Строптивая Любимая для горца

– Ты знаешь, зачем я здесь, – говорит он, и в его словах нет вопроса. Только утверждение. – Я не успокоюсь, пока не заполучу тебя.

– Полковник… – голос предательски срывается, когда его ладонь скользит по моей талии, прижимая к себе сильнее.

Медленно. Намеренно.

– Анзор, – поправляет он. – Сегодня я не полковник для тебя.

Его губы в сантиметре от моих, и я чувствую их тепло. Осталось лишь чуть двинуться навстречу… И я пытаюсь оттолкнуть его, однако мои руки бессильно упираются в твердую грудь.

Я отказала ему. Отказала самому полковнику МВД, о власти и деньгах которого мечтает каждая девушка здесь.

Но мне не нужно его богатство, когда он по-скотски ведет себя с женщиной. Трогает меня словно имеет право. Словно уже стал моим мужем.

Грубый, властный, без права на отказ.

– Отпусти меня.

– Скажи, что ты моя. Скажи, Эля.

Его лоб прижат к моему, он ласково трется кончиком носа по моей щеке. Жест такой неожиданно нежный от этого могучего мужчины, что сердце предательски сжимается.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим и выдыхаю единственно верное:

– Я выхожу замуж. За другого.

Дорогие мои, добро пожаловать в мою обжигающую кавказскую новинку о влюбленном полковнике и его красавице-избраннице.

Данные герои фигурируют в другой книге этого цикла "Брат мужа. Отдана без прав." Ссылка в аннотации.

Я приехала на Кавказ, чтобы увидеться с родней покойных родителей. Мне было одиннадцать, когда мамы и папы не стало одновременно. Они задохнулись в пожаре.

Тогда мы все жили здесь, в этой солнечной кавказской республике. У нас была старая маленькая квартирка, но нам хватало, поскольку сестер и братьев у меня нет.

Пожар начался ночью. Старая проводка, как утвердила экспертиза. Мама еще торговала постельным бельем и безделушками из Китая. Это первое, что воспламенилось и огонь верно надвинулся на наши комнаты.

Тела остались не тронуты, но от едкого запаха дыма мои родители умерли. Задохнулись во сне, так и не поняв, что произошло.

Как выжила я?

В ту ночь я ушла спать к бабушке. Матери отца. Она жила в квартире напротив, и я частенько оставалась у нее с ночевкой, чтобы ей не было одиноко.

Как-будто ангел-хранитель сподвиг меня тогда уйти к бабушке, лечь в ее теплую постель и уснуть непробудным сном.

Мне долго не рассказывали, где мои родители и почему вокруг столько плачущих людей. Когда закончился трехдневный траур, жена моего дяди сообщила, что мамы и папы больше нет. И что отныне я буду жить у своей незамужней тети в Москве.

Эти события сломали мою психику.

Понятно почему дядя не захотел меня в свою семью. Его жена всегда придиралась ко мне. Не так одета, не так разговариваю. «Не воспитанная дрянь» как-то бросила она, за что получила пощечину от моего дяди.

Сестра моего отца, та, что приютила меня в Москве, живет сама себе. Никогда не была замужем и не хочет.

Она с радостью приняла меня в свои объятия и можно сказать заменила мне мать. В любом случае, тетя очень старалась. Она устроила меня в московскую школу, где мне пришлось встретиться с травлей лицом к лицу. Хоть я и не сильно отличаюсь от здешних славянок.

У меня рыжие волосы и зеленые глаза. Кожа тоже светлая. Разве что имя выдает во мне кавказскую национальность.

Мусаева Элина Ибрагимовна.

Преподаватели видели мою внешность, затем смотрели в журнал, читали фамилию и удивленно поднимали брови.

Столько лет я доказываю своему русскому окружению, что на Кавказе не только черноволосые и темнокожие. Например, на моей родине истинные корни – это светлые, даже рыжие как у меня волосы и голубые глаза.

Я выросла, самостоятельно решая, как пройдет мой день завтра. После школы отучилась на филолога, но настоящей страстью стали танцы. Наши народные.

С пятнадцати лет танцую. Сначала подалась на обучающие курсы, затем смогла найти место в ансамбле. Мы ездили по всей России на гастроли. Исполняли разные кавказские танцы, с нами еще выступали начинающие артисты, в общем… было весело.

Сейчас мне двадцать три. В Москве я только открыла собственную школу танцев, только набрала первый поток маленьких деток, как в моей жизни произошла катастрофа.

– Тебе пора завести свою семью, Элина, – бросил мне дядя в первый же день, как я сошла с самолета, чтобы увидеть их.

Я летала на Кавказ каждые полгода. Обычно на неделю-две. Виделась со всеми родственниками, детишкам приносила подарки. Меня так-то все очень любят. Кроме жены дяди.

Зара сидела рядом с мужем в гостиной, когда после теплого обеда, дядя решил серьезно поговорить со мной.

– Дядя…, – я прекрасно понимала, о чем он. – Если позволите, я бы…

– Ты больше не вернешься в Москву.

Эти слова ударили по мне, так словно я вернулась в тот траурный день.

– Что значит не вернусь, дядя? Почему? – Зара тут же шикнула на меня, намекая, чтобы поубавила свой тон.

– Твоя тетя дала тебе хорошее образование, но кое в чем она совершила промах.

Опускаю голову, разглядывая свои босые ступни с нежно-розовым педикюром. Не думаю, что дядя это заметил с его-то старческим зрением. А вот с рук лак я еще в столице стерла.

– И где же она ошиблась? – все-таки не сдержалась я.

Дядя шумно выдыхает, будто готовится к войне.

Он стоит ко мне спиной, сцепив руки в замок и смотрит в большое окно ведущее во двор, где его невестка укладывает спать малыша в коляске.

– Она дала тебе слишком много свободы. Так не годится. Айна сама не вышла замуж и тебя по той же дороге ведет.

– Но это не так! Я просто еще не нашла приличного…

– А ну, молчать! – поднимает голос Зара, сверля меня своими черными как у орла зоркими глазами. – Ишь какая! И не стыдно перед старшими о таких вещах говорить.

Я покорно прикусываю язык. Молчу. Посмотрим, что дядя дальше скажет.

– Тебе нужно вернуться к своим истокам. В конце концов, твоя тетя тоже когда-нибудь вернется на Родину. Не всегда же ей жить в Москве.

Липкое чувство страха сковывает позвоночник.

Кажется, я начинаю понимать, что будет дальше…

– В столицу ты не вернешься. И не заикайся, – припечатывает дядя, а я вдруг замечаю, что впервые после похорон родителей, плачу.

Снова плачу от страха. От одиночества. От безысходности.

– Будешь жить у меня. Если хочешь, найдешь здесь работу, я не против, но о Москве – ни слова. Когда настанет время, с моего благословения выйдешь замуж. Всё!

Разговор окончен?

Но как же моя школа? Как же моя мечта? А танцы?

Я – всего лишь сирота. Груз на плечах дяди. Лишний рот, который ненавидит его жена.

Я не смогла защитить себя, потому что я девушка. У меня не хватило бы ни сил, ни возможностей противостоять. Он бы просто выгнал меня и куда я тогда?

Но самый настоящий кошмар ждал меня впереди.

Анзор

и

Элина

(наш герой придумал для своей огненной девочки ласкательное прозвище "Эля")

Надеюсь, вы ознакомились с тегами в аннотации, потому что герой будет, ну, очень бесить своими поступками. Но все ради того, чтобы заполучить Элину!

И название Строптивая Любимая придумано не просто так)

Неделя пролетела незаметно. И вот, наконец, из Москвы прилетела тетя – единственный человек, который всегда видел во мне не просто девушку на выданье, а личность.

Она привезла мои вещи и с порога сильно поругалась с дядей.

Ругань была страшная.

Зара как обычно обвиняла меня во всех грехах. Я была благодарна тете, но не хотела, чтобы из-за меня она ссорилась с родным братом.

– Ты хоть понимаешь, что загубил ее будущее?! – ее голос звенел, как разбитое стекло. – У нее был контракт в столичном театре! Талант! А ты что сделал? Просто решил поставить галочку: «пристроил племянницу»?

Дядя молча сидел в кресле, а Зара стояла, скрестив руки, с презрительной усмешкой:

– Ее главный талант – удачно выйти замуж и родить побольше детей. И тебе, сестра, неплохо бы об этом задуматься, а не по Москвам шляться.

Тетя вспыхнула, но... сдалась. Как и я.

Она – черная овца в семье. Незамужняя. Слишком самостоятельная. Поэтому, хоть и рвалась защитить меня, ее слова здесь ничего не решали. В последнюю ночь мы молча сидели на кровати, и она гладила мои волосы, словно я все еще маленькая.

– Прости… – прошептала она.

Но винить ее было не в чем.

Поэтому с горькими слезами, приняв свою новую реальность, я начала искать работу. Первый месяц я просто танцевала в государственном ансамбле, куда меня сначала не хотели брать, но связи дяди все решили.

С одной стороны, это был его подарок.

А с другой, именно там и начался мой самый страшный кошмар по имени Анзор Сайдулаев.

Помимо прочих выступлений, я снова решилась взяться за преподавание. Пусть я и не дипломированный специалист, ко мне стоит приличная очередь. Потому что я не беру деньги.

Танцы – моя страсть. Дохода от гос.ансамбля мне хватает, чтобы обеспечивать себя всякими мелочами. Дядя меня кормит, так что нужды в деньгах нет. Чисто для себя. Чтобы не оставаться в четырех стенах и не сойти сума от новой жизни.

И родители, конечно, не упустят возможность записать ребенка на бесплатный кружок.

Мне нехотя выделили небольшой зал на вечернее время. После работы меня иногда забирает мой двоюродный брат Расул, иногда я сама доезжаю на общественном транспорте. Но что-то не нравится мне как на меня Зара косится в последнее время.

Она стала следить за мной. Все более придирчиво.

Ее взгляд полз по спине, тяжелый, как нож. Она вдруг начала учить меня правильно подметать, правильно готовить, правильно складывать вещи.

Будто готовила к чему-то.

И самое страшное – я догадывалась к чему.

А со своей единственной дочурки все пылинки сдувает. К снохе она тоже неровно дышит. Та вечно как белка в колесе с беременным животом и годовалым ребенком на руках. Никакой женской солидарности.

Так и сложились мои будни на Кавказе:

Утром пробежка верх и вниз по улице, пока все дома еще спят.

Днем репетиции в ансамбле, где коллеги встречали меня холодными взглядами. Я ведь «московская выскочка».

А вечером – преподавание, где я отдавала всю душу детям, чтобы хоть ненадолго забыть о своей новой реальности.

Но в тот роковой вечер все изменилось.

На одном из праздничных мероприятий меня и заметил Анзор Сайдулаев.

Наш ансамбль подготовил шикарный концерт ко дню матери. Грандиозное двухчасовое выступление, на которое собрались все министерства и другие органы гос. управления, помимо обычных зрителей.

Поскольку меня здесь по блату особо не жалуют, я должна была выступить лишь раз. Но зато какой!

Мне дали соло танец с партнером из нашего ансамбля.

Мои рыжие волосы были заплетены в две блестящие косы, с макушки спускалась полупрозрачная шаль и конечно же, настоящее платье горянки с серебряным поясом и нагрудником.

Я не смотрела в зал. Все равно лиц нормально не видно из-за яркого сценического освещения, но, когда закончился концерт, мне ожидал приятный сюрприз.

За кулисами ко мне протиснулся юный администратор, краснея до корней волос:

– Элина... вам... это... – он протянул огромный букет белых роз, каждую почти размером с блюдце.

– Кто? – я уткнулась носом в шелковистые лепестки, вдыхая опьяняющий аромат и еще не подозревая, в какой капкан скоро попаду.

– Не сказали... – парень заерзал. – Просили передать, что ваш танец был «как утренний воздух в горах».

Я рассмеялась. Поэтично. Местные мужчины, при желании, умеют очень красиво ухаживать.

Но самое худшее – я не знала, что этот букет был не комплиментом.

Это была отметка.

Как клеймо.

Как выстрел, предваряющий охоту.

Дома Зара увидела цветы и замерла в удивлении.

– Кто... – ее голос таинственно дрогнул.

Я пожала плечами, еще не понимая.

– Красивые, правда?

Она резко развернулась и вышла, но не раньше, чем я заметила зависть в ее глазах.

После того концерта прошла неделя. Все вернулись в рабочий график.

Обычный день. Обычная репетиция.

В зале уже никого нет, все разъехались по домам. Я одна остаюсь танцевать под негромкую музыку, которую включила на телефоне и положила на край сцены, чтобы ненароком не наступить.

Отдаюсь такту мелодии, танцую прикрыв глаза. Музыка уносит меня в свой безопасный мир. Все страхи и тревоги уходят, когда я надеваю чешки и танцую.

Плавно завершаю круг, чувствуя, как музыка с каждой секундой утихает.

И вдруг.

Рукоплескания.

Звонкие, эхом разносящиеся по всему пустому залу.

Я медленно открываю глаза и вижу на первом ряду среди бархатных кресел мужчину. Он хлопает.

И судя по тому, как он вальяжно сидит в этом кресле с какой-то наглой и довольной ухмылкой, смотрит на меня, стоящую на сцене, хлопает он МНЕ.

Мужчина резко поднимается с места и я тут же инстинктивно пячусь назад, хотя сцена довольно большая.

Незнакомец одет в черную спецовку, очень похожую на ту, что здесь носят военные. Здешняя армия вообще носит бороду и скажу, что парни выглядят очень даже… горячо.

Мужчина тем временем пока я его разглядываю, поднимается по ступенькам. Боже, он идет сюда! На меня!

Темные глаза, будто высеченные из горного камня – горячие, пронзительные, не оставляющие места для сомнений. В них читается привычка командовать, привычка, чтобы перед ним всегда расступались.

Он высокий. Не просто высокий, а доминирующий, будто его рост сам по себе оружие. Тёте бы понравился.

Плечи широкие, мощные, под черной спецовкой угадывается рельеф мышц – не качок из спортзала, а сила, закаленная в боях.

Борода густая, черная, как смоль, аккуратно подстриженная, но не выхоленная до блеска. Это не модный стиль, а символ, традиция, наследие. Она добавляет ему возраста, но не старости, а скорее, авторитета.

Шаги его тяжелые, уверенные, словно он не просто идет по ступенькам, а утверждает свое право быть здесь. Каждый шаг как удар сердца. Размеренный, мощный, не терпящий суеты.

Когда он приближается, воздух вокруг будто сгущается. От него пахнет кожей, оружием и чем-то неуловимо горным – свежестью ветра.

И самое главное – взгляд.

Он смотрит на меня так, будто уже прочитал до последней строчки. Будто знает, что я подумала, прежде чем я сама это осознала.

И теперь он здесь.

Прямо передо мной.

И я понимаю, что отступать некуда.

– Великолепно.

Его голос бархатный, густой, будто дым от костра, пропитанный влажным горным воздухом. В нем нет спешки, только неоспоримая уверенность, как будто каждое слово приказ, который ты захочешь выполнить, даже если он прозвучал шепотом.

Великолепно.

Этим, одним словом, он будто забирает все пространство вокруг себя.

Я замираю.

Он стоит прямо передо мной. Слишком близко. Слишком реально. Его тень накрывает меня целиком, и я чувствую, как по спине пробегает холодная искра.

– Кхм… вы пришли… записаться на кружок? – мой голос звучит неестественно высоко, словно я вдруг превратилась в испуганного подростка.

Ошибка.

Внутри я яростно кусаю себя за щеку. Какого черта, Элина?!

Бородатый не меняется в лице, только чуть приподнимает один уголок рта. Это даже не улыбка, скорее, усмешка хищника, который только что понял, что добыча глупее, чем он предполагал.

– Я имела в виду… про детский кружок танцев, – бормочу я, отчаянно пытаясь спасти ситуацию.

Его глаза темные, как ночь в горах, медленно скользят по мне, изучая.

– Детский кружок? – он повторяет мои слова так, будто я только что предложила ему записаться в группу по вязанию.

Я чувствую, как горю от неловкости.

Но он не уходит.

Не смеется.

Просто смотрит.

И я понимаю – он не просто так здесь.

– Ты красиво танцуешь.

– С-спасибо.

Нечто странное, похожее на страх, душит меня. Что-то беспокойно мечется в груди, обжигая стенки.

– Если вы не ко мне, то я уже пойду. Детишки скоро придут.

Улыбаюсь нервно, бубню под нос и разворачиваюсь. Почти бегом ухожу за кулисы.

Но когда я хлопаю дверью, оказываясь в узком коридоре под сценой, сзади снова раздается мужской голос:

– Вообще-то, я пришел к тебе.

Резко останавливаюсь.

В здании сейчас вряд ли кто-то есть. Весь коллектив уже разошелся, даже уборщицы закончили работу. Только дежурная охрана на входе и этот бородач в военной форме, который преследует меня с момента выхода за кулисы.

Чего ж он прицепился ко мне?

– Тебе понравились цветы?

Его слова ударили, как пощечина. Белые розы. Те самые, огромные, с лепестками, как шелк. Я сжимаю руки, радуясь, что стою к нему спиной и он не видит шока на моем лице.

Спокойно, Элина. Держи себя в руках.

– Вы о чем? – спокойно спрашиваю я, разворачиваясь к нему. Некрасиво все-таки с мужчиной со спины разговаривать. – Я выступаю на концертах. Многие дарят мне цветы.

Говорю это и невинно улыбаюсь, а грозное лицо мужчины становится еще мрачнее. В его глазах промелькнула тень. Губы сжались в тонкую полоску, а между бровей залегла глубокая складка.

Что я такого сказала?

Он делает медленные шаги, заставляя меня трусливо вжаться в стену. Коридор всего два метра в ширину. Предназначен для артистов, поднимающихся на сцену. А этот огромный бугай заполнил собой все пространство.

Чувствую холод стены спиной, сглатываю слюну, смотрю исподлобья, как его ноздри хищно раздуваются, как он стискивает челюсть, когда говорит:

– Кто еще дарил тебе цветы?

Вопрос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что у меня перехватило дыхание. Почему-то язык сам выдал ответ:

– Ну, разные... зрители.

Идиотка! Зачем я это сказала?

Вот почему я не могу просто промолчать? Голос этого мужчины просто заставляет меня отвечать ему!

Я попыталась взять ситуацию в свои руки, гордо вскинув подбородок:

– А вообще, знаете что?

Он слегка приподнял бровь – единственная реакция на мою внезапную смелость.

– Я не обязана перед вами отчитываться. Вы мне никто! Так что, до свидания. Ой, не так. Прощайте!

Я резко развернулась, собираясь уйти, но не успела сделать и шага.

Хлоп!

Его ладонь ударила в стену в сантиметре от моего лица, перекрывая путь. Я невольно вжалась спиной в шершавую поверхность, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

Дыхание мужчины обожгло мою кожу.

Густой, насыщенный аромат вероятно, дорогого парфюма с нотками чего-то теплого.

Под ним угадывается едва уловимая железная нотка, возможно, порох или холодное оружие.

Этот запах вызывает странную реакцию: колени предательски ослабели, а в животе закрутился тугой узел из страха и... чего-то еще, чего я не хочу признавать.

Мы стоим так близко, что мои глаза, против моей воли, скользят по его чертам, отмечая опасную привлекательность.

Губы неожиданно мягкого контура, но сейчас сжатые в жесткую линию, будто готовые в любой момент обнажить белые зубы в усмешке.

Шея мощная, с напряженным биением пульса под кожей.

Но больше всего цепляет взгляд. Темные глаза, будто выжженные солнцем долины, с золотистыми искрами вокруг зрачков. Они изучают меня так, словно я была добычей, собственностью.

А еще я замечаю едва заметную сеть морщинок у глаз (значит, все-таки улыбается иногда?) и один седой волос среди черных у виска.

Эти несовершенства почему-то делают его еще более... настоящим. Опасным. Мужчиной, а не просто формой с погонами.

Шок парализует меня на долю секунды.

Его ладонь пригвождает меня к стене, и я чувствую тепло от огромной мужской руки, висящей в воздухе всего в нескольких сантиметрах от моего лица.

Да, что он себе позволяет?!

Этот наглый бородач перешел все допустимые грани.

Я резко поворачиваюсь, чтобы в ярости высказать ему все, но прежде, чем успеваю открыть рот, его вторая ладонь с глухим стуком ударяет в стену с другой стороны.

Я полностью в ловушке. Зажата между двумя его бесстыдными руками, и вынуждена поднять голову, чтобы встретиться с его взглядом.

И, о Боже…

Его карие глаза горят.

Не просто смотрят, а пожирают меня.

Они скользят по моему лицу с голодной медлительностью, задерживаясь на каждой детали: на дрожащих от страха ресницах, на легком румянце, проступившем на щеках, на слишком учащенном дыхании, из-за которого моя грудь предательски поднимается и опускается.

Я сглатываю.

Сердце бьется так громко, что мне кажется, оно не выдержит такой нагрузки.

Он медленно поднимает взгляд к моим волосам, затем так же медленно опускает его ниже… ниже… пока его глаза не останавливаются на моих губах.

Неприятно, тревожно, стыдно.

В животе скручивает от паники и неправильности происходящего. Мир вокруг померк, оставив лишь его взгляд – неприличный, настолько откровенный, что по коже бегут мурашки.

– Вблизи еще прекраснее, – шепчет он хриплым, обжигающим голосом, словно прикосновение по обнаженным нервам.

Моя нижняя губа дрожит, когда я пытаюсь ответить.

– Ч-что в-вы делаете? Отойдите!

Звучит жалко. Слабо.

Он скалится – один уголок рта приподнимается в усмешке и… мужчина наклоняется ближе.

Боже.

Наше дыхание сливается.

Нет. Нет. Нет.

Это неправильно.

Это запретно.

Но как мне выбраться?!

Он стоит ко мне так плотно, что еще чуть-чуть и мы невольно коснемся друг друга.

А его глаза…

Безумные.

Пылающие.

Полные каких-то темных, немыслимых намерений.

Его губы приоткрываются, и я в панике, предчувствуя нечто совершенно недопустимое и грешное, резко пинаю его между ног.

– Гх! – он мгновенно сгибается, хватаясь за пах.

Этого момента хватает, чтобы вырваться.

Я бегу по коридору, не оглядываясь, чувствуя на спине его горящий взгляд.

Моя сумка осталась в кабинете, но плевать. Пусть горит там вместе со всем ансамблем.

Телефон при мне и это единственное, что имеет значение.

Я мчусь по коридору, ноги подкашиваются, но страх гонит вперед. Охранник изумленно смотрит на меня, а я молюсь, чтобы не было погони.

Выскакиваю на улицу, спешу в сторону остановки, подмечая между рядов парковки одиноко стоящий черный внедорожник. С тонировкой и спецномерами – теми самыми, которые нельзя спутать.

Военные.

Его.

Я резко отворачиваюсь и бегу к остановке, на ходу лихорадочно соображая. Может стоит позвонить Расулу? Хотя он работает и вряд ли сейчас сможет меня забрать.

Я быстро пишу в чате с родителями детей, что сегодняшнее занятие отменяется. Детишки, конечно, расстроятся, но меня сейчас беспокоит моя безопасность.

Где это видано, чтобы на Кавказе мужчина вот так преследовал девушку?!

В нашем краю за такое можно получить пулю в лоб – от брата, от дяди, от любого, кто посчитает это оскорблением чести.

Но этот… этот бородатый ведет себя так, будто ему все дозволено.

Я быстро сажусь в подъехавший автобус и отправляюсь домой.

Рассказать о случившемся не могу. Жена дяди все вывернет так, что меня накажут и посадят на цепь. А работа в ансамбле – моя единственная радость в этой серой жизни.

Пытаюсь успокоиться, но из окна вижу похожий черный внедорожник, что стоял на парковке.

Да нет же…

И номера те же.

Боже. Это должно быть он!

Он едет за нами, сохраняя дистанцию, но не отставая.

Я закусываю губу, прячу лицо в ладони, но мои рыжие волосы как маяк в темноте.

Черт.

Черт.

ЧЕРТ.

Он точно ненормальный! Что ему от меня нужно?

Я выскакиваю раньше своей остановки, пусть думает, что живу здесь.

Иду быстрым шагом, не оборачиваясь, но кожа спины горит. Он следит.

Я резко ловлю первое проезжающее такси:

– Район стадиона, пожалуйста!

Из окна вижу, как тот внедорожник плавно перестраивается, продолжая погоню.

Из такси я выхожу за два квартала до дома, делаю крюк через улицы, пролезаю через дыру в заборе.

Сердце колотится.

Почти… почти…

И вот – родные ворота.

Я бросаю один осторожный взгляд через плечо, подтверждая свою догадку.

Это он.

Стоит в пятидесяти метрах, мотор работает почти бесшумно.

И теперь этот наглец знает где я живу.

Я вбегаю во двор, прислоняюсь к двери.

Что ему от меня нужно?!

Из окна кухни доносится голос Зары – она что-то кричит своей снохе. Если она увидит...

Я бегу в свою комнату, которая как раз ведет на улицу. Подкрадываюсь к окну, чуть раздвигаю штору. Машина все еще там. Он даже не скрывается.

Даже сквозь толстые стены я чувствую его взгляд – тяжелый, как свинец.

Сидит в том же внедорожнике с затемненными стеклами.

Ждет.

Смотрит.

А если соседи заметят? Но с чего им сразу на меня пальцем указывать?

Просто уезжай! Исчезни, пока домашние не заметили.

Включаю свет на кухне, ставлю чайник. Руки дрожат от злости или страха, сама не пойму.

– Идиот, – шепчу себе под нос, и от эмоций неаккуратно громко звеню посудой.

Перед родственниками я делаю вид будто ничего не было. Спокойно занимаюсь бытовыми делами, репетирую у себя напротив зеркала, а в мыслях полная каша!

Занятия на ближайшие дни с детьми пришлось отменить, и я даже приврала на работе, что слегка приболела, за что получила гневное сообщение от хореографа:

«Завтра в восемь утра будь в резиденции. Бахрейнцы приезжают к десяти. Не опаздывай.»

Отвечаю коротко: «Будет сделано.»

В республику должна приехать иностранная делегация из Бахрейна, и мы будем выступать перед гостями в резиденции. Так что времени раскисать нет!

Чешки в руки и вперед.

Раскладываю коврик, включаю музыку – народные ритмы для завтрашнего выступления.

– Раз-два-три... – шепчу, повторяя движения перед зеркалом.

Но вместо отражения вижу его – эти темные глаза, усмешку, будто он уже здесь, за моей спиной.

Ночью я ворочаюсь в постели. В доме уже давно все спят, только летний ветер шевелит занавеску за окном.

Горло сжимается от нервного комка, даже после того, как я убежала от него, тело все еще дрожит. Завтра ответственное выступление в резиденции, а я не могу уснуть, потому что перед глазами стоит его темный взгляд, полный...

Нет, не надо об этом.

Переворачиваюсь на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Нужно хотя бы пару часов сна, иначе завтра...

Тонкий звон разрывает ночную тишину. Телефон на тумбочке мигает синим светом. Время показывает 22:47.

Кто это может быть в такой час? Руководитель? Хореограф? Я машинально потянулась к телефону. Может, что-то связанное с завтрашним выступлением?

– Алло? – мой голос прозвучал хрипло.

Тишина на том конце провода. Только ровное дыхание.

– Кто это? – уже резче спрашиваю я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

– Анзор. Не вешай.

Ледяная волна прокатилась по телу. Я сажусь на кровати, инстинктивно прижав телефон к груди, будто он мог меня услышать.

Голос.

Тот самый.

– Как вы... Откуда у вас мой но...

– Т-с-с.

Его голос звучит мягко, почти ласково, но от этого становится только страшнее.

– У тебя чудесный голос. Но ты боишься. Я слышу это по твоему дыханию.

– Вы…вы не можете просто взять и... – начала я, но меня прерывают.

– Могу.

Сердце бешено заколотилось. Мне страшно, что какой-то посторонний человек проследил за мной и теперь знает не только, где я живу, но и номер моего телефона.

Я только в себя пришла, как все снова повторяется.

– Ты испугалась сегодня. Не так я себе представлял нашу первую встречу, но…

Мужчина говорит еще что-то, а у меня брови на лоб ползут. Он?! Представлял?!

– Ты думаешь, это случайность? – хриплый смешок. – Я наблюдал за тобой.

Мир перевернулся.

Наблюдал.

– Каждый твой танец. Каждая улыбка. И сегодня..., – пауза. –Ты пихнула меня.

Я молчу, не знаю, что сказать. Хочу просто отключить звонок, но телефон прилип к моей мокрой ладони.

Потом шепот, от которого по телу бегут мурашки:

– У тебя есть выбор, Элина.

Я замерла. Он знает мое имя. Боже, ситуация становится не просто странной, но очень опасной…

– Завтра у меня важная работа, – пауза. – После обеда я свободен. Мы встретимся и спокойно поговорим.

Он специально замолчал, будто давая мне додумать самой.

– А если я не соглашусь? Вы опять будете преследовать меня? – вырвалось у меня.

На другом конце провода раздался глубокий, теплый смех.

– Нет. Если ты не придешь, я найду тебя позже. Но ты будешь жалеть, что не послушалась сразу.

Он угрожает мне.

Телефон вдруг показался раскаленным в моей руке.

– Спи, Элина. – его слова прозвучали неожиданно мягко. – Завтра я снова увижу твои изумрудные глаза. Считай это свиданием.

Щелчок. Звонок прервался.

Я сижу, уставившись в темноту, все еще сжимая в руке телефон.

До выступления осталось одиннадцать часов.

Утро в резиденции.

Золотистый свет сказочно больших люстр мягко струится по мраморным колоннам, отражаясь в массивных зеркалах в позолоченных рамах.

Тяжелые портьеры с золотой вышивкой в национальном стиле едва колыхаются от работы кондиционеров. В воздухе витает пряный аромат восточных благовоний – смесь амбры, розы и чего-то неуловимо дорогого.

Все здесь дышит роскошью и дипломатической холодностью.

Я стою за кулисами, поправляю шелковый наряд, проверяю прическу из традиционных двух косичек. Через узкую щель в бархатной драпировке я вижу, как рассаживаются гости.

Бахрейнская делегация из мужчин в белоснежных кандурах и с повязками на головах, их лица выражают вежливую сдержанность.

Наши местные чиновники в строгих костюмах, но уже с расслабленными улыбками общаются с арабами через переводчика.

И официанты в белых перчатках, разносят крошечные фарфоровые чашечки с кофе, серебряные подносы с финиками и другими лакомствами.

Наше выступление всего лишь верхний слой пирога. После, они уйдут в переговорную и там будет по-другому.

Рядом со мной притаились еще несколько девочек. Интересно же посмотреть на настоящих арабов.

Взгляд скользит по длинному столу с дорогими угощениями, едва не подбираю слюну и…

И вдруг… он.

Тот мужчина…

В темно-синем парадном мундире с золотыми галунами, который идеально облегает его широкие плечи и мощную грудь. Черная борода, аккуратно подстриженная, оттеняет скулы, а на груди ряд боевых наград, блестят под светом люстр, рассказывая без слов историю, которую я не хочу знать.

Эта форма, та дорогая машина, на которой рядовой военный не ездит и спец.номера… Кто же ты такой, бородатый незнакомец?

Он сидит прямо, как будто даже в этом изысканном зале он – единственный настоящий воин среди дипломатов.

И в этот момент его взгляд жгучих карих глаз скользит к сцене.

Мгновение узнавания.

Я замираю на месте, как заколдованная смотрю открыто ему в глаза.

Сначала на его лице промелькнуло удивление: брови чуть приподнялись, губы едва разомкнулись. Будто он действительно не ожидал увидеть меня здесь.

Потом появилась усмешка – та самая, хищная и довольная, словно говорившая «вот ты где!».

Но затем...

Его лицо резко потемнело. Буквально за секунду, как если бы произошло что-то плохое.

Губы сжались в тонкую ниточку, пальцы впились в хрустальный бокал так, что костяшки побелели. Взгляд стал тяжелым, будто налитым свинцом.

Я инстинктивно отпрянула от занавеса, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Мне не пережить этот день. Как назло, я вынуждена танцевать перед этим человеком!

– Кто... кто этот мужчина? – прошептала я девушке из ансамбля, стоящей рядом.

Та бросает беглый взгляд, недовольная, что пришлось оторваться от телефона и закатывает глаза:

– Ты шутишь? Это же Сайдулаев. Полковник МВД.

– П-полковник? – мой голос предательски дрогнул, а глаза в ужасе расширились. – Но... почему он здесь?..

– Да что с тобой? – раздражается она. – Для безопасности делегации. Очевидно же!

Полковник МВД. ОН?

Да он вообще по возрасту не дотягивает до такого офицерского звания!

– Но знаешь, – коллега понижает голос до секретного шепота, – говорят, у него арабские корни. Может специально привлекают к таким переговорам?

– Да ну!

Я фыркаю, но не смогла удержаться и снова прильнула к тяжелой бархатной драпировке, разглядывая мужчину.

Он все еще смотрит на сцену. Точнее сквозь занавес. Прямо на меня.

Из него араб, как из меня альпинист.

Ну, вылитая кавказская внешность же! Его скульптурные черты будто высечены ветрами горных ущелий.

В зале царит размеренная атмосфера. Бахрейнские делегаты переговариваются на мелодичном арабском, их пальцы с золотыми перстнями неторопливо вращают фарфоровые чашечки.

И вдруг – резкое движение.

Сайдулаев встает.

Его парадный мундир сидит на нем, как вторая кожа, подчеркивая мощную стать, однако сейчас в его движениях нет прежней уверенности. Только жесткая, сдерживаемая ярость. Он что-то резко бросает сидящему рядом чиновнику и направляется к сцене.

Каждый его шаг отдается в моей груди глухим стуком.

Я отхожу от занавеса, прижав ладонь к горлу, где пульс бешено колотится. В ушах зазвенело.

– Элина.

– Элина.

Прозвучало низко, но так отчетливо, что шепоток девочек за кулисами мгновенно стих.

Я замерла.

Это… его голос.

– Выходи.

Это не выглядит как приглашение. Больше звучит как приговор.

Руководитель ансамбля, бледная как мел, неуверенно кивает мне. Ее глаза словно говорят: «Не перечь, дурочка».

Я делаю шаг вперед, чувствуя, как десятки глаз коллег прожигают мою спину.

Сайдулаев стоит перед небольшой лестницей для артистов. Его поза – образец военной выправки, но в карих глазах бушует ураган. Мои ноги предательски задрожали.

– Что вы…

– Ты не будешь танцевать сегодня.

Просто. Четко. Без права на возражение.

Я даже не успела задать свой вопрос, как он грубо перебил меня.

Горячая волна возмущения поднимается в груди. Я распрямляю спину, чувствуя, как рыжие косы (мой бунтарский знак!) рассыпаются по плечам.

– Вы себя слышите?! Это моя работа.

Шепчу я, стараясь, чтобы меня не услышали посторонние, но в моем голосе все равно проскальзывают нотки злости.

– Я должна выступить.

Сайдулаев делает шаг ближе. Теперь между нами осталось лишь несколько сантиметров. Я оглядываюсь на всякий случай, чтобы никто не видел. Нельзя стоять так близко с посторонним мужчиной.

– ТЫ. НЕ БУДЕШЬ. ТАНЦЕВАТЬ. ПЕРЕД НИМИ.

Его голос тихий, рычащий, и каждое слово обжигает, как раскаленный металл.

Я вижу, как его пальцы сжались в кулаки, как напряглись мышцы челюсти. В его взгляде читается нечто большее, чем просто гнев.

Что-то горячее, дикое, неконтролируемое.

Я не понимаю, откуда взялась его ярость, но не могу не ответить на вызов.

– А что, полковник, вам не нравятся мои танцы? Помнится, в прошлый раз вы мне даже хлопали, – я намеренно делаю голос чуть слаще, чуть дерзче.

Мужчина наклоняется смертельно близко, что мне приходится резко отпрянуть назад.

– Если я увижу тебя на этой сцене, – шипит он, глубоко дыша. – пеняй на себя.

Затем выпрямляется, бросает на меня последний взгляд – предупреждение, обещание, угрозу и развернувшись, уходит обратно к столу.

В воздухе повисло нечто большее, чем угроза. Кем он себя возомнил? Я не понимаю.

Да, полковник. Хорошо.

Но я тут причем? Ему не понравилось, что я в тот раз дала ногой в пах?

Так сам виноват! Нечего было меня пугать.

Я же не дура. Видно было, что он не с хорошими намерениями за мной в коридор побежал под сценой. А его слежка на машине после и телефонный звонок ночью?

Подношу дрожащие и холодные от волнения пальцы к вискам. Головная боль сжимает череп.

Нет. Сайдулаев явно ненормальный.

Сумасшедший. Контуженный. Маньяк.

Поднимаюсь за кулисы, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Коллеги перешептываются за моей спиной, но их голоса сливаются в неразборчивый гул.

Я должна решить.

Подчиниться.

Или бросить вызов.

Ваши догадки как поступит Элина? Ох, полковник, шел бы ты с миром... а то рыжая всю кровь выпьет и не подавится)

Где-то в толпе его глаза горят первобытной яростью, игнорировать которую смертельно опасно.

Зал резиденции замер в предвкушении. Гости из Бахрейна в белоснежных кандурах переговариваются на мягком арабском, бокалы с шафрановым кофе застыли в их руках.

Оркестр настроил инструменты, вот-вот должны ударить первые аккорды.

Мы стоим на построении, мои руки расставлены, как положено, но у меня не получается унять нервную дрожь.

Анзор Сайдулаев здесь.

Его место в первом ряду как почетного гостя, как куратора безопасности.

Барабаны забили ритм. Выход.

Грянула музыка – томная, чувственная, зовущая в пляс.

Я выхожу вслед за остальными под всплеск аплодисментов гостей. Шелк моего костюма взметнулся, когда я сделала первый поворот. Пусть смотрит.

Я танцую не для них.

Я танцую против него.

Сначала мои движения осторожные – легкие шаги, волнообразные взмахи рук, но постепенно музыка захватила меня, тело вспомнило каждую отточенную на репетициях позу.

Шелк юбки взмывает вверх, обнажая лодыжки. Подвеска на поясе звенит в такт.

Зал затаил дыхание.

Делегаты застыли с чашечками кофе в руках и кажется, забыли о степенности. Их глаза жадно ловят каждый изгиб наших тел.

Чиновники перестали перешептываться. Даже охранники у дверей забыли о бдительности.

Но где-то один взгляд жжет меня, как раскалённое железо.

Анзор.

Он не аплодирует. Не шепчется завороженно с соседями, как другие. Просто сидит в кресле, упрямо сжав подлокотники.

Мне даже отсюда хорошо видно, как его челюсть напряжена, а в глазах пылает пламя.

Последние ноты музыки растворяются в воздухе, оставляя после себя лишь легкое эхо. Я замираю в финальной позе – руки изящно изогнуты на уровне талии, подбородок гордо поднят, грудь вздымается от учащенного дыхания.

Зал взрывается аплодисментами.

Делегаты из Бахрейна встают, восхищенно переговариваясь между собой на певучем арабском. Один из них даже сделал шаг вперед, но организаторы вежливо остановили его – протокол, этикет.

Я улыбаюсь, делаю легкий поклон головой, ловлю восторженные взгляды...

Но все мое существо приковано к нему.

К тому, кто просто сидит в своем кресле, откинувшись назад, будто бы расслабленный. Но его взгляд...

Он прожигает насквозь.

Темные глаза, горячие и бездонные, словно горное озеро в полночь.

Как только затихли последние аккорды, я побежала за сцену, переоделась дрожащими руками, слушая в пол уха щебетания девочек. Попрощалась с ошеломленными коллегами, заявив, что не останусь на фуршет и выбежала из зала.

Хлопнув тяжёлой дверью служебного выхода, я вдохнула теплый летний воздух.

Но глухой рёв мотора прорезал тишину. В пяти метрах от меня, как призрак, стоит тот черный внедорожник.

Я делаю шаг назад к двери, однако поздно.

Анзор.

Он стоит, непринужденно прислонившись к капоту, в расстегнутой парадной форме. Долгая пауза, за которую Сайдулаев достает серебряный портсигар из внутреннего кармана.

Прекрасно! Ко всему прочему он еще курит!

– Вы опять поджидаете меня, как бандит?

Анзор лениво шагает вперед, лицо напряжено, в глазах холодный блеск.

– Ты специально вышла. Специально танцевала перед ними. После моего запрета.

Он достает сигарету, закуривает. Дым стелется между нами серой пеленой.

Я недовольно скрещиваю руки на груди и носом в придачу ворочу. Пусть знает, что мне неприятно.

– Я артистка. Мое дело – танцевать, где скажут. А ваше – стоять у стенки и охранять.

Его рука с сигаретой замирает. Уголок глаза дергается. Анзор медленно выпускает дым.

– Не перегибай, девочка. Ты видела, как они смотрели? А этот старый козел в белом? Его глаза...

– А ваши глаза, полковник, сегодня тоже не отрывались от сцены! М?

Он резко тушит сигарету об капот и бросает на землю. Сайдулаев благо не подходит ко мне, продолжает стоять у своей машины.

– Я защищаю то, что уже считаю своим.

Тихо, но с металлом в голосе.

– Вчера я обещал свидание. Как и условились встретимся в два часа. Уже видела тот новый грузинский ресторан? Стоит попробовать.

– Я ничья! И не приду в ваш проклятый ресторан!

Он утверждает, словно говорит о чем-то банальном, как будто это в порядке вещей. Но, кажется, полковника мало волнуют мои возмущения. Даже до уха не долетают.

– Придешь. В два часа.

Он настолько уверен в себе, что даже не замечает, как я стою здесь, сжав зубы от злости. Сайдулаев отходит, поправляет мундир и бросает последнюю фразу через плечо:

– Платье надень скромное. Не яркое. И волосы убери. Ненавижу, когда на тебя так смотрят.