюга, тянувший мешок, свалился лицом в грязь с громким БУЛЬК! Они заверещали тонкими голосками, барахтаясь.

«Безобразие!» – строго сказала Наталья, подходя. – «Воровство – это плохо! А ну, отдайте награбленное и марш отсюда!»

Земля послушно отвердела, освободив их ноги. Перепачканные, жалкие гномики бросили морковку и пулей умчались, злобно цыкая. Один (Жаднюга) даже потерял шапку. «Молодец, внученька!» – Баба Ага подняла шапку. – «Теперь будет ходить с непокрытой жадностью!»

Последняя задача была вскопать землю. Грядки после сбора урожая нужно было перекопать.

«Наташенька, Земелька твоя сильна!» – Баба Ага показала на пустые грядки. – «Взрыхли их, родная! Чтоб пушистые были, как перина у Козьмы!»

Наталья, окрыленная успехами, сосредоточилась. Она представила землю мягкой, рассыпчатой, готовой к новым посевам. Она велела ей взрыхлиться. И… немного перестаралась.

Вместо рыхления земля… утрамбовалась. Мгновенно и тотально. С глухим, мощным ДЫЩ! вся поверхность огорода стала идеально гладкой и твердой, как асфальт на лучшей улице Искры. Ни бугорка, ни комочка. Глянцево-черная, мертвая плита. Даже дождевой червяк (философского вида) застыл на поверхности, как муха в янтаре, с выражением глубочайшего недоумения на своем крошечном личике.

Баба Ага ахнула так, что слетели с соседней яблони все птицы.

«М-м-мои грядки!» – закачалась она, хватаясь за сердце. – «Моя земелька! Мои червячки-интеллектуалы! Ты ж их в каменный век отправила! Да тут теперь хоть громоздкого горного тролля в балетных пачках выгуливай – ни ямки, ни кочки!»

Наталья стояла, красная как свекла, которую только что успокоила. «Ой! Я… я просто хотела, чтоб было ровно…»

«Ровно?!» – взвизгнула Баба Ага. – «Да тут даже горемыка не споткнется о собственную тень, не то что росток проклюнется! Быстро, внученька, обратный процесс! Пушистость! Воздушность! Жизнь!»

Наталья, сгорая от стыда, снова сосредоточилась. На этот раз – на образе пушистого одеяла. Она велела земле стать мягкой, живой. С тихим ПУФ-Ф-Ф… и легким ШОРОХОМ каменная плита вздыбилась, зашевелилась и превратилась в идеально взрыхленную, теплую, дышащую землю. Червяк-философ вздохнул с облегчением, пробормотал что-то вроде «Эфемерность материи... впечатляет», и нырнул вглубь.

Вечером, сидя на крылечке с кружкой малинового варенья (которое пыталось рассказывать анекдоты про грибы-подлизы) и слушая ворчание Ляли Самоварницы («И почем нынче угольки? Цены – хоть в огонь ложись!»), Наталья смотрела на свой огород. Морковка аккуратно лежала в погребе, свекла мирно сопела в бочке, горох перешептывался в мешке, а капуста… капуста, судя по легкому цоканью кочерыжки из погреба, замышляла новую пакость. Пахло свежей землей, вареньем и легкой усталостью.

«Ну что, внученька», – Баба Ага подмигнула, отбиваясь от попытки сыра-облака утащить ее пирожок, – «выходной удался?»

Наталья фыркнула, вспоминая каменный огород и верещащих гномиков: «Еще какой! Отдых – это вам не академические своды правил, бабуля. Тут настоящий экстрим!» Она откусила бутерброд с сыром-облаком, которое на этот раз тихо сопело у нее на ладони: «Хоть бы кто-то оценил мои воздушные формы...»

Завтра – еще один выходной. И Наталья уже предвкушала, какие чудеса (и хаос) приготовила для них Баба Яга по соседству, обещавшая «научить уму-разуму» новой магии… или просто устроить переполох. «Главное, чтобы без асфальтирования», – подумала она, осторожно поглаживая слегка ноющий от магических усилий живот.

Утро началось с тишины. Кот-Солнышко, видимо, решил, что в воскресенье можно поспать подольше, лишь тихонько мурлыкал, свернувшись калачиком на подушке Натальи. Но тишину нарушил запах – терпкий, землистый и манящий. Запах новых семян.

«Внученька, солнышко!» – Баба Ага уже копошилась на кухне, заваленной мешочками. – «Просыпайся! Сегодня сажаем: дыньки-бегляночки, арбузики-пузатики и кукурузу… э-э-э… воинственную! Ну и огурчики второй заход, для верности!»

Завтрак был быстрым – лепешки с сыром-облаком, которое на этот раз тихо порхало над тарелкой, как маленькое привидение. Потом они вышли на залитый утренним солнцем, идеально взрыхленный огород (Наталья с гордостью отметила отсутствие асфальта).

Посадка превратилась в магическое шоу: дыньки-бегляночки – крошечные, полосатые семечки так и норовили выскользнуть из пальцев и укатиться прочь. «Ах, непоседы!» – ворчала Наталья. Решение? Воздух! Легкий вихрь аккуратно подхватывал юркие семена и укладывал их в лунки, присыпая сверху землей по команде Земли. Веселый звук: шурш-шурш убегающих и ловимых семечек.

Арбузики-пузатики – тяжелые, темные семена лениво не хотели погружаться вглубь. «Ну-ка, ныряйте!» – приказала Наталья, применяя Воду. Мини-фонтанчики в лунках забулькали (Буль-буль-плюх!), утягивая упрямые семена на нужную глубину. Земля послушно запечатывала лунки.

Кукуруза воинственная – длинные, острые семена вели себя как копья, пытаясь воткнуться в ноги или в мешок. «К порядку!» – скомандовала Наталья, и Огонь (самый слабый!) слегка подогрел землю под ними. Семена с тихим шипением успокоились и позволили себя аккуратно посадить рядами.

Огурчики-хулиганы – для верности Баба Ага добавила еще партию. Наталья просто посмотрела на них строго, и семена послушно прыгнули в лунки сами.

К обеду огород сиял аккуратными рядами будущих вкусностей. Пахло свежевскопанной землей, надеждой и… аппетитным дымком от печи Бабы Аги. Они уже усаживались за стол, на котором дымился суп с «плавающими островами» из теста и пах сбежавшей с грядки зеленью. Только ложки в руки взяли – как вдруг раздался осторожный стук в калитку, украшенную сушеными лягушками в шапочках.

«Кто бы это мог? В обеденный час!» – проворчала Баба Ага, но встала и пошла открывать. Вернулась она с таким хитрым блеском в глазах, что Наталья сразу поняла – гость интересный.

На пороге стоял Игорь Петрович Сявушкин. Вид у него был необычный: чуть помятый, без безупречного галстука, в простой темной рубашке, а во взгляде – усталая грусть, которая чуть рассеялась, когда он увидел Наталью. Она была в простом хлопковом платье и переднике, с землей на коленях и солнечными зайчиками в волосах – и от этого казалась еще ослепительнее.

«Добрый день, Агафья Тихоновна… Мисс Лодочкина», – он слегка кашлянул. – «Простите за вторжение в ваш выходной и… обеденный час. Но… пятничное индивидуальное занятие. Из-за чрезвычайного заседания Совета Старейшин по поводу… э-э-э… реконструкции стадиона… не состоялось. Считаю необходимым его восполнить. Сегодня.»

«Ну, раз уж явился, да еще с такими глазами голодными – садись, Сиятельство!» – Баба Ага решительно пододвинула ему табурет. – «Горяченького поешь. Небось, с утра маковой росинки не проглотил, только протоколы жевал?»

Обед под аккомпанемент Бабы Аги превратился в маленькое представление. Пока Наталья весело уплетала супчик, а Игорь Петрович, заметно смущаясь, но с аппетитом делал то же самое, хозяйка дома развлекалась тонкими подколками.

«Ишь ты, ректор наш, как за столом-то сидит! Спина прямая, локти прижаты – прямо по пункту 4.7 «Правил поведения за трапезой в присутствии вышестоящих магов»?» – Баба Ага подмигнула Наталье. Игорь Петрович поперхнулся, густо покраснел и поспешно уронил ложку, явно нарушая какой-то пункт.

«А супчик-то наш, простой, деревенский», – продолжала она, наливая ему добавки. Игорь Петрович пыхтел, пытался что-то возразить про «вкусно» и «благодарен», но только краснел еще сильнее. Его взгляд то и дело непроизвольно скользил к Наталье, которая, не замечая подтекста, весело смеялась над бабушкиными шутками и хвалила суп.

«Внученька, а ты глянь-ка на нашего гостя!» – вдруг воскликнула Баба Ага, указывая ложкой на Игоря Петровича, который в этот момент украдкой смотрел, как Наталья вытирает рот салфеткой. – «Румянец-то какой! Точь-в-точь как у наших арбузиков-пузатиков, когда солнышком пригреет! Не иначе, от супа разогрелся?»

Игорь Петрович чуть не опрокинул тарелку. Он так растерялся, что мог только бормотать: «Т-температура… Д-действительно, суп очень… горячий…» – и отчаянно дул на ложку, хотя суп уже был вполне съедобной температуры.

В этот момент Баба Ага поймала его взгляд, снова устремившийся к Наталье. В нем не было просто вежливости или профессионального интереса. Там светилось что-то глубже, сильнее, почти отчаянное – восхищение, растерянность, непреодолимое влечение. Баба Ага откинулась на спинку стула, сложила руки на животе и удовлетворенно хмыкнула. Все сомнения испарились. «Ага, кажись, наш холодильник ректорский не просто растаял...» – подумала она, наблюдая, как Игорь Петрович пытается справиться с приступом кашля от смущения. – «Он, родимый, без памяти втюрился! По уши! И тонет, бедолага, аж пузыри идут!» Но вслух она сказала только:

«Ну что ж, подкрепились? Отлично! Теперь можно и позаниматься. Только подальше от грядок, а? А то внученька у нас вчера земельку взрыхляла так, что червячки до Академии доскакали! Идите в поле, за околицу. Там просторно, ничего не разнесете!» И подмигнула так многозначительно, что Наталья только удивилась, а Игорь Петрович, все еще красный, как маков цвет, покраснел до корней волос.

Они пошли по тропинке через луг, пахнущий медом и чабрецом. Игорь Петрович старательно держал дистанцию в полтора аршина (Наталья мысленно одобрила – пункт 3.2!). Он объяснял тонкости стабилизации многостихийных потоков, но голос его звучал напряженно. Каждый раз, когда он хотел жестом подчеркнуть мысль (и невольно приблизиться), он резко одергивал себя, как будто натыкался на невидимую стену. Его пальцы сжимались в кулаки, челюсть напрягалась. Борьба с желанием сократить расстояние, прикоснуться, просто быть ближе к этой девушке в солнечном платье, отнимала у него огромные силы.

«Вы концентрируете энергию здесь», – он указывал рукой, оставаясь на месте, – «но вектор должен идти не по прямой, а по спирали…» Он сделал шаг вперед по инерции – и тут же отпрянул назад, будто обжегшись. «…чтобы избежать… резонансного разрушения…» – он закончил фразу, тяжело дыша.

Наталья наблюдала за его странным поведением: то резкие движения, то глубокие вдохи, то внезапные остановки. Она искренне подумала: «Бедняга! Как же он старается! Видимо, материал очень сложный, и он волнуется, что я не пойму. Надо поддержать!»

«Игорь Петрович, не волнуйтесь так!» – сказала она ободряюще. – «Я внимательно слушаю. Спиральный вектор, поняла. Попробую?»

Он только кивнул, не в силах вымолвить слово. Эта борьба с самим собой, с этим бешеным влечением, которое только усиливалось от ее близости и ее абсолютно невинного понимания, его окончательно измотала. Через полчаса он не выдержал. С громким вздохом, больше похожим на стон, он плюхнулся на мягкую траву, откинувшись назад и закрыв глаза.

«Минуту… Перерыв…» – прохрипел он.

Наталья присела рядом на корточки, озабоченно глядя на него. «Переутомился, бедный. Наверное, из-за стадиона и Совета Старейшин.» Она решила сменить тему на более приятную.

«Игорь Петрович… а что нужно, чтобы стать преподавателем? После Академии?» – спросила она тихо.

Он открыл глаза, удивленно глядя на нее. Усталость в его взгляде смешалась с интересом.

«Преподавателем? Ты хочешь… учить?»

«Да», – ответила Наталья твердо. – «Это мое призвание. Всегда было. Магия или математика – суть одна: передавать знания.»

Он задумался на секунду, его взгляд стал мягче, профессиональным.

«Нужно закончить Академию с отличием. Потом – Высшая Педагогическая Мастерская при Совете Магов. Три года учебы. Практика. Защита диссертации…» Он вдруг замолчал, потом добавил, и в его голосе прозвучала странная, внезапная решимость: «…а место для практики… и дальнейшей работы… у тебя будет. В Академии. Как мой заместитель по практической магии.»

Он сказал это почти не думая, поддавшись порыву – желанию держать ее рядом, всегда. Но тут же спохватился. Румянец залил его щеки. Он быстро добавил, пряча глаза: «Ваше… э-э-э… исключительное владение четырьмя стихиями и… осведомленность в уставной документации… будут чрезвычайно полезны на этой должности. Для наведения порядка.» Последние слова прозвучали глухо.

Наталья сначала остолбенела, потом… рассмеялась. Звонко, искренне, как давно не смеялась. Звук ее смеха, чистый и радостный, разлился по полю.

«Заместитель ректора?» – сквозь смех выговорила она. – «Игорь Петрович, да я еще сама толком учиться не начала!»

Игорь сначала смотрел на нее, завороженный этим смехом, этой внезапной легкостью. А потом… тоже рассмеялся. Сначала неуверенно, потом все громче, сбрасывая напряжение последних дней. Он смеялся над абсурдностью своего предложения, над своей несдержанностью, над тем, как эта девушка в два счета разрушает его железный самоконтроль. Они сидели на траве, смеясь, как дети, над нелепой идеей «зама», над кучей кирпичей стадиона, над сводом правил, над всей этой невероятной ситуацией. Запах чабреца смешивался со смехом.

Когда смех стих, стало тихо. Солнце клонилось к закату, окрашивая поле в золото и розовую дымку. Игорь встал, отряхнулся. Его усталость куда-то делась, но в глазах светилось что-то новое – теплое и немного растерянное.

«Пора…» – сказал он тихо. – «Провожу вас.»

Они шли обратно молча, но это молчание было уже другим – не напряженным, а спокойным, наполненным эхом смеха. У калитки дома Бабы Аги он остановился.

«До завтра, мисс Лодочкина. И… спасибо. За занятие.» Он посмотрел на нее долгим, глубоким взглядом, в котором смешались восхищение, недоумение и что-то очень неректорское. Взглядом верного пса, который не хочет уходить. Потом резко кивнул Бабе Аге, стоявшей на крыльце с лицом мудрой совы, и ушел быстрым шагом, не оглядываясь.

Баба Ага подошла к Наталье, обняла за плечи. Ее глаза светились хитростью и глубоким удовлетворением, как у мартовского кота, нашедшего кувшин сметаны.

«Ну что, внученька, позанимались?» – спросила она невинно.

«Да, бабуль», – ответила Наталья, еще не до конца очнувшись от смеха и этого странного взгляда. – «Очень… продуктивно. Он даже вакансию замом предложил. Смешной какой-то сегодня.» Она покачала головой.

Баба Ага только фыркнула и улыбнулась еще шире. «Ага, смешной… Очень уж смешной. Иди умывайся, ужинать будем. Завтра новая неделя!» – И ее взгляд скользнул вслед давно скрывшемуся ректору. «Уж больно быстро он улепетывает... И не оглядывается. Точно, втюрился!»

Наталья шла в дом, чувствуя приятную усталость и легкое недоумение. Что это было? Почему он так смеялся? И этот взгляд? Она отряхнула с передника последние семена кукурузы. Завтра – понедельник. Новая учебная неделя в Академии Четырех Ветров. И что-то подсказывало ей, что она будет не менее «продуктивной», чем этот странный, смешной, солнечный выходной день. А Кот-Солнышко, потянувшись, уже заводил свою вечернюю мурлыкательную песню.