Строптивая для Мачете

Я никогда не садилась в машину к незнакомым мужчинам. Думала, отказа достаточно. Как же я ошибалась. Кто задумал плохое, не спрашивает.

— Мы съехали с шоссе... — произношу шёпотом, стараясь скрыть панику, но та давно заменила мне воздух.

Асфальтовая дорога выводит на пустырь. Тяжёлые смоляные сумерки затягивают последние лучи солнца пасмурной шалью. Из темноты к машине выползают белёсые клочья тумана. Жуткое, богом забытое место...

— Здесь нам никто не помешает.

Вздрогнув, поворачиваюсь на безмятежный голос водителя.

В полумраке салона его глаза напоминают разбитые окна — чернильные провалы на небритом лице.

Центральный замок заблокирован, а потому я жмусь к пассажирской двери.

И то, что машина больше не едет, осознаю не сразу.

Какое-то время отчаянно озираюсь вокруг, надеясь увидеть признаки цивилизации. Но город остался далеко позади.

Мужская рука по-хозяйски ложится мне на бедро. Я взвизгиваю и крепко зажмуриваюсь, отчего-то веря, что если не буду смотреть, он отпустит.

Такая глупость... Он ведь чётко дал понять, что меня ждёт. Отморозок с хлёстким именем Лачо.

Его пальцы поднимаются к талии, а в следующий момент он перетягивает меня к себе на колени. Свободной рукой скользит по позвоночнику вверх и мягко, но настойчиво надавливает, заставляя склонить к нему лицо.

Затяжная секунда глаза в глаза, за которую я не дышу даже, кажется. Инстинкты подсказывают не делать резких движений.

Я жду, не знаю чего. Наверное, какого-то сигнала. Что Лачо накинется на мой рот, или звякнет пряжка ремня и появится стимул вцепиться в его чёрные как сажа волосы, чтоб причинить как можно больше боли напоследок. Но этого не происходит.

Он медленно моргает, а потом одержимо вздыхает запах моей кожи. Под самым ухом. То место, где он втянул воздух, огнём горит.

Всю жизнь таких, как он, обходила десятой дорогой. Его народ у меня в голове ассоциируется только с воровством и разбоем.

И Лачо тоже не из тех, кто чтит законы. Он держит меня неподвижно и жёстко, изматывая нервы чувством опасности, от которой заполошно колотится сердце и почему-то печёт губы.

— Не сопротивляйся. Я всё равно это сделаю, — хрипит он мрачным, злым голосом, будто...

Будто заранее прощения просит.

Какой бред...

Лачо

— ... И этот аферист! Этот Иуда вероломный! Меня кинул! — дышит на меня алкогольными парами собеседник.

Откинувшись на спинку кресла, прохожусь по нему оценивающим взглядом.

— А от меня ты чего хочешь, gadjo ( не цыган )? — Отстукиваю рваный ритм по краю стакана.

— Укради для меня дочь олигарха Казанцева.

Мои пальцы, унизанные фамильными кольцами, замирают в воздухе.

— С чего ты взял, что я похищаю людей?

Руденко держит эту сеть подпольных казино с дневным оборотом в полмиллиона. Но мой отец имеет высшее звание в иерархии рома, а это почти весь север города. Я кто угодно, только не наёмник.

— Ну вы же коней воруете, — его гулкий вздох заставляет меня недоумённо вскинуть бровь. Едва гашу в себе желание закатиться хохотом. Представляю, как удивились бы такому пополнению четыреста коней под капотом моего немца. — Назови любую цену. Подонок заплатит сполна!

— Оплата вперёд, — играю на дурачка, прокручивая в уме варианты. Он выглядит достаточно отчаявшимся и пьяным, чтоб допустить такую оплошность.

— Ты, конечно, сын барона. Я понимаю, кодекс чести или что там у вас...

— Для gadjo в нашем кодексе нет привилегий, — перебиваю с презрением. Руденко явно недостаточно информирован о наших законах, раз такой борзый.

Мне становится скучно. Деньги и женщины не то, чем меня можно удивить. А что ещё он может предложить? Кураж? Сомнительный...

На зелёное сукно рядом с фишками ложится фотография светловолосой девушки.

Мой взгляд застывает.

Роскошная?

Не совсем то…

У роскоши есть цена, порой баснословная, но в целом конечная.

Её красота другая, вне ценников. Недосягаемая.

А я для неё кто? Дикарь.

Она и я — это не вариант. Разрыв шаблонов. Плевок в лицо здравому смыслу. И... да, я хочу украсть это диво. Себе.

Моё молчание расценено правильно и Руденко продолжает раскладывать на столе пасьянс из снимков.

— Дом под охраной, ночью по периметру гуляют собаки. Пять алабаев весом от половины центнера каждый. В отношениях ни с кем не состоит, в клубы не ходит.

— Вне дома она где-то бывает?

— Через сорок минут у Златы закончится персональное занятие по пилатесу. У студии ждёт машина. Твоя задача как-то умыкнуть её из-под носа охраны. Вот адрес и расписание занятий. Деньги получишь, когда Злата будет у тебя.

Злата, значит...

Это всё, что меня реально интересует. Но Руденко рано об этом знать.

— А где гарантии? — усмехаюсь, небрежно засовывая фотографии во внутренний карман куртки.

— Ну какие ещё нужны гарантии? — нервно похрюкивает он, залпом допивая бренди, — Связываясь с цыганом, я примерно представляю, что в случае провинности, рискую поймать пулю лбом! Представляешь, до чего меня довёл Казанцев?

— Мачете, — поправляю равнодушно.

— Что?

— Я приду к тебе с мачете.

— Ааа... Наслышан о твоём прозвище.

Я загадочно молчу. Пусть трясётся.

Само по себе убийство в нашем сообществе считается страшным грехом. Так повелось, что угнать табун или спалить деревню можно, а убивать ─ нельзя. Но это было раньше. Время диктует свои условия. Не зря урки всех мастей ни в заключении, ни на воле не конфликтуют с нами без серьёзных на то причин. Мы, ромы, всегда заступаемся за своих, кто бы перед нами ни стоял.

— Где встречаемся?

Прикидываю, сколько у меня времени, прежде чем Руденко поймёт, что я его кинул и даст команду зачистить всех. Нужно успеть вернуться на север, куда ни один gadjo с войной не сунется.

— Пока что хорошенько спрячь её. Я дам знать, когда состоится сделка.

Умно. На нашей территории даже Казанцев бессилен.

— Устроим этому аферисту такой головняк, какого у него в жизни не было! — загораются пьяным торжеством поросячьи глаза Руденко. — Сволочь такая… Мы все условия оговорили на старте. Я рисковал, но взамен попросил лишь стабильные двадцать процентов с чистой прибыли. Которой могло вообще не быть без моего капитала и связей. А теперь, когда он поднялся, Казанцев оценил мои вложения в пару миллионов, наплевав на все договорённости.

То-то я думаю, чего эти двое могли не поделить. Прибыль пилят. Со всего города соки сосут, упыри. Так ещё и друг другу в карман руки тянут! И на святое — семью замахиваются. Пиздец просто. Потом gadjo удивляются, почему мы их презираем.

— Задачу понял. У меня мало времени, — обрываю поток пьяных излияний. Не вижу смысла расшаркиваться. Это он обратился ко мне, а не я подвалил с предложением.

— Не подвели меня, цыган, а то я тебя... из-под земли... — подводит черту разговора Руденко.

Поднявшись с кресла, брезгливо смотрю сверху вниз на этого слизня. Сдержанно усмехаюсь голословной угрозе. Мы оба хорошо понимаем, что ни черта он мне сделать не сможет. Его ко мне привело отчаянье и уверенность, что жадность до лёгких денег — главная черта моего народа.

Тщательно давлю в себе желание плюнуть ему под ноги и неспешно иду к выходу из казино.

— И ещё, цыган, — громко летит мне в спину. — Не вздумай распускать руки! Мало вернуть Злату отцу. Надо ещё не навлечь его месть, понимаешь? А для этого дочь нужно вернуть ему нетронутой. Так что держи свой член от неё подальше. Она не кто попало всё-таки.

Дебил.

Как раз с этих запретов я и собираюсь начать.

К моменту, когда я выруливаю к студии, времени до выхода Златы остаётся в обрез. Мне уже некогда ни сомневаться, ни волноваться, ни продумать план «Б».

Внедорожник Казанцева стоит через три машины от моего мерса. В салоне два бритых затылка. Водила и телохранитель. У меня из контраргументов мачете под сиденьем и помощь Арсена.

— Арс, я на месте. Вы скоро?

— Подтягиваемся, — бодро звучит из динамика телефона голос друга. — У тебя минуты две, чтоб передумать.

— Я решил, — тоном ставлю точку.

— А что барон, одобрит?

— Понятия не имею.

Да что гадать? Он меня прибьёт.

У меня есть недели две, пока отец разруливает конфликт наших с местными в соседней области. Что будет, когда он вернётся — очень туманно.

— Всё было бы проще, если б слух не пошёл, что он собрался сватать для тебя Ясмину. Она небось уже и свадебное платье присмотрела...

— Это не слух, — морщусь при упоминании девушки, которую и видел-то от силы пару раз.

Нет, Ясмина красивая. Очень. Но в груди не ёкнуло вообще.

— Уже придумал, где мажорку свою будешь прятать?

— Домой привезу.

У нас не принято жить поодиночке. Только большими, шумными семьями. По нашим обычаям младший сын должен оставаться с матерью и отцом до конца их дней. Выбора особо-то и нет, у меня братьев уже не предвидится. Помогать во всём и заботиться — моя прямая обязанность.

— В твоём доме одни женщины, — со значением напоминает друг. — Ох, не завидую я вам...

Арс прав. Мать, и особенно сёстры... Средняя замужем за братом Ясмины. Для неё мой выбор — оскорбление. А то, что в отчем доме она частый гость, делает конфликт неизбежным.

— Вижу вас, — бросаю, глядя на компанию из четверых парней, намерено ведущих себя вызывающе.

— Здесь до участка рукой подать. Будешь тянуть, начнут грести всех без разбора. Давай, Лачо. До связи.

Весь подбираюсь, сверяясь с часами. Злата должна выйти с минуты на минуту.

Арс идёт первым, закуривает. Смех и шум стоят на всю улицу.

Со стороны можно подумать, что они только что вывалились из какого-нибудь бара, где успели прилично надраться, подраться и, очевидно, что потерять берега.

Короче, очень правдоподобно выглядят. От шуточной перебранки до тлеющего окурка, небрежно отщёлкнутого Арсом в открытое окно внедорожника.

Один из людей Казанцева, глубоко оскорблённый таким произволом, вихрем выскакивает из внедорожника.

— Вы что, черти, вконец охренели?!

«Черти» опять очень искренне недоумевают, какого, дескать, лысого на них наезжают. Подумаешь, немного перепутали «ваш колхозный Тахо» с оплёванной урной, с кем не бывает...

Теперь уже и водила считает своим долгом вступиться за честь зарубежного автопрома. Завязывается типичная потасовка в духе непрекращающихся здесь межэтнических тёрок.

А часики тикают...

Где, мать её, Злата?!

Выйдя из машины, решительно иду к студии. Тяну на себя дверь...

И всё вылетает у меня из головы! То, что я должен сделать. То, что должен сказать. И даже то, что охрана Златы может нас засечь. Время замирает. Взгляд как зачарованный скользит по стройному телу в поиске тех изъянов, что сделают его обладательницу чуть менее совершенной. Но… Их нет!

Отвал башки просто…

Закрытый белый топик обтягивает высокую грудь, полностью открывая моему жадному взгляду плоский живот. Лосины как вторая кожа облепляют длинные ноги, а щиколотки выглядят ещё тоньше на фоне массивных кроссовок... которые нетерпеливо переступают, намекая на мой затянувшийся ступор.

— Я пройду сегодня, нет? — за равнодушием в надменном голосе проскальзывает тень раздражения. Страстное желание заполучить это совершенное тело, становится делом принципа.

Встань у неё на пути кто-нибудь славянской наружности, у меня наверняка была бы возможность оценить ещё и улыбку. Но кто-то вроде меня не может даже мечтать запачкать прикосновением её ослепительно-белую кожу. Это отрезвляет. Как плевок в лицо.

Недостоин я твоего внимания, да?

Я медленно отхожу в сторону, глубоко вдыхая вместе с воздухом тонкий аромат духов, пока она проходит мимо. Так пахнет боль... Золотая девочка одним своим запахом пробивает мне грудную клетку.

— Пожалуй, нет, — оскаливаюсь криво.

Она медленно, непонимающе моргает. Остатки заносчивости всё ещё сверкают на дне голубых глаз, но и они тают, как иней над огнём.

— Что... — вопрос обрывается незаконченным, когда моя ладонь плотно запечатывает открытый в немом вскрике рот.

— Ты уже пришла куда надо, — отрезаю негромко, оттаскивая брыкающуюся красавицу к машине. Заталкиваю её в салон через дверь с водительской стороны, быстро сажусь и сразу блокирую центральный замок.

— Мой папа...

— Меня убьёт, я в курсе, — флегматично заканчиваю фразу потрясённо уставившейся вперёд Златы.

Мне самому интересно знать, какого ляда из Тахо Казанцева валит дым. Но сейчас надо бить по газам, пока весельчак Арс не поджёг ещё и охрану до кучи.

— Ты хоть представляешь... — начинает звенеть её голос.

— Во что ввязался? — Мигаю парням фарами, пролетая мимо. — У нас это называют «камАм».

Любовь, если перевести на русский. Но тему я не развиваю. С хрена ли распинаться? Надо будет, сама спросит.

— А у НАС, — нервно выделяет она последнее слово, — это называется «статья»!

— Как хорошо, что ВАШИ, — тоже произношу с нажимом, — законы мне до фени.

Злата свирепо поглядывает на меня, но кинуться выцарапывать мне глаза мне на такой скорости не рискует. Редкое сочетание красоты, ума… и высокомерия.

— Короче, на случай если остались сомнения... Я тебя украл. Жить теперь будешь по моим законам. И первый — ты мне не перечишь. Учти это, сука, прежде чем ляпнуть хоть слово, когда я договорю.

Злата

Мы проезжаем так далеко на север, что в зеркале заднего вида давно не видно огней пригорода. Кругом только поля и редкие рощи.

— Послушай, как тебя зовут...

— Лачо, — лаконично отзывается мой похититель, не отрывая взгляда от дороги.

— Ладно… Лачо, — запинаюсь на непривычном имени. Надеюсь, всё-таки вымышленном... — Может, уже завяжешь мне глаза?

Непродолжительный взгляд, вызывает неприятное ощущение нескромного вопроса, но остаётся пугающе равнодушным.

— Зачем?

— Отец мной рисковать не будет. Когда он заплатит выкуп, я не хочу проблем из-за того, что слишком много знаю.

За свои двадцать лет я уяснила, что в мире больших денег безопасность — штука эфемерная. Жажда лёгкой наживы толкает людей на страшные вещи. И если уж начистоту, запредельная наглость этого вымогателя только подогревает опасения в том, что впереди меня не ждёт ничего хорошего.

Я убеждаю себя, что ему не нужны проблемы, но... верится с трудом.

Внешне Лачо — стопроцентный цыган. Иссиня-чёрные волосы, смуглая кожа, изобилие причудливых колец на длинных пальцах. Говор тоже характерный — много громкости, мало алфавита. А в благородство цыган верится слабо. Дикое племя. О клане, контролирующем север города, ходят такие слухи, что кровь в жилах стынет.

— Не хочешь проблем — делаешь, как я сказал. Без выебонов. Просто молча всё выполняешь. Усекла?

Ну вот опять. Опять он меня оскорбляет!

Да как он смеет так со мной разговаривать? Подобное хамство никогда не оставалось безнаказанным.

— Тронешь меня хоть пальцем, отец тебя прикончит, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Лачо бьёт по тормозам и вскидывает руку так резко, что я вообще не успеваю понять, что происходит. Не успеваю даже как-то отреагировать: дёрнуться или хотя бы вскрикнуть. Доля секунды и унизанные перстнями пальцы впиваются мне в шею и вдавливают затылком в подголовник, не позволяя ни отшатнуться, ни сглотнуть.

— Если я сейчас сожму твой щитовидный хрящ, одновременно поворачивая свою кисть наружу, то ты уже никому не сможешь про меня рассказать, — его негромкий, серьёзный голос звучит как приговор. Как смертельный диагноз, напрочь убивающий сопротивление. — Поэтому повторяю: не беси меня. И тогда у тебя всё будет хорошо. И у твоего папочки тоже. Так понятней?

Непроницаемо-чёрные глаза поблескивают в свете встречных фар. От этого блеска морозец по коже...

Я начинаю хрипеть, в ушах шумит. В салоне моментально становится душно и напряжённо.

— Д-да, — выдавливаю сипло, панически боясь услышать, что ему от меня нужен вовсе не выкуп.

Эта мысль приходит мне в голову только сейчас, навеянная хищной, удовлетворённой усмешкой, тронувшей уголок его рта. Цыган ослабляет хватку, и я с жадностью хватаю ртом воздух. Молча. Не рыпаясь. Как было велено.

Лачо неумолимо приближает лицо, провоцируя ненависть к собственной беспомощности и невольное восхищение его беспрецедентной наглостью. И тогда происходит то, чего я от себя вообще не ожидаю — моё тело на него реагирует. Запуганная, дрожащая от злости и унижения, я вдруг испытываю возбуждение…

Я знаю только одного мужчину, кому настолько начхать на персону моего отца. И тот оставил о себе такие яркие воспоминания, что теперь это поверхностное сходство пускает по венам голод до новых прикосновений.

Непроизвольно вжимаюсь спиной в кресло, но губы Лачо замирают на расстоянии выдоха от моего уха.

— Поясню пару важных моментов. Первое, домой ты уже не вернёшься. Сбежишь — догоню, и разговор у нас будет уже совсем другой. Так что нехрен доводить до греха. Я бы мог за тобой поухаживать, но сама понимаешь, это только формальность. Фактически я тебя присвоил. Второе, привести домой пленницу я не могу. Это будет неуважением к самому барону. В дом ты должна войти исключительно как моя женщина. Поэтому ты сейчас без слёз, без истерик даёшь мне себя трахнуть. Вопросы есть?

Вопросы?

Да у меня даже слов нет! Одни маты...

Боже, он же это всё говорит на полном серьёзе. Двадцать первый век и такая дикость! Похитить и трахнуть. Видно, крыша у этого цыгана капитально поехавшая.

— У меня есть шанс отказаться? — мой хриплый от напряжения шёпот царапает пересохшее горло.

Тьма в его глазах загорается нехорошим огнём, убивая надежду на утвердительный ответ.

Но Лачо кивает.

— Как?

Он отнимает руку от моего горла и недолго что-то ищет во внутреннем кармане куртки. Перед моим лицом появляется какая-то старинная тусклая монета.

Золотой диск перекатывается на согнутых пальцах от указательного до мизинца и обратно...

— Подкинем монетку. Выпадет решка — я разблокирую центральный замок и беги на все четыре стороны. Но если будет орёл... — Он понижает голос, срывая мои мысли в истерику. Берёт леденящую паузу и негромко заканчивает: — Я волен делать с тобой всё, что в голову взбредёт.

Игра смуглых пальцев завораживает, выжимая разгон сердца до максимума.

Это безумие. Чистой воды сумасшествие, надеяться, что при такой ловкости рук, выпадет то, что надо мне, а не ему. Но разве есть из чего выбирать?

— Можно... Можно я сама подброшу? — с подозрением смотрю на него исподлобья.

Лачо протягивает мне монету, зажатую между средним и указательным пальцами. Держит крепко и чтобы забрать её, мне приходится до него дотронуться. В наэлектризованном воздухе мерещится треск тока. Как в момент, когда мы столкнулись в дверях студии. Только в этот раз я уже не испытываю прежнего пренебрежения. Мне страшно. Всю жизнь мне вбивали в голову, что я неприкосновенна, но сейчас цыган, с которым при иных обстоятельствах я бы не стала даже разговаривать, безнаказанно может творить со мной всё, что душе угодно.

Быстро подкидываю монетку, накрываю сверху ладонью и на несколько долгих мгновений забываю, что умею дышать.

— Орёл... — произношу, испытывая разочарование, расстройство и ещё что-то... тёмное, неправильное, в чём копаться совершенно не хочется.

— По-другому быть не могло.

Смысл его слов... — реальный смысл! — улавливаю не сразу. Всё его чёртовы глаза!

Я ещё какое-то время туплю, а потом до меня доходит. И вдох от возмущения встаёт колом в лёгких. И кровь от злости бросается в лицо. Да, чёрт его раздери, он меня обманул! Обвёл вокруг пальца как глупую школьницу. Не было никакой решки. Вот же они. С двух сторон орлы...

— Оставь себе, — Лачо стискивает крупной ладонью мой кулак, не позволяя швырнуть ему монету в лицо. — Подбросишь в следующий раз, когда захочешь оспорить моё решение.

Я ожидала, что всё произойдёт в машине. Но нет.

По мнению Лачо, трава в конце июне мягче шёлковых простыней. Он произносит это с иронией, а я думаю о том, что за него говорит врождённая любовь к кочевой жизни. Или практичность…

Нет тела, нет дела. Зачем ему в салоне улики?

Словам про «его женщину» особой веры нет. Мужчины годами могут быть рядом и то десять раз подумают, прежде чем разбрасываться такими заявлениями. Слишком легко это слетело с его губ.

На ум приходит крамольная мысль постараться расслабиться и попытаться получить удовольствие. Вдруг получится избежать самого худшего. Он не старый, не страшный. Но…

Не получается. Хочу кричать, ударить его хочу!

Неуступчиво вскидываю подбородок.

Так просто сдаться мне не позволит гордость. Нужно хотя бы попытаться.

— Я буду звать на помощь... — угрожаю, медленно пятясь по густой траве.

— Да на здоровье.

У меня внутри всё сжимается от негромкого мужского голоса, хладнокровного, с нотками полной вседозволенности.

Густые сумерки словно высосали жизнь из природы, вокруг ни души, даже сверчки не поют. Всё будто замерло в ожидании, чем закончится моё знакомство с одним из тех, при виде кого обычные горожане прячут глаза и спешат перейти на другую сторону улицы. От греха подальше.

Спину кусает страх, что нас действительно никто не слышит. Что тот, кого я привыкла считать изгоем, будет ко мне прикасаться. И никто не поможет.

Но в глубине души я уже знаю — всё предрешено. Тело по инерции ещё сопротивляется, мозг ищет аргументы... А сердце, смирившись, взволнованно отстукивает секунды до того, как он меня поймает.

— Я буду сопротивляться. Глаза тебе выцарапаю!

— Если успеешь, — усмехается он, делая шаг и заставляя меня отступать.

— Послушай... У тебя будут проблемы. Мой отец не последний человек в этом городе, — стараюсь говорить спокойно, невольно теряя нить своих доводов перед лицом опасности.

Возмездие далеко, а он здесь, с каждым шагом всё ближе.

Взгляд его чёрных как бездны глаз взрывает изнутри адреналином.

— Я уже говорил. Мне насрать.

Ещё медленный шаг и я начинаю озираться, решая, броситься ли к протянувшейся за спиной глади озера или развернуться и попробовать выбежать на дорогу. Даже перед летящей на меня машиной я буду в большей безопасности, чем рядом с ним. Потому что тормозов у этого отморозка нет.

— Не вздумай, — не знаю как, но он считывает мой порыв. Резкие черты его лица на миг смягчает лёгкая улыбка. Такая, что у меня пересыхает в горле и кровь в жилах стынет.

Только сейчас замечаю у него верёвку, которую он медленно сматывает вокруг левой ладони.

Весь мой небогатый опыт общения с противоположным полом можно уложить в одну неделю, но я в любой момент могла уйти. Никто меня насильно не держал, не принуждал и, тем более, не связывал. К тому же я знала, что всегда могу рассчитывать на защиту отца.

Теперь же надеяться не на что.

Мы одни посреди пустыря, устеленного туманом и цветущим клевером. Мысль, что этот дикарь чувствует полную безнаказанность, что мы сейчас на его территории, сковывает движения и кусает мурашками кожу.

— Вытяни руки, — командует он, приблизившись опасно близко.

Я успеваю отскочить, но цепляю бедром ветку шиповника. Это больно до искр из глаз! И настолько обидно, что огрызаюсь помимо моей воли:

— Я тебе не ваши чушки!

Его жуткая улыбка становится ещё шире. Ещё один плавный шаг сокращает между нами расстояние вдвое, заставляя меня нервно отступить.

И ещё шаг...

Молниеносное движение руки приковывает меня к месту, стискивая локоть стальной хваткой. Вздрагивая, дёргаюсь назад в попытке вырваться. Не пускает.

Сопротивляться нет смысла. Я слабее. И пресмыкаться тоже. Его это не остановит.

— Давай-ка, начинай следить за языком, — голос цыгана вибрирует рычащими нотками. — Я не твоя прислуга и даже не твои друзья мажоры. Я тебя возьму. Либо по-хорошему. Либо по-плохому. Здесь. Сейчас. Но ты можешь выбрать, как это произойдёт.

— Я выбираю... Никак!

Я сама не успеваю толком осознать, что собираюсь сделать. Просто полосую его щёку ногтями свободной руки. А уже потом с испугом смотрю в его затянутые кромешным мраком глаза. На его рот, с каплей крови над верхней губой. Будто парализованная наблюдаю за тем, как на каменном лице появляется жуткий оскал.

Лачо очень медленно склоняется ко мне. И кажется, будто вдавливает мне голову в плечи с высоты своего немалого роста.

— Это не твой выбор, женщина. В тебе говорит гордыня. Дочь самого Казанцева не может хотеть плебея вроде меня. Она слишком хороша для потомка конокрадов. Ей положено сопротивляться до последнего... — Секундная пауза, и его тёплый выдох лижет мои губы: — Я буду милосердным, выберу сам.

Времени не остаётся больше ни на что. Ни на одну мысль. Наше дыхание смешивается. Срывается. Обжигает. Его горячий язык раздвигает мои губы, не встретив толики сопротивления. Кровь закипает от возмущения и запретного, идущего вразрез здравому смыслу, восторга. Бьёт по мозгам, сметая мой мир во главе с осуждением общества и поднимая волну извращённого отклика.

Такой темпераментный. Настойчивый, своенравный цыганский выродок. С прокуренным голосом, созданным сводить с ума, с порочным ртом, который можно целовать бесконечно. Ненормальный, как и я сама.

Моё тело подчиняется ему. Колени подкашиваются. Я тесно жмусь к мужской груди, пасуя перед необходимостью подчиниться, и вместе с этим готова проклясть его только за тон, каким он со мной разговаривает.

Стремительно углубляющийся, животный поцелуй расшатывает мою систему ценностей. Я бы могла оставаться долго в этом моменте, сгорать от нехватки воздуха в лёгких, сотрясаться от яркости ощущений. Распалённая, потерявшая голову, покорная... Если бы не требовательно, почти варварски вжавшаяся в меня эрекция.

Это отрезвляет. Мысли мгновенно взрывает истерика.

Я, Казанцева Злата, согласна отдаться первому встречному?

Допустим, согласна. Если этот первый встречный одного со мной культурного уровня. Если есть уверенность, что мне потом не будет стыдно. Если есть хоть доля вероятности, что, трезво глядя на него при свете дня, я не задамся в панике вопросом: «Какого чёрта, Злата, ты творишь?!».

Остатки разума бьются в тихом ужасе вперемежку с бешеным сердцебиением. Для него нормально похитить человека... Ставить условия. Невыполнимые. Мне! Когда родной отец себе такого не позволяет. Эта сиюминутная слабость хуже, чем трусость. Я его отталкиваю и, пользуясь тем, что Лачо меня не держит, торопливо отшатываюсь как можно дальше. А потом с оторопью осознаю, что правую кисть пережимает верёвка.

— Я почему-то был уверен, что по-хорошему ты не захочешь... — Тяжело дыша, он дёргает меня к себе.

От резкого рывка я падаю на колени. Как... как безвольная кукла! Как какая-то рабыня!

— Тебе это с рук не сойдёт, цыган! — Волком смотрю в затянутые дымкой похоти глаза.

Презрение — всё, чем я могу ответить, пока он заставляет меня обнять ствол, растущей у берега ивы, и ловко заматывает кисти верёвкой, чтоб не царапалась.

Презрение и то как тело покрывается предвкушающей дрожью. Потому что от меня вроде как больше ничего не зависит. Я попыталась. Не вышло. Кто меня в чём упрекнёт?