Стюардесса для Босса

Стюардесса для БоссаНикки Зима

© Все права защищены.

Копирование, публикация, озвучивание произведения или

его части без разрешения автора запрещены.

Итак, тащу два чемодана, каждый размером с малолитражку «Лада» и огромную сумку, которую добрые люди назвали бы «неподъёмной».

Думаю о том, что хотела с утра сделать себе красные агрессивные губы, но, заглянув в зеркало, решила, что красных глаз будет вполне достаточно.

Я Вика Каменева, бывшая стюардесса авиакомпании «Во-беда», ну вы поняли, пробираюсь к залу вылёта Шереметьево.

На мне униформа – мой бывший символ гордости, а теперь просто первое, что попалось чистое и отглаженное под руку.

Чемоданы, кажется, живут своей жизнью и ничего не подозревают о законах физики.

Тот, что справа, с особым цинизмом бьёт меня колесиком по лодыжке, отчего я подпрыгиваю и издаю звук, средний между вздохом и предсмертным хрипом.

Левый же методично пытается перевернуться на ровном месте и вывихнуть мне запястье с предплечьем, так как показывают, когда задерживают всяких преступников в криминальной хронике.

Мне почему-то кажется, что в прошлой жизни он был настолько коррумпированным и нечестным полицейским с плохой кармой, что его превратили не в собачку, не в цветочек, а в чемодан.

Он и по комплекции своей похож на упитанного инспектора ГАИ. Не хватает только полосатого жезла и свистка.

Впереди сложное препятствие. Нужно попасть в зал прилёта.

Подхожу к стеклянным дверям. Они будто отблескивают мне холодным презрением, но разъезжаются в стороны.

Препятствие – это узкий порожек. Что-то типа канавок с щёточками.

Когда колесики моих чемоданов пересекают его, то начинается «пляски святого Витта».

Оба чемодана начинают раскачиваться из стороны в сторону, так будто внутри сидит целая армия маленьких гномов, пытающихся выбраться наружу.

За мной следует толпа пассажиров, спешащих на регистрацию.

Происходит то, чего я боялась больше всего в этот момент.

Один из них всё же опрокидывается, с него слетает сумка.

Я останавливаюсь, перевожу дух и, оглядываясь в надежде, что кто-нибудь из идущих за мной мужчин, хотя бы просто поможет мне докатить до зоны досмотра на входе.

Но… Нет…

Мимо меня проплывает галерея мужских ничтожеств.

Первый – красавец в деловом костюме, приложивший телефон к уху. Он так занят, что, кажется, управляет отсюда орбитальной спутниковой группировкой.

Наши взгляды на секунду встречаются. Я смотрю на него с немой мольбой «Ну помоги же…». Он смотрит на меня как на статую и виртуозно огибает, не прерывая разговора о каких-то миллионах.

«Вот, тварь!»

Второй – молодой человек в спортивном костюме, накачанный, пахнет дорогим парфюмом.

Он видит мои мучения, и на его лице появляется… ухмылка. Он подмигивает мне, но проходит дальше, гордый собой и своей неотразимостью.

Третий – милый дедушка. Надежда! Он смотрит на меня с сочувствием. Вот он… вот он уже заносит руку… и поправляет свою кепочку. А потом разворачивается и уходит.

Четвёртый, пятый… Все они видят меня – женщину в форме, с лицом, покрасневшим от усилий, с чемоданами, явно побеждающими её в схватке. И ни один. Ни один сволочной мужик не предлагает помощь!

Ни один из них не останавливается, более того, идущие следом недовольно ворчат на меня за то, что я устроила затор.

Хочется плакать, и только чудовищным усилием воли я не даю брызнуть слезам из глаз.

Так, Вика. Спокойно! Ты и не такое проходила, соберись!

Я воодружаю упавшую сумку на чемодан и готовлюсь к новому штурму. Сейчас это мой личный Эверест.

Что за дурацкий день! Пошли они все на хрен! Не нужны они мне все.

Это только в фильмах в конце появляется мужик и решает все проблемы. По крайней мере в моей жизни всё иначе: вначале появляется мужик, и с него и начинаются все проблемы и геморрой.

Вот, к примеру, час назад мой арендодатель, тот ещё экземплярчик по имени Эдуард, с лицом хитрого хорька, смотрел на меня при сдаче квартиры, как на богиню.

— Вы только намекните, если вам что-нибудь понадобится. Любая помощь в любом вопросе… Только намекните… — говорил он тогда.

А час назад эти самые глаза прятал, рассказывая, почему поднимается цена на пятьдесят процентов за тридцать метров с неработающей стиралкой и с бумажными стенами в новостройке.

«Рыночная ситуация, Виктория! Инфляция!» – вещал этот сукин сын.

Он-то знал, что уволилась я из этой дурацкой «Вобеды» и лишних денег у меня совсем нет. Я просила потерпеть, пока найду работу, но он ни в какую.

А спорить и судиться с Эдиком-хорьком у меня сейчас нет ни сил, ни времени. Вот на это он и рассчитывал.

Вот и пришлось в спешке собирать чемоданы и съезжать.

Почему в аэропорт? Ну а куда ещё податься с утра стюардессе в отставке, к тому же выселенной бессердечным арендатором, можно сказать, прямо на улицу?

Во-первых, здесь всё родное. Можно сказать, второй дом. Это единственное место на свете, из которого тебя не выгонят, если ты адекватно себя ведёшь.

Во-вторых, здесь есть камеры хранения, где за триста рублей в сутки от тебя примут твоё бесхозное прошлое в виде двух чемоданов.

В-третьих, здесь бесплатный интернет и неиспользованная куча купонов на обед с огромными скидками в ресторанах.

Аэропортовский общепит вполне сносно кормит сотрудников авиакомпаний по особым тарифам.

Можно спокойно сесть в кафе и поискать новое жильё с работой.

Силы, правда, на исходе, но я умею мобилизоваться в критические моменты и черпать их из простых радостей.

Из вкусного кофе, из наблюдений за аэропортовской суетой, из приятных воспоминаний.

Правда, из воспоминаний только скандал, из-за которого я уволилась. Там, на высоте десять тысяч метров, в салоне самолёта из-за дурацкой претензии.

Я просто не смогла больше это выносить.

Вы не представляете, что значит каждый день быть мишенью для чужой злости из-за дурацких правил, которые ты не придумывала!

А правила придумывает начальство, чтобы выжать из пассажиров побольше денежек.

Думаете, бортпроводникам приятно проверять габариты ручной клади, скандалить и снимать пассажиров с рейса?

Или рассаживать близких людей в разные концы салона? Нет и ещё раз нет.

Но система этого требует. Система поглощает и делает из сотрудников монстров в глазах пассажиров.

Хотя с самого первого дня обучения понятно, что на этой работе остаются только люди с железными нервами или те, кто умеет быть безразличным ко всему.

Сначала кажется, что авиакомпания не может так поступать со своими пассажирами. Что все неприятности – это досадное недоразумение, ошибка.

А потом приходит понимание, что неудобства пассажиров – это та больная точка, на которой «Вобеда» зарабатывает.

Это система. И кто не с системой, тот против неё. Многие старались терпеть, изменить, но никто не оставался.

Все вылетали, как пробка от шампанского. Или уходили сами.

Мне тоже надо было уйти раньше.

Я не понимаю, почему мы, девушки, всё время покупаем средства для ухода, но при этом не уходим от долбодятлов, от ужасного начальства и гадкой работы?

Я понимаю, что все мои надежды на то, что всё исправится и наладится, были как минимум наивны.

Бортпроводники – всегда живой щит идиотского начальства. Находясь между дурацкими идеями и пассажирами, мы были как между молотом и наковальней.

Начальство формировало из нас бессердечных роботов, пассажиры сливали на нас весь свой жизненный негатив.

Они делают деньги на всём. Самое любимое у них – ручная кладь!

О, это отдельная песня. Подходит ко мне мужик с чемоданом, в который, кажется, можно запихнуть весь гардероб его многочисленной семьи.

Я говорю: «Простите, габариты не соответствуют, нужно сдать в багаж», — а он мне с вызовом: «А вот хрен вам. У меня всё по габаритам.

Я в прошлый раз летел!» — и начинает с силой, с матерком, впихивать свой саквояж в калибровочную рамку. Чемодан трещит и лопается.

Он краснеет. А потом орёт, что это я ему сломала дорогой чемодан! Что я – сволочь, я – бессердечная, я – изверг в юбке.

И так каждый день. Каждый рейс! Крики, оскорбления, ругань.

Некоторые девочки и парни начинают бухать. Я не могу себе позволить такой роскоши.

Вот последний случай.

Приходит семья – папа, мама и дитя малое, лет пяти. А места у них – папа у аварийного выхода, мама в хвосте, а их чадо, их кровинушка, аж в другом ряду, между двумя дядьками, которые уже успели принять для храбрости.

Цена вопроса – триста рублей. Всего-то! Заплати – и сидишь с ребёнком. Но они не желают платить. И вся их ярость обрушивается на меня. А правила придумала не я. И цены устанавливаю не я. И в правилах всё написано.

— Это безобразие! Как так, разлучать ребёнка с матерью?! Вы бессердечная! – кричит на меня мамаша, у самой телефон стоит как три мои месячные аренды.

Милая женщина, моё сердце разрывается, но моё начальство считает, что ваше материнское чувство стоит ровно триста рублей.

И я не имею права вам просто кивнуть и сказать «пересядьте». Я даже не имею права сама заплатить эти триста рублей. Меня моментально уволят.

В нарушение инструкций я стараюсь сделать всё возможное, с трудом уговариваю одного из мужиков под шофе пересесть, как вдруг эта невменяемая мне заявляет:

— А сейчас ты пересадишь сюда моего мужа! И быстро.

Я, конечно, выпадаю в осадок. К старшему проводнику не подойдёшь, сразу вскроется, что я бесплатно пересадила ребёнка.

Пробую поговорить с её мужем, обещаю что-то придумать после взлёта, но эта идиотка не успокаивается.

Она начинает орать на весь салон и обвинять меня в сексуальных домогательствах к её благоверному.

К кому?

На того без слёз не взглянешь, мелкий, толстый, плюгавый с прыщами.

Я устала быть порталом в ад, в который сливают все своё раздражение из-за жадности авиакомпании.

Устала извиняться за правила, которые мне самой ненавистны.

Поэтому я спокойно подошла к мамаше, наклонилась и прошептала ей на ушко:

— Пошла ты на…, — просто послала в пешее эротическое путешествие, — можешь на меня жаловаться, коза.

Согласна, жёстко и так нельзя. Но если пассажир вас достал своим хамством и никто не слышит, то можно.

И знаете, что? Эта сволочь заткнулась и сидела в столбняке до конца рейса.

А я ушла. По собственному желанию, не дожидаясь жалоб и разборов. Без выходного пособия, без запасного аэродрома.

И вот я здесь.

Сбросив чемоданы в камеру хранения, я почувствовала себя на пару тонн легче, в прямом и переносном смысле. Теперь можно было подумать.

Первым делом – найти розетку и составить план выживания.

В аэропорту многолюдно.

Мой взгляд выхватил вдалеке заветное сиденье у колонны, под которым виднелась свободная электрическая розетка. Островок спасения в бушующем море моего кризиса!

С одной стороны, нужно занять место, с другой – идти к нему так, чтобы никто не обратил на него внимания.

Я делаю рывок, как заправский спортивный ходок, движимая инстинктом самосохранения и желанием зарядить телефон – последнюю ниточку. Но я недооцениваю окружающую обстановку.

Из толпы, словно торпедный катер из тумана, выныривает бабулька.

Не простая, вся из себя такая элитная – в стёганой безрукавке, с тростью, модных спортивных штанах и кроссовках.

Она везёт шикарный чемодан, чьи колёсики не катятся, а, кажется, с наслаждением подрыгивают, переезжая стопы всех встречных пассажиров.

Бабка не идёт – она несётся, низко пригнувшись, словно, улучшая аэродинамику, рассекая головой встречные потоки воздуха.

Её глаза зорко косятся в мою сторону.

Впрочем, она намного дальше от цели, я уверена, что успею первая, и бабка увидит, что её потуги бесполезны, сменит курс и поищет другое свободное место.

Ей вряд ли нужна зарядка.

Но не тут-то было. Бабка прибавляет хода и набирает обороты, пыхтя как «Восточный экспресс».

Я слышу, как она ругается:

— В сторонку! Дай дорогу, увалень! Смотри, куда прешь!

Мы достигаем заветного кресла одновременно…

Вернее, я уже в полушаге, но она совершает какой-то невероятный прыжок, вырывается вперёд и плюхается на сиденье с победным выдохом, заглушая стон какого-то бизнесмена, чью ногу она только что переехала.

— Тьфу, вашу за ногу! Ну и молодёжь пошла! — тут же начала она, сверля меня взглядом, полным праведного гнева, — ни уважения к старости, ни совести! Бегут, сломя голову... Воспитания никакого! Место у бабушки отнять норовят! А бабушка больная, у бабушки ноженьки ой как болят.

— Простите, я вас не заметила.

Ага, видела я, как болят твои ноги. Походу ты новый мировой рекорд по бегу с препятствиями на короткие дистанции установила.

Раиса Сметанина, братья Знаменские и Усэйн Болт отдыхают вместе взятые.

Да тебя, бабушка, нужно в Олимпийский комитет отправить, проверять на допинг.

— Не заметила она! Ишь какая!

Я попыталась вспомнить, когда у меня был настолько хреновый день с того момента, как я пришла работать в гражданскую авиацию.

Вдруг вселенная в виде молоденького парня лет семнадцати, сидящего неподалёку в наушниках, решила всё же мне улыбнуться.

— Девушка, вам нужно зарядить телефон? — спрашивает он, видя в моих руках провод и вилку зарядного устройства.

Я киваю.

— Проходите, я пока за кофе отойду, как раз моё место постережете и позаряжаете. Вы не против? Вам взять кофе?

Я благодарю и отказываюсь от кофе.

Он уступает мне место.

Бабка на автомате продолжает ворчать, обвинять молодёжь во всех смертных грехах, обращаясь к женщине, которой сама недавно отдавила ноги.

Женщина оказывается не робкого десятка и обвиняет бабульку в ответ в отсутствии культуры перемещения чемодана в приличном обществе и злоупотреблении возрастом.

Люди вокруг с азартом слушают перепалку. Я понимаю, что скоро из искры разгорится пламя, и толпа пассажиров вся переругается между собой.

Так всегда бывает, когда, прости Господи, одна паршивая овца возбуждает всех вокруг.

И тут вибрирует мой телефон. На экране – весёлое селфи Юли, моей младшей сестрёнки.

Которая считает, что раз я работаю в Москве, то купаюсь в золоте.

Глотнув воздуха, я нажимаю на зелёную кнопку, предчувствуя новую катастрофу.

— Юль... — начинаю я, но её голос, радостный и требовательный, тут же перебивает меня.

— Вика! Привет! Ты где там? В каком-нибудь шикарном Дубае? Или в Таиланде?

Это она опять перед подружками выделывается.

Юль моя единокровная, у нас с ней кроме друг друга никого нет. Она ещё малолетка, и у неё в шестнадцать пока один ветер и мальчики на уме.

— Сестрёнка, слушай, мне срочно нужны деньги.

— Сколько?

Я не могу её баловать, но за Юльку всё отдам.

— Мелочи. Ну, там, тысяч десять.

Блин, это совсем не кстати и никак не вписывается в мой и без того скромный бюджет.

— Десять? Юль, а это на что? — выдавливаю я, пытаясь сохранять голос.

— Да у Катьки день рождения! Сабантуй на весь колледж! Мне не в чём пойти, все девчонки новые луки купили! И подарок ей нужно приличный, а то опозорюсь! — её голос звенит от предвкушения вечеринки.

В висках застучало. Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет».

Но как ей объяснить, что я уволилась с работы и осталась без квартиры?

Что я сижу в аэропорту и думаю, как мне быть? Я старшая сестра – пионер, всем ребятам пример!

Я её старшая сестра и папа и мама в одном лице.

Я вспомнила, как сама испытывала то самое чувство, нет, не страха – тревоги. Боязнь быть белой вороной, оказаться не такой, как все.

В этом возрасте это важно.

И я помнила, как я клялась себе, что она никогда не будет чувствовать себя ущемлённой, одинокой.

Юлька не была эгоисткой. Она просто была молодой. Она ещё не понимает, что бюджет – это не бездонная бочка, а деньги не берутся ниоткуда, их нужно заработать.

Я делаю глубокий вдох, прогоняю ком в горле.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Скину. Только... не сейчас, ладно? У меня сегодня... аврал на работе.

— Не горит, даже до послезавтра терпит! Вика, ты лучшая! Я тебя люблю! — её голос снова зазвенел, на этот раз от счастья. — Ой, мне Катька звонит, побежала! Целую!

Связь прервалась. Я медленно опускаю телефон. Я начинаю себя успокаивать. Это всего лишь деньги. Я найду работу.

Вскоре возвращается паренёк, уступивший мне место у электрической розетки.

Он подходит с ароматным напитком в руке. Мой телефон уже немного подзарядился.

Мне самой захотелось капучино. Я благодарю парня и встаю.

— Сидите, сидите…

— Нет, я, пожалуй, пойду.

Бабки всё ещё переругиваются. Я киваю в их сторону.

— Может, они успокоятся, когда я уйду. Ещё раз спасибо.

Отключившись от перепалки бабульки и женщины с отдавленной стопой, я плетусь в сторону площадки с кафе и ресторанами.

Мозг требует кофеиновой инъекции и хоть какого-то плана.

По дороге я мысленно пересчитываю свои сбережения.

После перевода Юле десяти тысяч от них останется... жалкая кроха, которой хватит от силы недели на две в самой дешёвой гостинице.

Был ещё вариант попросить приюта у кого-нибудь из девчонок из бывших коллег по «Вобеде», но от этой мысли мне становится совсем тошно.

Я никогда ничего ни у кого не просила. Не люблю оставаться в долгу, поэтому решила, что буду просить о помощи в самом крайнем случае.

И вдруг я слышу, как меня окликает знакомый женский голос.

— Вика? Вика Каменева, это ты?

Я поднимаю голову. Передо мной сияет белоснежной улыбкой до ушей Наташка Кукушкина, моя бывшая однокурсница по школе стюардесс.

На ней не униформа «Вобеды», а элегантный голубой блейзер с шёлковым платочком и логотипом какой-то авиакомпании, который я не узнала.

— Привет, Наташ! — я попыталась выжать из себя улыбку, но получилось что-то кривое и натянутое.

— Боже, как давно не виделись! — она окинула меня оценивающим, но добрым взглядом, — что с тобой? Ты как будто на похоронах побывала. Хотя, в нашей работе и это тоже бывает. Что-то с работой? Или с квартирой?

Я вздохнула с такой тоской, что, кажется, даже табло вылетов спешно сменило информацию.

— Да если честно… — прошептала я. — У меня сейчас и с тем, и с другим... полная задница.

Я не стала вдаваться в подробности про Эдика-хорька, про чокнутую мамашу, обвинившую меня в домогательствах, и про десять тысяч для Юльки.

И без того было понятно.

Лицо Наташи озарилось внезапной догадкой.

Она схватила меня за локоть и оттащила в сторону, подальше от потока пассажиров.

— Слушай, это же судьба! Я сейчас работаю в бизнес-авиации, ты представляешь? — её глаза заблестели, — это тебе не «Вобеда», детка! Это отдельная вселенная.

— В каком смысле? — где-то в глубине души забрезжила слабая надежда.

Нет, нет, нельзя надеется на других. Только на себя.

Только…

— Ну представь самолёты — как небольшие пятизвёздочные отели с крыльями. Вместо ста пятидесяти человек — один капризный босс, его собака и его адвокат. Ну или его тёлка, что, кстати, лучше, чем адвокат.

— Почему?

— Потому! Маленькая что ли? Потому что с телкой никто не норовит затащить тебя в постель.

— И часто?

— Бывает, но все от тебя зависит, как себя поставишь. Короче, подожди, не перебивай. Бизнес-авиация — это вместо конвейера с подносами и минералькой — фуа-гра, икра и шампанское, и всякое такое.

— А пассажиры?

— Пассажиры... о, это отдельная песня. Артисты, олигархи, чиновники... Не все капризные, но все со своими тараканами. Подход нужен ювелирный, чтобы тараканы на борту не расползлись. Но если честно, ни на что не променяю. Сложно, но можно освоиться.

— В смысле приставучие? Хватают за жопы?

— Не-е, сейчас все огласки боятся. Хамить могут, но руки не распускают. Если ты держишь дистанцию, то держат при себе.

— Но ты же сама сказала, что норовят затащить в постель без спутниц?

— Так они в нерабочее время «дайте телефончик», «не нужна ли помощь» и всякое такое.

— Понятно.

— А главное на этой работе, Вик, высокая зарплата, Бали-Шмали, Сочи-Мочи, море и никакого геморроя.

Она выдохнула от восторга и посмотрела на меня пристально.

— И знаешь, что?

— Что?

— У нас как раз одно место бортпроводницы вакантно! У партнёра нашего босса, Артёма Хлебникова, девушка из экипажа ушла в декрет.

— От этого Хлебникова?

— Не, ты что? От мужа, законного. Ну насколько я знаю, а там чужая душа потёмки.

— А что, только с ним летать? Он нормальный?

— Я с ним не летала, не знаю, но там вся его тусовка и семья на его бизнес-джете летает. Скучно не будет. А так сам Хлебников, хоть и хамло и сноб, как и все они, но говорят, он ценит профессионализм выше подхалимажа. И, кажется, ты — именно тот человек, который нам нужен!

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Бизнес-авиация... Высокий доход... Один капризный босс вместо сотни хамов...

Это звучало как билет в новую жизнь. Как спасательный круг, брошенный прямо в моё тонущее настоящее.

На душе — странное чувство тревоги и надежды одновременно.

— Но... — начала я.

— Короче, никаких «но»! — перебила Наташа, суя мне в руку визитку. — Адрес тут. Звонишь, говоришь от меня. Тебе назначат время. Составь хорошее резюме. Приходи на собеседование.

Она ловит мой восторженный взгляд и что-то вспоминает.

— Только это, Вик... — она вдруг становится серьёзной.

— Что?

— Я тебе тут наговорила, но на самом деле, наша работа — не мёд. Всякое бывает.

— Понятно, что не сахар. А что именно ты имеешь в виду?

— Там командир корабля…, она думает, как бы помягче сказать, — его характер — это отдельное испытание.

— Что, совсем не человек, зверюга?

— Не, ну почему, человек, просто сложный.

Она видит в моих глазах решимость.

— Готова?

Я смотрю на визитку, потом на свои поношенные туфли, вспоминаю звонкий голос Юли и холодок в голосе арендодателя.

— Готова, — тихо, но твёрдо сказала я, — только это…

— Короче, вообще о деньгах не думай, сколько надо?

— Нисколько.

Наташка Кукушкина ухмыляется, достаёт пачку денег и беспардонно сует мне в руки мою месячную зарплату в «Вобеде».

— Не вздумай отказываться, потом сочтёмся, — она обнимает меня, целует в щёчку, — ну всё, я побежала, когда пройдёшь собеседование — пиши-звони. Постараюсь стать твоим инструктором!

Я стою растерянная, не верю, что всё это может происходить со мной в течение одного дня.

— Ты главное ничего не бойся, веди себя скромно, но естественно. Я уверена, что если я прошла, то ты точно пройдёшь!

Мы прощаемся с Наташкой.

Смотрю на номер на визитной карточке. Надо звонить. Чего тянуть?

***

Итак, вот он, мой шанс зацепиться за новую жизнь в бизнес-авиации.

Скажу по секрету, что практически каждая девушка-стюардесса, или бортпроводница, мечтает попасть в эту отрасль пассажирских перевозок.

Но требования и конкуренция настолько высоки, что многим не удаётся даже получить ответ на отправленное резюме.

Поэтому я, Вика Каменева, бывшая бортпроводница «Вобеды», сейчас сижу на единственном диване для посетителей в центре в фойе, от которого у меня кружится голова, и изрядно нервничаю.

Я знаю себе цену, я не уродина, не глупая, владею двумя иностранными языками в совершенстве.

Но полы здесь — настоящего полированного чёрного мрамора, футуристический дизайн интерьера и хрустальный самолёт в виде люстры в натуральную величину давят на психику.

Фойе огромное, и я чувствую себя муравьишкой, а еще, что за мной наблюдают.

Это первое испытание. Я слышала, что многие уходят отсюда, так и не дождавшись приглашения на собеседование.

Но буквально через несколько минут ко мне выходит девушка, которая провожает в зал для собеседования.

Войдя в него, я вижу длинный стол из тёмного дерева, за которым сидят три женщины.

Мои дорогие самые лучшие подпичицы и читательницы, а так же подписчики и читатели.

Она, наша замечательная Вика.

Если она вам нравится, то прошу вас подписаться,

Но буквально через несколько минут ко мне выходит девушка, которая провожает в зал для собеседования.

Войдя в него, я вижу длинный стол из тёмного дерева, за которым сидят три женщины.

Не дамы, а настоящие богини авиации в безупречных костюмах.

Они представляются на английском языке по очереди и предлагают присесть.

Посередине — китаянка мисс Чжан Ли, женщина с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего, кроме вежливой отстранённости.

Справа — миссис Татьяна Задорнова, чья застывшая улыбка, казалось, была высечена изо льда.

И слева — миссис Симона Татлян, которая смотрит на меня через очки с тонкой золотой оправой с пронзительной, изучающей холодностью.

Вся дальнейшая беседа проходит так же на английском. Это стандарт в бизнес-авиации.

Меня предупреждают, что сейчас я пройду небольшое устное тестирование. Хотя изначально планировался письменный экзамен.

И я понимаю причины.

Ответы на письменный тест можно вызубрить, получить в наушник.

А здесь меня сканируют взглядами.

Ни одна деталь, ни одна эмоция не ускользнёт от их внимания. Я уверена, что меня ещё и записывают на видео.

Ну пусть, меня это только подбадривает. Я готова. Наташа выслала мне примерные темы и ответы.

— Виктория, — начинает мисс Чжан. Её голос тихий и ровный, — наши стюардессы — это воплощение гармонии. Они должны предугадывать желание пассажира до того, как он его осознал. Давайте проверим, насколько вы способны сохранять мягкость в непредвиденных ситуациях. Начнем?

Я делаю небольшой кивок, означающий, что я готова.

— Представьте, вы подаёте пассажиру бутылку шампанского «Дом Периньон» 2008 года, к примеру, этот пассажир — я, — говорит Татьяна, и её ледяная улыбка становится чуть шире. — Я делаю глоток, морщусь и заявляю, что вино мне не нравится. Давайте поиграем в лицах.

Я мысленно перевожу: «Хам и сноб пытается самоутвердиться, но мы обязаны предложить ему комфортное решение».

— Хорошо.

— Итак, я — пассажир. Виктория, вы уверены, что это «Дом Периньон» 2008 года? Ваш ответ?

Я стараюсь не моргать. Моя улыбка не слабеет и не усиливается. Важно её сохранить.

— Я бы немедленно извинилась за доставленные неудобства, — начинаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — и сообщу, что уверена.

— Ответьте так, будто мы действительно беседуем.

— Абсолютно уверена, госпожа Задорнова. Бутылка была извлечена из нашей каюты-холодильника и откупорена в вашем присутствии. Пробка цела.

Татьяна, не отрывая пронзительного взгляда, выносит вердикт:

— Странно. Оно... разочаровывает. Не чувствую ни мощи, ни того самого «гри-уа», о котором все говорят. На вкус — как дорогая пустота.

— Благодарю вас за честность. Позвольте уточнить, чтобы я могла исправить ситуацию. Вам не нравится общий профиль вкуса? Или вы чувствуете некий конкретный оттенок, который вас смущает? Например, намёк на излишнюю окислённость или, может быть, ему не хватает кислотности, госпожа Задорнова?

Я не защищаю вино. Я диагностирую проблему, как опытный врач. Китаянка довольно улыбается. А Татьяна продолжает атаку:

— Вы думаете, у него «пробковая болезнь»? Нет. С браком я сталкивалась. Это не оно. Оно просто... безликое.

— Вино требует времени, чтобы раскрыться в бокале, особенно после долгого сна в погребе. Его мощь и вкус могут вначале показаться закрытыми. Возможно, ему просто не хватило нескольких минут в вашем бокале.

Я ловлю на себе восхищенный взгляд Симоны, и это придает мне сил.

— Но я не оспариваю ваш вкус. Ваше восприятие — единственная истина за этим столом. Позвольте мне предложить альтернативу. У нас на борту есть шампанское «Краг Гранде».

Татьяна хмурится и сдаётся:

— Так, стоп, у нас сейчас на борту нет этого шампанского.

Я тут же пользуюсь её замешательством и атакую в ответ.

— Но и вы сейчас не сделали ни одного глотка шампанского в реальности…

Джан Ли и Симона Татлян довольные аплодируют моему ответу.

Не знаю, нажила ли я себе врага в лице Татьяны?

А пофиг. Волнения нет. Я не сдамся и улечу из этого зала в новую жизнь.

Симона что-то отмечает в своём планшете.

— Где вы так хорошо изучили вина?

— Ходила полгода на курсы сомелье.

Все три женщины одобрительно кивают.

Я чуть не выдыхаю с облегчением, но расслабляться рано.

Внезапно Татьяна встаёт, подходит ко мне и, не говоря ни слова, снимает с моего пиджака невидимую пылинку.

Она стоит так близко, что я чувствую не только её ледяную ауру, но и дыхание.

Её взгляд скользит по моей причёске, одежде, рукам. Длится это вечность.

Мне очень хочется отшатнуться, поправить волосы, сказать что-то — что угодно, чтобы разрядить невыносимое напряжение.

Но я понимаю, что это и есть тест. Я замираю, сохраняя нейтральное, но дружелюбное выражение лица, глядя куда-то в пространство перед собой.

Через минуту она так же молча возвращается на место.

— Реакция на вторжение в личное пространство спокойная, без агрессии и паники. Принято, — констатирует Симона.

Знали бы они, как тяжело мне далось это спокойствие.

Потом мне задают различные вопросы, мы играем в игры: «экстренная посадка», «агрессивный пассажир», «любимый плед жены», на котором я вижу шевелящихся блох.

Как мне кажется, каждый раз мне удаётся набрать максимально возможный балл в глазах этой строгой экзаменационной комиссии.

Судя по времени, меня тестируют уже часа три или четыре.

Вдруг китаянка просит меня встать.

Она достаёт коробку с бархатной вкладкой, на которой лежит изящная фарфоровая палочка длиной сантиметров пятнадцать.

— Возьмите и попробуйте удержать её на кончике указательного пальца правой руки, на подушечке, в вертикальном положении в течение десяти секунд. Ронять нельзя. Это ваш допуск к следующему этапу собеседования.

Внутри у меня всё обрывается. Это что, шутка? Наташка меня о таком не предупреждала.

Я ожидала тестов на знание языков, кейсов, вопросов на стрессоустойчивость — но не циркового номера.

Мозг лихорадочно соображает: «Неужели всё может рухнуть из-за этой безделушки?»

Ладони мгновенно становятся ледяными и влажными. Я чувствую каждый удар собственного сердца где-то в горле.

Мысли путаются: «А если я не смогу? С первого раза? Сейчас просто возьму и уроню, и все двери захлопнутся».

Делаю глубокий вдох. Воздух не заполняет лёгкие, упираясь в камень внутри. Выдыхаю. Медленно, стараясь не выдать дрожи в пальцах, беру палочку.

Фарфор неожиданно тёплый и невесомый, почти неосязаемый. Это пугает ещё больше — такой хрупкий баланс.

Устанавливаю её на подушечку указательного пальца. Она качается, как мачта корабля в шторм. Внутри всё сжимается в комок.

Я чувствую каждый удар пульса своего сердца, каждое микроскопическое движение мышц. Время растягивается, становится густым и тягучим, как мёд.

«Тише. Дыши. Просто смотри на верхушку палочки», — приказываю я себе. Зрение сужается до тонкого фарфорового кончика, весь остальной мир тонет в тумане.

Я перестаю чувствовать руку, она будто становится не моей, а просто инструментом, неподвижным постаментом.

В ушах — пульс и отсчёт.

Раз, два, три... Палочка замирает. Она стоит. В ней есть какая-то своя, невероятная устойчивость.

Это уже не я её держу. Это она балансирует сама, а я лишь точка опоры.

...Восемь, девять, десять.

— Готово, — тихо говорит китаянка.

Я опускаю руку, и только сейчас ко мне приходит волна оглушительной, почти физической усталости.

Словно я только что пробежала марафон. Но сквозь усталость пробивается другая волна — горячая, ликующая. Восторг, от которого перехватывает дыхание.

Я не просто удержала палочку. Я обуздала собственную панику. И у меня получилось. С первого раза.

— Прекрасно!

Все три женщины хлопают в ладоши. Я улыбаюсь им в ответ и протягиваю палочку мисс Чжан Ли обратно.

— Не торопитесь, — она ласково улыбается, но глаза её холодны, — это ещё не всё. Теперь вам нужно пройти по этой линии десять метров, сохраняя равновесие, а палочку нужно так же держать на кончике пальца…

…палочку нужно так же держать на кончике пальца. Попытка — одна.

Слова мисс Чжан звучат как приговор. Тихий, вежливый, но не оставляющий вариантов.

В голове у меня тут же выстраивается эта злополучная линия — десять метров безупречного, холодного мрамора, отражающего свет люстр.

Десять метров, которые отделяют меня от мечты.

И я понимаю: в туфлях на этих каблуках я не пройду и двух шагов. Черный мраморный пол скользкий, как лёд.

Тут и без палочки навернуться на каблуках, как не фиг делать.

Всё внутри сжимается в ледяной ком. Паника, которую я только что затолкала в самый дальний угол, снова поднимает голову, как кобра из мешка факира и высовывается наружу.

К горлу подступает не тошнота, не ком, а какая-то сдавленность. Они смотрят на меня — три пары невозмутимых глаз. Они ждут. Ждут, сломаюсь я или найду выход.

И тут меня осеняет. Это же тест. Не на ловкость. А на способность думать в условиях абсурда.

— Вы разрешите? — мой голос звучит чуть хрипло, но твёрдо.

Я не жду ответа, а приседаю. Женщины замирают. Я снимаю туфли на шпильках.

Коснувшись босыми ногами холодного мрамора, я чувствую прилив странной уверенности. Это моё решение. Мой выбор. И он уже придаёт мне сил.

Выпрямляюсь. Снова ставлю палочку, которая качнулась, сердце уходит в пятки, но я ловлю баланс. Эти десять метров. Они кажутся бесконечностью.

Я делаю первый шаг, и палочка снова начинает вилять, как пьяная. Мышцы руки горят от непривычного напряжения. Страх сковывает плечи. Так не пойдёт. Я не дойду.

И тогда я вспоминаю. Юлька. Ей лет пять, она сидит на краю дивана и смотрит на меня восторженными глазами.

А я, важная десятилетняя «артистка», несу через всю комнату папин закрытый зонтик-трость, балансируя им на указательном пальце.

— Вика, как ты делаешь это? — шептала она.

А я отвечала:

— Надо просто представить, что не ты, а это он тебя держит.

Вот оно. Ключ.

Я закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох.

Сначала я представляю себя не здесь, не в этом напряжённом зале. Я — в салоне самолёта.

За иллюминатором — бирюзовые воды Бора-Бора, это такой очень классный курорт в Полинезии, куда я обязательно когда-нибудь полечу.

Я иду по проходу, улыбаюсь пассажирам, несу на подносе бокал с шампанским. Он полный, до краёв. И я не могу его расплескать. Ни капли. Это моя работа. Мой долг. Я должна донести его идеально.

Образ сменяется. Теперь я снова дома, в гостиной. А это не фарфоровая палочка, а тот самый старый зонтик.

И за мной наблюдают не строгие рекрутёры, а моя маленькая сестра, которая верит, что я могу всё. Её восхищение — словно невидимая страховка. Я не могу уронить зонтик. Не могу разочаровать Юльку.

Я открываю глаза, но будто бы не вижу ничего вокруг. Я внутри своего двойного видения — стюардессы и старшей сестры. Я делаю шаг.

Потом другой. Мой палец становится точкой опоры вселенной. Я не держу палочку. Я лишь точка, через которую проходит ось мира. Она невесома.

Я иду. Пять метров. Шесть. Палочка вдруг резко дёргается в сторону, и всё моё нутро сжимается в спазме.

— Нет! — кричит во мне голос паники.

Но моя рука, будто сама по себе, совершает едва заметное, плавное движение, гася колебание. Это сработала мышечная память, та самая, от зонтика.

Семь. Восемь. Мне кажется, я слышу, как бьётся моё сердце — громко, как барабан. Оно колотится где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Девять.

И последний шаг. Десять.

Я останавливаюсь. Дрожащая, с мокрой от пота спиной, но стоящая твёрдо босыми ногами на полу. Палочка всё так же гордо и прямо стоит на моём пальце.

Я медленно опускаю руку и только сейчас перевожу дух. Воздух обжигает лёгкие. Перед глазами плывут круги.

Три женщины смотрят на меня. Их лица всё так же непроницаемы. Но мисс Чжан медленно, почти невесомо, кивает.

— Импровизация, — тихо говорит она, и в её глазах мелькает не оценка, а нечто похожее на уважение, — и контроль. Даже когда кажется, что контроль потерян.

Я не могу вымолвить ни слова.

Я просто стою и дышу, чувствуя, как адреналин отступает, сменяясь оглушительной, всепоглощающей усталостью и… эйфорией. Я не просто прошла по линии. Я прошла по лезвию собственного страха. И не упала.

Ну теперь-то можно её вернуть? Пытаюсь протянуть палочку женщинам.

Мисс Чжан не принимает обратно фарфоровую палочку. Вместо этого она делает лёгкий, почти незаметный жест, и одна из женщин тут же подаёт ей продолговатый футляр-чехол из тёмного, переливающегося шёлка.

— Эта палочка теперь остаётся с вами, Виктория, — говорит мисс Чжан, её пальцы бережно вкладывают хрупкий предмет в его новое ложе, — независимо от итогов нашего собеседования. Это не сувенир. Это напоминание. И у него есть своя история.

Она приглашает меня сесть, и её голос теряет металлические официальные нотки, становясь тихим и глубоким, словно доносящимся сквозь века.

— Много веков назад, при дворе Сына Неба, императора Китая существовала особая когорта девушек. Их не называли прислугой. Их звали «Хранительницами Тишины». Они отвечали за безупречный порядок во внутренних покоях императрицы и императора.

Их шаг был бесшумен, их дыхание — неслышно, их присутствие — неощутимо, как дуновение ветра.

Но главной их обязанностью был уход за знаменитым фарфором и нефритом — сокровищами, что были хрупки, как лепестки сакуры, и ценны, как сама жизнь.

Чтобы отточить невозмутимость духа и твёрдость руки, каждая девушка, прежде чем быть допущенной к реликвиям, проходила обряд «Танцующего Феникса».

Ей вручали тонкую фарфоровую палочку — точную копию шпильки для волос самой императрицы.

И она должна была пронести её на кончике пальца через весь Лабиринт Десяти Тысяч Теней — сад с узкими, скользкими от мха мостиками над карповыми прудами.

Падение палочки означало не провал. Оно означало, что дух ещё не готов, что в сердце бушуют ветры, а не царит ясное небо.

Сама палочка была символом. Фарфор, рождённый в огне, невероятно прочный и вечный, но на острие — хрупкий до слёз. Такова и жизнь слуги императора, да и любого человека на пути к своей цели.

Внешне ты должен быть крепок духом, непробиваем, как фарфор. Но само твоё движение к мечте — это балансирование на острие, где одно неверное дыхание, одна дрожь в сердце могут всё разрушить.

Пронеся палочку через весь лабиринт, девушка не расставалась с ней. Её хранили в шёлковом мешочке у сердца.

В минуты сомнений, гнева или усталости, стоило прикоснуться к её гладкой прохладе, и дух вновь обретал равновесие.

Она напоминала о том, что ты уже однажды прошёл по краю бездны и не упал. Что ты — Хранительница Тишины своего собственного духа.

Мисс Чжан замолкает, её взгляд, тёмный и бездонный, останавливается на мне. Кажется, она видит в моём лице всех тех девушек из далёкого прошлого.

— Сегодня нет императорских дворцов, Виктория. Но лабиринты, которые мы должны пройти, стали лишь сложнее. А мечты — ещё хрупче.

Вы прошли свой «Танец Феникса». Вы нашли в себе и смекалку, чтобы снять туфли, и силу, чтобы пройти путь с закрытыми глазами, опираясь лишь на свою веру.

Эта палочка — свидетельство того, что вы уже способны нести свою мечту, самую хрупкую и ценную вещь в вашей жизни, через любые препятствия. Несите её с достоинством.

Я беру шёлковый чехол. Он тёплый от её прикосновения. И в этот момент я понимаю: мне вручают не просто фарфор. Мне вручают легенду, которая теперь становится частью моей собственной истории.

Истории о том, как можно быть сильной, как фарфор, и при этом бесшумно балансировать на острие судьбы, храня тишину в своём сердце.

— Вы допущены к следующему этапу, Виктория, — обращается ко мне Татьяна Задорнова.

— Когда я могу приступить?

— Сначала вам нужно изучить это, — она протягивает папку с толстой брошюрой, на которой написано «88 сокровенных желаний наших пассажиров».

— Ваш куратор сообщит вам дату и время следующего теста.

— А кто мой куратор?

Симона заглядывает в планшет, хмурится и собирается сообщить мне имя…

Вика

Симона ещё раз заглядывает в планшет, хмурится, проводит пальцем по экрану, будто пытаясь стереть увиденное.

— Система назначила… Вашим куратором назначена… госпожа Воробьёва.

Мои брови ползут вверх.

— Вот как.

— Да. Джекки Воробьева. По паспорту она Жаклин. Её отец решил её так назвать в честь Жаклин Кеннеди-Онассис.

— Интересный выбор имени, — выдавливаю я из себя, лихорадочно рассуждая о том, как поступить дальше. Ведь я ожидала услышать совсем другое имя.

— Видимо, отец хотел, чтобы дочь стала богата и знаменита.

— А она, ну эта Воробьёва Джекки стала богатой и знаменитой?

В воздухе повисает недоумённая тишина. Её имя ничего мне не говорит. Разве что сочетание имени и фамилии напоминает про «Пиратов Карибского моря».

Но судя по выражению лиц других женщин, они её хорошо знают. И пребывают в некотором шоке.

Они переглядываются и ничего не хотят о ней рассказывать.

— Насчёт богатства сложно сказать, — подхватывает нить разговора Татьяна Задорнова, — но она определённо знаменита в наших кругах.

Честно говоря, всё это звучит как угроза или даже констатация какой-то пока мне не ведомой катастрофы.

— Я… думала, что мной займётся Наташа Кукушкина, — осторожно пытаюсь отыграть назад шанс у судьбы, пока ещё это возможно.

Симона смотрит на меня с лёгкой, почти медицинской жалостью.

— У автоматизированной системы подготовки персонала свои планы и методы. Мы тут бессильны. Мисс Воробьёва — наш лучший специалист по… нестандартным ситуациям. Она встретит вас завтра в 10:00 в терминале Вип-зала «Внуково-1». Не опаздывайте.

Через пятнадцать минут, выйдя на улицу, я уже лихорадочно строчу Наташе сообщение.

«Ты не поверишь. Меня отдали на растерзание какой-то Жаклин-Джек Воробьёвой. Кто это?!!»

Ответ с яростным смайликом приходит мгновенно.

«Воробьёвой?! Охренеть не встать!!!»

Кажется, я слышу её визг через экран.

«Не пойму, всё так плохо? Или наоборот хорошо?»

«Вика, слушай, у меня скоро прервётся связь, взлетаю. Что бы ни происходило, что бы она ни говорила… Нам, точнее тебе нужно титаническое терпение. Тебе нужно мужественно принимать все удары судьбы. Стажировка не бесконечна. Терпи. Никаких дерзостей. Во всём с ней соглашаться. Иначе — это конец. Ты не выживешь».

Я уже сомневаюсь, стоит ли вообще ехать во Внуково-1. «Наташ, а может, ну её на хрен? Поискать в «Аэрофлоте»?».

Сообщение не доставлено.

Связь прервана. Я остаюсь наедине с моим ужасом и хрупкой фарфоровой палочкой в кармане.

***

Внуково-1, Вип-зал. Настоящее время.

Я сижу в кожаном кресле, пью латте и в сотый раз проверяю, не размазалась ли помада. Вокруг царит стерильная, дорогая тишина.

Ответа от Натки я так и не получила.

Поразмыслив и переборов свой страх, стёрла последнее паническое сообщение про работу в «Аэрофлоте» и решила ехать знакомиться с куратором.

По дороге купила себе кофе и предъявив пропуск стажера вошла в терминал.

Ровно в 10:00 одна из роскошных дверей беззвучно открывается, и в зал входит она. Джекки Воробьёва.

Высокая, сухая, блондинка с прямой грациозной осанкой.

На этом все положительные стороны её внешности заканчиваются.

На ней чёрный пиджак на белой блузке свободного покроя с острыми раздвоенными лацканами, кожаные штаны в облипочку, а на ногах — потрёпанные кеды.

На левом глазу — чёрная кожаная повязка.

Её лицо — маска холодного, почти скучающего презрения. Она подходит ко мне, её единственный глаз — сине-зелёного цвета мокрого асфальта — медленно скользит по мне с ног до головы.

— Я Джекки, — говорит она таким голосом, будто где-то рядом шуршит гравий.

— Очень прия…

Я пытаюсь представиться, но она перебивает.

— Не тратьте моё время на церемонии.

Я щурюсь и разглядываю её в ответ. Останавливаюсь на повязке.

— Вы, — начинает она, скрестив руки на груди, — мой новый стажёр и головная боль. Мне вас всучили, как котёнка, которого жалко утопить. Я, честно говоря, не горела желанием брать вас в ученицы. Вам это понятно?

Я открываю рот, чтобы ответить, но она меня останавливает ледяным взглядом.

— Пошли за мной!

Мы идём с ней в зал, где проходят регистрацию ВИП-пассажиры.

Ну как проходят, они сидят на роскошных диванчиках, а вокруг суетятся сотрудники терминала для особо важных персон.

— Прежде чем я соглашусь вас обучать, я должна вам кое-что сообщить.

На нас обращают внимание. Она говорит довольно громко.

Я жду.

И чем же ещё таким ужасным этот одноглазый Кутузов от бизнес-авиации собирается меня шокировать после её внешнего вида?

— У меня идеальная память. Не смейте мне врать. Никогда! Я помню имена, дни рождения, а в некоторых случаях и даты смерти каждого из своих недругов начиная с детского сада. Я запомню каждую вашу ошибку и никогда её не забуду. Это понятно?

Я никак не реагирую, понимаю, что она всё равно перебьёт.

В этот момент мимо проходит пилот. Джекки провожает его оценивающим взглядом.

Теперь её голос приглушён, она обращается ко мне с заговорщицкой интонацией:

— Видели, видели? Широкие плечи, узкая задница! Манифик!

Вика

Я пожимаю плечами, мне сейчас не до задниц пилотов, свою бы сохранить и пристроить на нормальную работу.

Вдруг Джекки начинает громко декламировать стихи:

— В нём пунша и войны кипит всегдашний жар,

На Марсовых полях он грозный был воитель,

Друзьям он верный друг, любовникам мучитель,

И всюду он гусар. Аншанте.

Я закашливаюсь от глотка латте.

— Что, простите?

— «Как дэнди лондонский одет, его конец увидел свет!» Пушкин

— Это Дыркин, фамилия у него такая. Хорош собой, но ужасно туп. Классический пример дарвиновского отбора в пользу визуальной эстетики при полном отсутствии интеллекта. Тут большинство мужиков такие.

— Какие? — не выдерживаю я, — хороши собой или пример отбора? Или и то и другое?

— Увидите.

Она делает паузу, её взгляд падает на мою папку «88 сокровенных желаний».

— Дали почитать? — она хмыкает. — Полное собрание сочинений идиотизма богатых приматов. Желание номер сорок два: «Хочу, чтобы стюардесса спела мне колыбельную на иностранном языке».

— Я так однажды одному кретину вместо колыбельной «Марсельезу» спела. Он ничего не понял, но заплатил чаевые.

Так, похоже, что Джекки Воробьёва — какая-то адская смесь инструктора бизнес-авиации с поэтическим уклоном. Но выясняется, что это ещё не всё.

Куратор Воробьёва продолжает:

— Попробовал бы не заплатить. Я бы ему наваляла. Чемпионка Московской области по смешанным единоборствам. Состою в бойцовском клубе. Если вам кто-то мешает, просто намекните. Мне всегда нужна практика.

Начинаю понимать, о чём говорила Натаха.

— Любите поэзию?

Пришлось выкручиваться.

— Ну так, иногда.

— Я тоже люблю, Пушкин, наше всё, Александр Сергеевич, между прочим, тоже был бретёром. Мог и в глаз дать, если заденут его честь, творчество или женщин.

Она изучает меня ещё несколько секунд, затем её тон становится ещё более ядовитым.

— Вы врёте. Ваша улыбка фальшива. Я же просила вас не лгать. Вы ненавидите поэзию!

— Ну почему же ненавижу, вовсе нет, просто не люблю…

Она сверлит меня единственным глазом, в который хочется ткнуть пальцем и послать на хрен.

Но меня останавливает воспоминание о том, какой ценой мне вчера удалось пройти с фарфоровой палочкой. Я не готова сдаваться без боя. Поэтому я продолжаю:

…так, как любите её вы.

Её тон внезапно смягчается.

— Это уже другое дело. Вы говорите правду. Никто не заставляет вас любить поэзию.

— Ещё одно перед обучением. Эти туфли… — она брезгливо тычет пальцем в мои шпильки, — кричат о готовности к подчинению перед мужчинами. Это недопустимо! Едем покупать вам новую обувь!

Я делаю глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак. Стратегия «не перечить» сейчас будет стоить мне дорого.

— Джекки, мне нормально в этой обуви. Может, начнём сразу с брошюры? «88 сокровенных желаний»? — пытаюсь я направить разговор в безопасное русло, легонько касаясь папки.

Веки её единственного глаза сужаются чуть ли не до щёлочки.

Она замирает, будто кошка перед броском на мышку.

— А, понятно, — её голос становится тише и ядовитее, — вы хотите брошюру. А всё, что я вам говорю, ничего не значит? Вам не терпится приступить к «настоящей» работе. А я, уродец кривой, ничему не могу научить? Только драться и цитировать классиков? Думаете, раз я в кедах и одного глаза нет, так я на каблуках ходить не умею, да?

— Я ничего такого не думаю! — искренне возражаю я, потому что обвинение кажется абсурдным.

— Врёте! Вы все так думаете! — она отрезает, — все думают, что я только и могу, что морду бить. А я, милочка, отлично умею ходить на каблуках! Я сейчас… Какой у вас размер?

— Тридцать седьмой.

Отвечаю я и понимаю, это какой-то трэш.

— У меня такой же, — она заявляет с видом победителя, устанавливающего шах и мат. — Снимайте. Я сейчас всё докажу.

Внутри меня всё протестует. Мои лаковые лодочки — часть сегодняшнего образа, к которому я так долго и мучительно шла со вчерашнего вечера.

Я не хочу с ними расставаться. Но в сознании всплывает сообщение Наташи: «Никаких дерзостей. Во всём с ней соглашаться.»

Стиснув зубы, я снимаю туфли. Люди начинают с интересом наблюдать за нами.

Джекки одним ловким движением сбрасывает свои потрёпанные кеды с выцветшими розовыми бегемотиками.

Она протягивает их мне.

— Держите. Кстати, коллекционная модель. Не смотри, что старая.

Я, скрывая раздражение, сажусь на диванчик, чуть натягиваю кеды.

Джекки, с видом победительницы, вставляет свои ноги в мои шпильки.

Она встаёт, её осанка – вызов всему миру. Делает первый шаг – идеально. Второй – уже с лёгкой, почти незаметной неуверенностью.

И тут происходит мгоновенная катастрофа локального масштаба.

На третьем шаге её левая нога подворачивается внутрь с отвратительным скрипом набойки по полу.

Её лицо, секунду назад выражавшее надменное спокойствие, искажается в гримасе чистейшего ужаса.

Чтобы сохранить равновесие, она инстинктивно начинает стремительно перебирать ногами, её корпус наклоняется вперёд, а руки расставляются в стороны, как у лебедя, взлетающего с поверхности водоёма.

Пятки с каблуками игриво сверкают по мере ускорения.

Это длится всего пару секунд – нелепый, судорожный бег. Но рок сегодня безжалостен к Жаклин-Джекки Воробьёвой.

Носок лодочки цепляется за край роскошного ковра.

Джекки, уже потерявшая контроль над собственным телом, с басовитым, захлёбывающимся матерком, обычно означающим блудную женщину с низкой социальной ответственностью, совершает последнюю, отчаянную попытку удержаться, но летит вперёд.

Не падает, а именно летит, вытянувшись в струнку, горизонтально, как супергерой, с расставленными в сторону руками.

Я вижу лица пассажиров, с волнением наблюдающих за пике Джекки.

Обычно скрытые за масками безразличия или лёгкой усталости, преображаются.

Можно рассмотреть весь спектр человеческих эмоций от ужаса и сожаления до радости и ожидания.

Всё происходит как в замедленной съёмке. Я вижу, как Джекки, единственным глазом нахмуренным от гнева, скользит по воздуху.

Завязки её чёрного наглазника трепещут, как «хатимаки» японского камикадзе.

Это такая традиционная японская повязка, которую пилоты-смертники повязывали на лоб перед последним вылетом.

На её лице решимость, непоколебимый боевой дух и готовность после окончания полёта ещё раз доказать, что она умеет ходить на каблуках.

Она летит прямиком в багажную тележку, рядом с которой замерли в ступоре сотрудники, таможенники, пограничники и пассажиры.

Примерно за неделю до собеседования Вики. Бангкок. Таиланд. Артём

Глухой стук фехтовального меча о мой — единственный звук, кроме звериного рыка в груди и гула крови в висках.

Пахнет потом, древним деревом и сталью воли. Просвет. Он есть всегда.

В атаке соперника — яростный порыв, ему кажется, что брешь в моей защите. Его меч заносится для решающего удара по голове.

Я стою в тёмно-синем защитном тренировочном шлеме, в кимоно и хакаме — это такие японские мужские штаны-юбка.

Вижу, как соперник изо всех сил стремится попасть мне в голову.

Но моё тело реагирует быстрее молнии. Вместо головы противника встречает мой меч.

Взрывной выпад вперёд, и я отбиваю его клинок своим с сухим, костяным щелчком.

Его тело покачнулось, равновесие на грани. Первый удар — короткий, как выстрел, в запястье.

Оружие едва не вырывается из его пальцев.

Второй — скользящий удар в бок. До. Он кряхтит, корпус непроизвольно сгибается.

Третий. Решающий. Я громко ору, мой голос эхом проносится по залу.

Мой меч стремительно описывает дугу и обрушивается ему на маску, точно в цель.

Соперник оглушён, мне остаётся толкнуть его плечом, и он с грохотом валится на пол.

Чистая победа. Иккэн хиссацу.

Я отступаю на шаг, кончик моего оружия всё ещё направлен в горло Икэмото-сэнсэю.

Дышу ровно. В горле не колется. Просто получаю удовольствие от мгновения. Холодная, бездушная работа. И в наступившей тишине я ловлю на себе десятки взглядов.

Мой партнёр по японскому фехтованию — мастер и неоднократный чемпион.

В наступившей тишине я ловлю на себе десятки взглядов. В том числе симпатичной японочки, одной из учениц Икэмото.

Вижу, как она закусывает пухлую нижнюю губку. В её глазах смятение. Похоже, она не прочь пообщаться.

Я в Таиланде, мне скучно, и я выписал сюда и оплатил проживание моего учителя с его командой.

Он тренирует женскую японскую сборную по кэндо.

Икэмото встаёт, мы кланяемся друг другу и снимаем маски-шлемы.

— Артём-сан, должен признать, это была отличная атака, я её не заметил.

Я ещё раз улыбаюсь и делаю небольшой поклон. Обожаю японскую вежливость.

Тело — мой инструмент для укрепления духа.

Я шлифую его уже десять лет, каждый день, как точил бы клинок. Японское фехтование — это не спорт.

Это дисциплина ума, воля, отлитая в движение. Никакого лишнего жира, только стальные волокна мышц, готовые к взрыву.

Каждый удар, каждый блок, каждое движение ног отточены до автоматизма.

Раньше я чувствовал, как работают мышцы, теперь нет. Тело само летает. Это достигается долгими тренировками.

Фехтование — это медитация в насилии. Контроль. Абсолютный контроль над каждым сантиметром своего тела, над каждым выдохом.

И когда я смотрю на них, на этих девочек с горящими глазами, я вижу — они хотят, чтобы этот контроль испытали на себе.

Чтобы эта холодная сталь обратилась на них. Хотя бы на миг.

Все хотят встать в пару и пофехтовать со мной.

***

Мой мир — это не только и не столько спортзал.

Здесь, в Таиланде, я отдыхаю от своей работы.

Мой мир — мой бизнес. Все думают, что настоящие деньги — в нефти или металлах.

Устаревший взгляд. Настоящая власть сейчас — в цифрах, в коде, в той реальности, которую ты можешь создать из ничего.

«Хлебников Групп». Я основал её десять лет назад, когда все кругом крутили пальцем у виска.

Мои клиенты — крупные авиакомпании, которые доверили мне свою кибербезопасность, потому что меня считают крутым профессионалом в этом деле.

Точнее, самым крутым. Пока их пилоты ведут авиалайнеры через океаны, моя компания с командой программистов выстраивает цифровые крепости. Никаких уязвимостей. Никаких слабостей. Только абсолютный контроль.

Ежесекундно тысячи хакеров по всему миру пытаются взломать системы, похитить деньги, получить халявные билеты, выкрасть данные пассажиров, (а там, поверьте, есть много интересного, я, например, могу рассказать по билетам о человеке многое, сколько у него любовниц, каков уровень его дохода, болеет ли он чем-то серьёзным и всякое такое).

Кроме вышеуказанного, есть многотысячная армия хакеров, которые пробуют взломать системы авиакомпаний просто ради развлечения, чтобы загрузить в них вирус или просто устроить коллапс в каком-нибудь аэропорту.

А ещё есть борьба конкурирующих спецслужб разных государств, которые тоже желают нелегально иметь полную информацию о полётах граждан других стран.

Мне платят за то, чтобы я душил все описанные угрозы на корню.

За десять лет я добился очень многого. Я миллиардер и вхожу в списки «Форбс». Я осознаю, что не такой, как все. Многим в этой жизни не добиться и одного процента того, что сделал я.

Артём

После тренировки принимаю душ, арома-массаж, который в восемь рук делают четыре хорошеньких тайки.

Их пальчики умеют находить каждую мышцу, сухожилие и сустав, о которых даже и не подозреваешь, не попробовав этот массаж.

Тайки улыбаются и очень стараются.

Каждая из них надеется, что господин влюбится и увезёт её в прекрасный замок далеко-далеко.

Но господин не влюбится, я точно. Не одного поля ягоды.

Потом на машине в гостиницу.

Мой личный «Роллс-Ройс» бесшумно подкатывает к отелю «The Peninsula» в Бангкоке. Дверь открывается ещё до полной остановки.

Загорелый швейцар в безупречной ливрее замирает в поклоне, угол которого выверен с математической точностью — достаточно низко, чтобы продемонстрировать уважение, но не настолько, чтобы вызвать чувство неловкости.

По крайней мере, у них.

— Добро пожаловать, Кхун Артём, — его голос звучит как тёплый мёд.

Меня встречает не просто портье. Целая делегация. Менеджер отеля, его помощник и кто-то ещё, чью должность я даже не удосужился запомнить.

Все улыбаются. Все кланяются. Их улыбки — идеальный гибрид искренней радости и отточенного годами профессионализма. Тайцы — гении сервиса.

Они поняли простую истину: истинная роскошь не в золотых кранах, а в том, чтобы тебе никогда, ни на секунду, не пришлось о чём-то просить. Всё появляется раньше, чем успевает созреть мысль.

Персонал отеля относится ко мне, будто я их любимое чадо, желания которого должны беспрекословно исполняться.

Мой люкс занимает весь верхний этаж. Первое, что я делаю, подходя к панорамному окну, — распахиваю его.

В салон врывается влажное, густое, как суп, бангкокское тепло. Кондиционер грустит от обиды.

Я ненавижу искусственный климат. Я плачу за эти виды, за этот воздух, пусть он и пахнет выхлопами и рекой Чаопрайя.

Ко мне приставлен личный дворецкий. Его зовут Киттисак.

Сначала я не хотел, мне кажется, они должны быть у старых пердунов – английских аристократов. Я такой сервис себе не заказывал.

Но потом понял, что дворецкий — это даже прикольно.

В первый день я его прогнал, и он с вежливой улыбкой испарился, как утренняя дымка.

Но тут же появился, когда я понял, что оставил провод и зарядное устройство в машине по пути из аэропорта.

Я не знаю, как они это делают. Уверен, что в номере нет камер. Но они волшебным образом умеют читать мысли.

Я только чертыхнулся по поводу провода, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал я на английском. Но стук повторился.

— Да кто там, мать вашу!

Я распахнул дверь и вижу: на пороге стоит Киттисак.

Он трижды вежливо поклонился, протянул на вытянутых руках мой провод и адаптер и на безупречном английском произнёс:

— Ваш провод для ноутбука, сэр.

Я немного прибалдел и не догадался в тот раз оставить ему чаевых.

Но это не помешало ему быть моей тенью, решающей возникающие проблемы и задачи.

Он появляется ровно тогда, когда нужен, и растворяется в воздухе, когда его присутствие становится излишним.

Второе, что он сделал, когда я выходил на ужин, — преклонил колено, чтобы поправить складку на моих брюках.

Не полуприсел, а именно встал на колено. Я поначалу брезгливо поморщился. Всё-таки у нас в России немного по-другому смотрят на такое подобострастное обслуживание.

Теперь привык. Для них это не унижение. Это — «пхаккхи», глубокое уважение к гостю, почти что к божеству.

Они служат, как когда-то служили своему королю. А я, выходит, в этой игре на неделю стал их временным монархом.

Вечер. Я выхожу на террасу с бассейном, с которой открывается вид на горящие небоскрёбы.

На шезлонге уже лежит халат, стоит ящик с сигарами и термос с ледяным чаем улун.

Ничего не надо спрашивать. Киттисак уже изучил мои привычки за последние два дня лучше, чем мои личные ассистенты за пять лет.

Приносят обед. Девушка-официантка, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, ставит передо мной тарелку с омаром.

Она делает это, стоя на коленях у низкого столика. Её движения грациозны и полны какого-то священного трепета.

Она не подаёт еду. Она совершает ритуал. Через некоторое время девушка удаляется, наклоняясь ко мне.

Я смотрю на этого омара. Это омар «Термидор», его подают в лучших рыбных ресторанах. Он идеален. Запечён в сыре и полит сливочно-трюфельным соусом.

Но меня он не радует.

В этом вся проблема. Эта идеальная, вылизанная до блеска роскошь… она ничего не стоит.

Потому что за ней нет ничего настоящего. Эти улыбки — часть сервиса.

Эта еда — просто способ продемонстрировать статус. Эти люди на коленях — исполняют свою работу.

Я отодвигаю тарелку. Омар так и останется нетронутым.

— Заберите, — говорю я Киттисаку.

Он появляется, как джинн. Никаких вопросов «Вам не понравилось?». Только лёгкий кивок.

— Принести что-то другое, Кхун Артём?

— Нет. Просто уберите.

Он бесшумно исчезает вместе с омаром. Я остаюсь один с видом на ночной Бангкок.

И чувствую лишь одну — сокрушительную, оглушающую скуку. Роскошь имеет два недостатка: к ней быстро привыкаешь, и она быстро надоедает.

Вот она, цена этой стерильной, купленной роскоши. Полная, абсолютная пустота.

Именно в этот момент звонит телефон. Звонит моя сестра. Мы с ней сироты. У нас кроме друг друга никого нет.

— Привет, Тём! — слышу её возбуждённый голос.

— Привет, сестрёнка, как ты там?

— Мне кажется, я совсем протухла.

— Да брось, всё у тебя нормально.

— Ты не поверишь…

— Что такое?

— Я скучаю по тем временам, когда мы с тобой были нищими студентами и у нас совсем не было денег.

— Знаешь, я тоже иногда испытываю ностальгию…

— А помнишь, как мы с тобой украли батон и бутылку молока.

— Конечно, ты прятала молоко, а я — батон.

— И нас поймали на выходе. Мне кажется, ты с тех пор всё время ищешь уязвимости в системах безопасности.

— Может быть.

— Знаешь, мне надоело сидеть и ничего не делать, это скучно, я возвращаюсь на работу.

— На работу? На хрен тебе это надо? Успокойся! А как же твои смешанные единоборства, Пушкин?

— Да, на работу. Снова пойду инструктором во Внуково-1 в «Эр-Эр Джет», готовить вам стюардессок. Бойцовский клуб, Пушкина и обучение вполне можно совмещать...

Артём

Наша с сестрой история настолько невероятна, что иногда я думаю найти какого-нибудь писателя или сценариста и экранизировать её.

В детстве я ходил на самбо, а Джекки — на скрипку. Кстати, я и мои друзья лет с десяти её называем Жекой.

Поначалу Жека любила музыку и ненавидела борьбу. Потм вышло ровно наоборот.

Так вышло, что её занятия заканчивались как раз перед моими.

Ключ у нас был один на двоих, и мы ходили на пару. Получался такой «семейный абонемент»: сначала её музыка, потом сразу — мой спорт.

Так что бедной сестрёнке приходилось коротать час, сидя в зале на скамеечке с кейсом от скрипки, пока мы, пацаны в самбовках, боролись и отрабатывали приёмы на ковре.

А она морщилась, наблюдая за нашими тренировками.

Представляете картину? Я её понимаю, кому понравится целый час сидеть на скамеечке и нюхать потные мальчишечьи тела и самбовки.

Сначала она всё это терпеть не могла. Но по мере взросления приоритеты поменялись. Она стала ненавидеть скрипку и полюбила самбо.

Видимо, потому что лет с пятнадцати жилистые плечистые парни стали интересовать её больше, чем дохленькие скрипачи в очках.

Жека хорошо знала теорию, так как много лет наблюдала за мной и моими друзьями.

Часто участвовала в обсуждении схваток на турнирах.

Мне кажется, что у Паганини, чей портрет висел в классе скрипки, каждый раз скатывалась скупая мужская слеза, когда сестрёнка приходила в музыкалку.

Она отдалялась от его гения с каждым днём всё дальше и дальше.

Музыка теряла скрипачку Хлебникову. Окончательный и бесповоротный разрыв произошёл, когда ей было лет шестнадцать.

Наш тренер уехал на соревнования, все старшие ребята были заняты, и ей поручили показать разминку и азы самбо новичкам.

И что вы думаете? Моя сестра, отложив в сторону скрипку, сама того не ожидая, лихо провела серию молниеносных бросков через бедро.

Все шокированные новички лежали штабелем на борцовском ковре. Обалдели не только они, но и более опытные самбисты.

Попросили Джекки повторить. Та сделала это с удовольствием, не только с новичками, но и с бывалыми.

Она делала это самозабвенно, с долей ярости.

Потом уже в более старшем возрасте она призналась, что самбо ей стало нравиться потом, что броски и возня позволяли и пообниматься с симпатичными накачанными парнями.

Так в ней проснулась любовь к самбо.

Так что её карьера бойца началась не с жажды побед, а с девичьего любопытства.

***

Жека взрослела, забросила совсем музыку, тренировалась и неожиданно влюбилась. Она по уши втюрилась в ботаника.

У Джекки вспыхнули чувства к студенту-филологу, высокому и тощему, как щепка.

Звали его, кажется, Олегом. Да. Именно так, потому что я его прозвал Тощим Олегом, вместо Вещего, о котором тот беспрестанно тараторил Жеке, а она, собственно, мне.

Я пару раз встречался с ним, чтобы посмотреть на него и дать понять, что мою сестру нельзя обижать и разбивать ей сердце. Ну а что касается большего…

Он сам всё понял с первой минуты общения со мной и держал дальнюю дистанцию, чем ужасно бесил Жеку.

Он был из тех, кто говорил цветасто и непонятно.

Носил бархатный пиджак и вечно цитировал классиков. Для Джекки, которая до этого общалась в основном с нами, борцами, он казался возвышенным существом с другой планеты.

И вот однажды, после одной из их прогулок, Джекки пришла домой расстроенная до чертиков.

Я уточнил, не обидел ли её кто-то, но она сообщила, что призналась в любви Олегу, а тот её почти отверг.

— Как это почти?

— Олег сказал, что полюбит меня по-настоящему только тогда, когда я выучу всего Пушкина наизусть!

— За чем же дело стало?

— Это невозможно, выучить всего Пушкина наизусть!

— Для любви нет преград, впрочем, я тоже считаю, что он тебе мозги пудрит.

— Нет, ты что! Он не такой!

За ней пытались ухаживать вполне нормальные, на мой взгляд, ребята. Но она всех отшивала.

И она действительно засела за стихи. Мне кажется, что на том свете Александр Сергеевич пару раз крутанулся по её воле и из-за её проклятий.

Но она уже горела Пушкиным, поэзией и Тощим Олегом. Скрипка была заброшена окончательно. Вечерами вместо гамм она бормотала: «Мороз и солнце; день чудесный!» и «Я помню чудное мгновенье…».

Прошёл год. Она и впрямь выучила почти всего Пушкина. А Олег к тому времени уже водил за ручку первокурсницу с лингвистического.

Я помню, как нашёл Жеку в зале в день, когда она это увидела.

Она не плакала. Она просто сидела, безразлично глядя в окно, а на коленях у неё лежал потрёпанный том.

— Всё, Тём, я больше не буду учить Пушкина, — сказала она тихо, —

У меня аж кровь к глазам подступила.

— Щас я его найду и все сонеты с ребрами пересчитаю, — зарычал я.

Но она меня остановила.

Одним взглядом.

— Не надо. Я и сама могу ему и рёбра, и зубы пересчитать. Но я не буду.

— Это почему ещё?! — не унимался я.

— Потому что я его до сих пор люблю, — призналась она, и голос у неё дрогнул.

Странный народ эти женщины. Нормальных от себя отталкивают, а страдают по козлам.

Правда, со временем я понял, что этот Олег поступил… порядочно.

Он не стал тянуть, обманывать, а нашёл такой изящный и в то же время дурацкий способ «слить» малолетку. От этого даже есть польза. У Жеки феноменальная память и полное собрание сочинений в голове.

Теперь она может цитировать Пушкина к месту и не к месту, и это, признаться, чертовски впечатляет некоторых моих знакомых.

Артём

Потом мы учились в высших учебных заведениях. Я отслужил в армии и вернулся.

Джекки совмещала любовь к спорту, музыке и поэзии, не забывая при этом увлекаться парнями.

К тому времени я уже занялся бизнесом. Поначалу я пытался создать антивирус по типу Касперского. Стал немного зарабатывать.

У нас с Жекой появились небольшие деньги. Мы как-то жили.

Жека закончила лингвистический и решила посвятить свою жизнь пушкинистике, она считала, что Пушкин не просто написал про Емельяна Пугачёва, а искал его несметную казну – клад.

И почти нашёл, только смерть на дуэли не дала найти клад и избавиться от нужды.

Пушкиным двигала нужда, Жекой двигала любовь к Пушкину.

***

Дело пошло в гору и быстро росло, принося шестизначные доходы в валюте.

Я старался помогать сестре, финансируя её проекты, мог позволить баловаться этими поисками сокровищ.

Но через пару лет она сама признала их бесперспективность.

В своих поисках Пушкина-Пугачёва Джекки вступила в период, который я называю «эзотерическим дурманом».

Моя сестра, всегда такая трезвомыслящая, вдруг увлеклась духовными поисками.

И, как это часто бывает, поиски привели её прямиком в секту «Лотос Истины» где-то в предместьях Москвы.

Там она и встретила своего «гуру» Игнатия.

Он говорил вкрадчивым басом, носил белые одеяния и имел гипнотический взгляд.

Для Джекки, чьё сердце всё ещё болело от филологического угара, он казался воплощением мудрости и спокойствия.

Она бросилась искать «новое видение мира» и, как сама считала, вполне преуспела в этом.

Не сказав никому, она выскочила за него замуж. Так она сменила фамилию с Хлебникова на Воробьёву.

А через пару месяцев выяснилось, что «гуру» Игнатий – на самом деле брачный аферист Йицхак Воробьёв, а его главная цель – не просветление души и сознания Джекки, а кошелёк её брата (то есть мой).

Осознав это, Джекки попыталась уйти. Но её «возлюбленный» оказался весьма предусмотрительным: он вывез её на уединённый островок у побережья Испании, принадлежавший секте, под предлогом «супружеского ретрита».

Фактически, она оказалась в плену в золотой клетке.

Но Йицхак-Игнатий просчитался. Он плохо знал Жаклин-Джекки-Жеку., которая стала универсальным бойцом. Сковать волю моей сестры – задача невыполнимая.

Пока «гуру» медитировал и искал способы добраться до её и моих денег, Джекки разрабатывала план побега. Мне она ничего не сказала, хотя мы регулярно общались по телефону и в мессенжерах. Жека не хотела «грузить» меня своими проблемами.

И начала разрабатывать план побега сама. На острове жили и другие адепты секты, но Жека пользовалась особыми привелегиями, как жена Игнатия. Она могла спокойно уединяться и запрещала ее беспокоить, в дни когда Йицхак-Игнатий бывал в отъезде.

Из бамбуковых шестов, парусины и двигателя от водного скутера она смастерила… мото-дельтаплан, пользуясь инструкциями в соцсетях и видеохостингах.

Это такой летательный аппарат с треугольным крылом над головой и пропеллером за спиной.

Конечно, её дельтаплан не был образцом авиационного дизайна, но, как оказалось, устройство было вполне пригодно для перелётов.

Она тайно испытала свою машину. Испытания прошли успешно.

В назначенный день, когда её «супруг» был в отъезде, она выкатила своё творение на самый высокий утёс, завела движок, разбежалась и прыгнула в море.

Двигатель зачихал, парусина затрещала, но дельтаплан полетел! Прямо в сторону материковой Испании.

План побега был почти идеальным.

Но Вселенная, как известно, обладает особым чувством юмора.

Всё шло хорошо, до одного момента.

Уже виднелась Испания, страна фламенко и корриды, как вдруг на снижении, когда до берега оставалось совсем чуть-чуть, она на полной скорости сбивает тараном ни в чём не повинную чайку, летевшую навстречу.

Птица попала прямо в лицо.

Столкновение было эпичным. Почти беззвучный глухой хлопок, чайка мгновенно превращается то ли в лепёшку, то ли в шар из разлетающихся перьев.

Что называется, птицу разнесло в пух и в прах в буквальном смысле.

А Жаклин на дельтаплане с диким ревом ушла в крутое пике.

За этим зрелищем, как потом выяснилось, с интересом наблюдала команда испанских контрабандистов с борта своего катера.

Они-то и выловили мою сестру в ласковых водах Средиземного моря, после того как она, отчаянно ругаясь матом на великом и могучем, шлёпнулась в воду.

Она оказалась без сознания, и её доставили в госпиталь.

Нет-нет, она не потеряла свой глаз при столкновении с несчастным пернатым.

Она вообще его не потеряла, но когда она пришла в себя, то объявила врачам, что она обрела способность видеть мир по-особенному, затребовала повязку, чтобы сохранить этот дар.

Мне позвонили, уже к вечеру я был в её больничной палате. К её просьбе про чёрную кожаную повязку я отнёсся спокойно.

Чудо, что она осталась цела, плюхнувшись с такой высоты в воду.

Тут могло быть и мелкое сотрясение мозга от удара, которое не обнаружили врачи, и переохлаждение, и эмоциональный стресс.

Но я точно помню, что она предсказала, что я займусь авиационной безопасностью и стану миллиардером.

Ещё я пообещал ей, что если она попросит, то я приму её на работу в авиацию.

Естественно, об авиации я тогда даже не помышлял. В первый же вечер я послал людей на остров к Игнатию, но секта, узнав о побеге успела свалить в полном составе.

Я еще долго искал Йицхака Воробьева, но тот как сквозь землю провалился. Может быть его нашли другие братья или отцы. А может надолго залег на дно, опасаясь последствий.

В Москве при помощи юристов мы расторгли брак признав его недейтвительным, на случай если «гуру» посмеет когда-нибудь явится.

Хотя это вряд ли. Думаю, он догадывается, что я ему, как минимум, откручу яйца.

Что же касается «предсказаний» сестренкки, то прошли годы, я теперь тот, кто я есть.

Джекки успела немного поработать в одной из моих компаний, которая сдаёт бизнес-джеты в аренду. Уйти из неё.

Теперь она хочет вернуться на работу.

До сих пор не знаю, совпадение это или нет. Но она единственный человек в мире, кому я не могу отказать в просьбе.

Вика

А дальше я вижу, как Джекки врезается прямиком в огромный красный чемодан, за которой замерли в ступоре сотрудники и пассажиры.

Сбивает багажную тележку. Она с грохотом опрокидывается. От которого все люди в терминале, кроме меня, втягивают головы в плечи.

Затем из телеги один за другим вываливаются дизайнерские чемоданы, коробки. А в конце — сумка с клюшками для гольфа.

На самом деле всё происходит за секунду.

В самом конце Джекки заканчивает эффектно кувыркаться среди этой груды багажа и замирает в позе покойника прямо на полу, со сложенными руками. Не хватает только свечки.

В терминале наступает тишина, какая, наверно, бывает только в безвоздушном пространстве в открытом космосе.

Рот проходящей мимо стюардессы открыт так широко, что в него может совершить посадку целый «Боинг-747».

Её спутник-пилот беззвучно шевелит губами, в глазах застыл ужас.

Джекки делает вид, что всё так и задумано, и, не меняя выражения лица, изрекает на весь зал хриплым, но полным достоинства голосом:

— Всё нормально! Учебная тревога! Отработка оказания первой медицинской помощи в условиях, максимально приближённых к боевым!

Она даже пытается сделать рукой жест «всё под контролем».

Надо спасать ситуацию. Честь и достоинство моего куратора под угрозой.

Какая-то часть сознания командует: «Действуй!»

Я подскакиваю к ней, как ошпаренная.

— Пожалуйста, расступитесь! Дайте человеку воздух! — мой голос звучит так пронзительно, что несколько человек вздрагивают и инстинктивно пропускают меня.

Я присаживаюсь перед Джекки на одно колено, как настоящий рыцарь перед раненым сюзереном, и хватаю её за запястье.

Измеряю пульс. Как ни странно, самый обычный.

Джекки всё ещё лежит, смотрит в потолок и театрально постанывает.

— Среди присутствующих есть врач? — почти кричу я, озираясь по сторонам, — срочно нужен врач!

Толпа расступается, и к нам пробивается низенький плотный мужчина в очках, с дипломатом и блестящей лысиной.

— Я врач, — говорит каким-то тонким фальцетом, не особо внушающим доверие.

Джекки молчит. Я надеялась на неё, похоже, что она надеется на меня.

Я понимаю, что нужно доиграть «спектакль», и спрашиваю:

— Скажите, доктор, какая у вас специализация?

Он поправляет очки и с невозмутимостью, и где-то даже с гордостью, с какой сообщил бы прогноз погоды, отвечает:

— Я проктолог. Какое это имеет значение? Сейчас мы осмотрим больную.

Слово «осмотрим» производит неожиданный эффект.

Я замираю с открытым ртом, всё ещё сжимая запястье Джекки, чей пульс внезапно взлетает до сотни, а потом вслед за пульсом, словно от удара разрядом тока, взлетает сама Джекки.

Джекки вскакивает на ноги с энергией, которой позавидовал бы стартовый ускоритель «Шаттла».

— Нет! Отбой! Мы сами справимся! — рявкает она так, что вздрагивает даже проктолог.

Похоже, это её успокаивает, и она более спокойным голосом сообщает:

— Учебная тревога отменяется! Стажёр прекрасно справилась с заданием. Прошу всех разойтись, ситуация под контролем. Всем спасибо!

Она хватает меня за руку и тащит меня прочь от места происшествия, оставляя за спиной море ошалевших лиц, разбросанный багаж и растерянного врача-проктолога, который, кажется, уже жалеет, что ввязался в эту авантюру.

Она и не думает наводить порядок или извиняться. Через плечо вижу, как сотрудники терминала безропотно ставят чемоданы обратно на тележку.

Ого, похоже, она тут большая шишка.

Я иду за ней в её дурацких кедах, понимаю одно: скучно с этой женщиной точно не будет.

И, кажется, я только что сдала свой первый, самый неожиданный экзамен на находчивость.

— Как вы себя чувствуете? — шепчу я.

— Успокойтесь и прекратите панику! Паника — удел слабых! — шипит она, и её единственный глаз пылает яростью, — со мной всё в порядке. Это был… неожиданный тест на вашу реакцию. Вы справились. На троечку, но справились.

— Но завтра, — её взгляд падает на мои ноги в её дурацких кедах, — вы приходите в нормальной обуви. Это приказ, а не предложение.

Ни хрена себе, на троечку! Я, можно сказать, спасла её от позора, но быстро отвечаю:

— Согласна, — понимая, что спорить бесполезно.

— Ну вот и отлично.

Она идёт и немного покачивается на каблуках. А вот сейчас я переживаю.

Надо меняться обувью обратно, а то она ещё раз ненароком навернётся, тут уже точно проктологом не обойдёшься.

Целый травматолог понадобится.

Думаю, как и когда ей лучше предложить обмен, но тут она сама останавливается и говорит:

— Возвращайте в зад мои кеды и забирайте свои колодки!

Сердце наполняется радостью:

— Так мы сейчас начнём изучать «88 сокровенных желаний наших пассажиров»?

— Начнём, начнём… — слышу её ворчание, — вот, к примеру, пункт тридцать семь… Молодая женщина-пассажир боится летать. Просит взять её за руку и рассказать сказку. Какую предложите? Какая ваша любимая?

Я чувствую, что это ловушка, но мой мозг, перегруженный свалившимися с утра потрясениями, выдаёт первое, что приходит в голову.

— Не знаю… Наверное, «Золушка».

Джекки закатывает свой единственный глаз так выразительно, будто пытается увидеть собственный затылок.

— Какая «Золушка»? Это готовый триггер к истерике! Для такой пассажирки хуже только инструктаж по безопасности. Это самая «успокаивающая» сказка на свете: «В случае разгерметизации наденьте маску сначала на себя...» Вот это по-нашему, без лишних нервотрёпок отправляем такую пассажирку в обморок. Почему не подходит «Золушка»?

— Я не знаю, если честно.

— Элементарно, Ватсон! Большинство из подобных пассажирок – содержанки. Из грязи в подружки князя. Вы хотите намекнуть об их ничтожности?

Я в растерянности.

— Тогда ждите гадостей! Ещё варианты?

— Ну не знаю, «Теремок»?

— Уже теплее. Но лучше всего — «Репку»!

— Вы серьёзно? «Репку»?

— Конечно! Коллективное выживание в ограниченном пространстве, сложная социальная иерархия и победа в результате работы команды. Вы же не будете отрицать, что экипаж — это команда?

— Нет, не буду.

— И вы его член. Ну, в хорошем смысле.

Мы подошли к турникету с охранником, который косится на нас при этих словах.

— Да, я так и поняла, — отвечаю я.

— Давайте ваш пропуск, пойдём на лётное поле изучать устройство бизнес-джета. Это со мной, Анатолий, — Джекки по-панибратски со шлепком пожимает тому руку, как старому знакомому.

— Вытащите, пожалуйста, все металлические предметы и пройдите через рамку металлодетектора…

Я вытаскиваю, прохожу, но начинаю звенеть.

— Ключи, зажигалки, ювелирные украшения, — охранник лениво зевает.

Ничего не понимаю, снимаю с шеи тоненькую цепочку с крестиком, который раньше никогда и нигде не звенел.

Ситуация повторяется. Тут что-то не так. Я иду на третий заход.

Рамка снова верещит как ненормальная. Джекки стоит, сложив руки, и ждёт, надменно опустив глаза.

Охранник хмурится. Он заинтригован и оценивающим взглядом обводит мою фигуру.

— Давайте ещё раз, и не надо мне говорить про «железную волю» — эта шутка устарела уже лет так двадцать назад. Придумайте что-нибудь поинтереснее.

Что у меня может быть железным? Ха! Пожалуйста! У меня железная решимость пройти эту чёртову рамку. Всё потому, что у меня железная хватка и я не упущу шанса попасть на эту работу.

Если она сейчас снова зазвенит, то я разнесу её железным кулаком, и мне за это ничего не будет, потому что у меня железное алиби, а самое главное — железные нервы!

Как тебе такое Илон-секьюрити-Маск?

Делаю шаг. Пронзительный, истеричный звон разрывает тишину терминала.

Да что за хрень!

Джекки строго смотрит на охранника, тот вытягивается по стойке смирно. Видно, что он её побаивается.

Я отступаю. Охранник смотрит на Джекки, ожидая одобрения, потом почти ласково обращается ко мне.

— Всё из карманов выложили? Может, есть ещё украшения?

Я уже готова вывернуть карманы наизнанку, но тут мои пальцы нащупывают в дýльке, в волосах, что-то чужеродное.

Не костяная заколка, которую я ношу каждый день. Что-то другое. Я осторожно вытягиваю из своей причёски короткую, изящную позолоченную спицу с крошечным жемчужным шариком на конце.

Джекки Воробьева, наблюдающая за этим спектаклем, вдруг излучает сияние. Да, именно так — её единственный глаз буквально начинает светиться, а уголки рта ползут вверх в подобии улыбки.

— Ну наконец-то! — говорит она своим хриплым голосом, который сейчас звучит почти нежно, — Это мой подарок. За то, что ты помогла и не растерялась. Вообще-то, ты молодец, Вика. Соображаешь быстро. С тебя выйдет толк.

Ни хрена себе, я удостоилась похвалы? Переглядываюсь с охранником. Он сам обалдел и стоит с выпученными от удивления глазами.

Видимо, никто и никогда не слышал от Джекки Воробьёвой комплимента, ведь он дрожит как гитарная струна, только от одного её взгляда в его сторону.

— Носи. Это теперь твой талисман. И урок одновременно. Будь предельно внимана и осторожна. Негодяи всех мастей так и норовят всучить стюардессам всякие штуки. Когда у тебя появилась эта спица в волосах?

Боже, и вправду, когда она сумела незаметно просунуть спицу в дýльку?

Я вспомнила, что перед тем, как Джекки поднялась и потащила меня, она стянула волосы резинкой.

— Когда мы убегали от проктолога?

Глаза охранника описывают круг.

— Именно! Умничка! Я сделаю из тебя стюардессу! Пошли!

Мы покидаем зону досмотра персонала и двигаемся по направлению к выходу на взлётное поле.

— Семьдесят девятый пункт твоего любимого сборника про капризы богатых говнюков. Посадка завершена, пассажиры в салоне. Кто-то из VIP перевозит собачку. Скажем, шпица, которому перед полётом нужно срочно сделать пи-пи.

Пока мы идём, она на ходу продолжает обучение.

— Пассажиры просят выйти из самолёта, чтобы выгулять собаку — по правилам авиационной безопасности им запрещено выходить на лётное поле. Ты выходишь со шпицем, он срывается с поводка, убегает, испугавшись рёва двигателей…

Джекки делает драматическую паузу:

— Твои действия, звезда? Побежишь за собакой? Пассажир, скажем ммм, какой-нибудь шейх и шпиц, ну сама понимаешь, очень дорог.

— Я не стану бежать за ним по лётному полю — это смертельно опасно. Первое: я немедленно свяжусь по рации с диспетчерской службой аэропорта и сообщу точное место и причину ЧП. Второе: запрошу помощь командира корабля. Третье: если шпиц подбежит близко, я присяду и предложу ему лакомство, не делая резких движений.

— Понятно. Ответ неверный. Может, я в тебе ошибалась, и ты не такая уж и молодец.

Джекки останавливается и медленно обводит меня взглядом с ног до головы, и её единственный глаз снова сужается.

— Запомни раз и навсегда. Твоя работа — не выгуливать. Твоя работа — предвидеть. Ты должна знать всё о пассажире и их домашнем питомце заранее! Породу, пол, вес, возраст. Какую еду ест, куда и как какает, чем болел. Какие есть риски и проблемы. Расшибись в лепёшку, но купи заранее нужный кошачий или собачий наполнитель, вкусняшки, нужный корм или закажи привычную кашу.

— Адеерстэнд?

— Да, поняла, но деньги…

— Деньги на это у компании всегда есть. Нет стюардесс с мозгами. А на поле с животными выходить нельзя от слова совсем. Даже если пассажир требует. Делай что хочешь, хоть присядку танцуй, но убеди пассажира, что правила безопасности придуманы в первую очередь для его блага.

Я машинально опускаю взгляд на свои шпильки и на секунду представляю, как бы я смотрелась в них... танцующая присядку перед пассажирами в салоне.

Джекки моментально ловит мой взгляд.

— Вот-вот, — её губы растягиваются в подобии улыбки, — именно поэтому завтра ты придёшь в кедах или кроссовках.

Мы поднимаемся по короткому трапу бизнес-джета.

Джекки плавным движением приглашает меня внутрь, и я впервые вступаю на борт.

Воздух здесь иной — плотный, насыщенный ароматом выделанной кожи, полированного дерева и отличного кофе.

На мгновение я замираю на пороге, ощущая, как сковывающая робость смешивается с благоговейным трепетом.

— Проходи, не задерживайся, — её низкий, хрипловатый голос выводит меня из оцепенения, — Это рабочее пространство. Изучи его, как свои пять пальцев.

Потолок салона оказывается неожиданно низким, заставляя инстинктивно сгорбиться даже меня, не самую высокую. Он обит мягкой тканью приглушённого бежевого оттенка.

— Слева — основная зона, — Джекки указывает на два роскошных кресла из мягчайшей кожи, установленные друг напротив друга, — Здесь проходят встречи и подаются основные блюда. Обрати внимание — кресла поворотные. Пассажир может развернуться в любой момент. Твоя задача — предугадать его движение.

Мы перемещаемся дальше. Справа располагается компактная, но невероятно технологичная кухня-буфет.

Всё здесь блестит под мягкой подсветкой: встроенная кофемашина, миниатюрная духовка, холодильник и стойка из тёмного матового металла.

— Камбуз, ну то есть кухня, — говорит она, используя профессиональный жаргон и проводя рукой по столешнице, — Здесь всё должно быть под рукой. Каждый сантиметр на счету. Точность и аккуратность — твои главные союзники.

Далее следует просторный угловой диван, обтянутый тканью глубокого синего цвета.

— Зона отдыха. Неформальные беседы, чтение. Диван раскладывается в спальное место, если полёт длительный.

В самом хвосте самолёта я замечаю затянутую тяжелой портьерой нишу. Джекки отодвигает ткань, открывая небольшое, но оформленное с безупречным вкусом помещение.

— Спальная зона. Полная приватность. — В её голосе звучит официальная нотка, — Постельное бельё — только сатин или шёлк высшей пробы. Меняется после каждого сна. Не полёта, а сна. Понятно?

Я киваю.

И затем она указывает на небольшую дверь в глубине.

— А это — санузел. И главная его особенность… — она открывает дверь, и я вижу не только изящную раковину и туалет, но и компактную душевую кабину с дверцей из матового стекла.

— Ни фига себе…

— Да, здесь есть душ. Только для пассажиров! Вода строго лимитирована. Максимум — пять-семь минут. Информируй пассажиров об этом. Всегда.

Последним её жестом становится указание на неприметный шкафчик у входа.

— А здесь хранится ручная кладь. В полёте она недоступна. Никаких сумок в салоне — только безупречный порядок.

Она отступает на шаг, давая мне время осмотреться. Я медленно поворачиваюсь, впитывая каждую деталь этого летающего микромира.

Здесь моему взору открывается не просто самолёт, а тщательно выверенная среда, созданная для комфорта, работы и уединения тех, кто привык получать лучшее.

Я медленно поворачиваюсь, впитывая каждую деталь этого летающего микромира. В салоне приятная тишина, лишь едва слышно гудит вентиляция.

Внезапно резкий звонок разрывает тишину. Джекки, не отрывая от меня своего единственного глаза, подносит телефон к уху.

— Да, — её голос — ледяная глыба. Слушает не более десяти секунд. — Да. Конечно есть. Без проблем. Поняла.

Она опускает руку с телефоном. Её взгляд, острый и оценивающий, буквально впивается в меня, она что-то затевает. По моей спине пробегает холодок.

— Загранпаспорт с тобой? — выстреливает она неожиданным вопросом.

Я замираю на месте, пытаясь понять её логику.

— Он… всегда со мной, но зачем?

— Летишь на Майорку.

— Когда?

— Через час.

— Но я не готова…

— Не болтай ерунду. Ты почти готова.