Судьба генерала Дракона

Лесное озеро чернело тёмным и неподвижным пятном посреди желто-зеленой осенней тайги. Если запустить квадрокоптер и посмотреть на экране – озеро выглядит словно старое, потемневшее зеркало, в которое давно никто не смотрел. Зеркало – что висит на стенах, внутри опустевших деревенских домов, забытых в бескрайних просторах России. Поздняя осень, словно смерть, посетившая те избы, и не найдя больше жизни, коснулась земли своими ледяными пальцами утренников и выжгла всё по её разумению лишнее: травы и кустарники почернели, лесные цветы и березы пожухли от ее холодного прикосновения. Лиственницы стояли голые, задрав вверх свои ветки, словно крысиные хвосты. Рыжие иголки толстым слоем устилали землю, а влажный ветер дневной кратковременной оттепели, гулявший между стволами высоких сосен, нёс холодный запах прелой хвои и коры, предвещая скорое наступление зимы. 

У самой воды, на небольшой поляне, притулилась сторожка — низкая, потемневшая от времени, с дощатой крышей и жестяной трубой, из которой сейчас лениво поднимался дым. Рядом, под старыми елями, стояли машины туристов-охотников: ржавая «Буханка», потрёпанная «Нива» грязно желтого цвета, «Шишига» - кунг, и древний «УАЗик» с треснувшим лобовым стеклом, и штопанным брезентом, который, кажется, помнил ещё поездки на бандитские «стрелки» в ранних девяностых. Чуть в стороне тарахтел старый советский армейский бензогенератор, выпуская сизые выхлопы от бензиново-масляной смеси. От него тянулся чёрный провод к сторожке — единственный источник электричества в радиусе сотен километров.

Внутри было тесно и душно. Пахло мокрой шерстью, машинным маслом, жареным салом и хорошей, «правильной» водкой. Буржуйка в углу раскалилась до малинового света, отбрасывая сквозь приоткрытую дверцу дрожащие тени на бревенчатые стены. Над столом висела одинокая лампочка без абажура — светила неровно, то вспыхивая ярче, то почти угасая, словно доживая последние часы. В углу, на столике, на зарядке лежали всяческие гаджеты – смартфоны, ноутбук, пара камер Sony, коптер и пауэрбанки.

За столом сидели восемь человек. Николай Степаныч – пожилой мужчина, сухой, жилистый, с лицом, будто вырезанным из сухой лиственницы. На нём был старый «фуфайковидный» китель времён, когда ещё было принято говорить «товарищ». Глаза — светло-серые, почти выцветшие — смотрели спокойно, но в них всегда оставалось что-то такое, отчего молодые туристы, джиперы и блогеры невольно переставали дурачиться и вели себя серьезнее.

Напротив него Лёха с женой Ирой — самый громкий и самый шубутной — уже разлил по третьей. Рядом Серега с Наташкой, широкий в плечах, с бородой, в которой застряли крошки от салата оливье. Андрюха молча жевал хлеб с салом, поглядывая на старика исподлобья. Его жена Света готовила закуску. Ванька, самый тихий, и самый молодой сидел ближе к буржуйке и всё время грел руки — пальцы у него постоянно мёрзли, даже когда остальные уже расстёгивали воротники.

— Николай Степаныч, — начал Лёха, со странной улыбкой, пододвигая к старику гранёный стакан, и наливая в него водку до краёв, — расскажи про генерала Дракона. Очень интересная история!

Старик медленно, опасаясь пролить, повертел стакан в пальцах. Прозрачная жидкость качнулась, поймав свет лампочки и радугой отразилась в гранях.

— Ну ребята, уж сто раз вам рассказывал! —тихо сказал он, не поднимая глаз. — Да и негожая это история…

— Нам рассказывал, а жёны наши еще не слышали, и Ванька с нами в первый раз, тоже не слышал этого рассказа — вмешался Серега.

— Да-да! — заинтригованно поддакнула Наташка. Мне муж еще позапрошлой осенью про это пытался рассказать. Мол, есть одна история… про полигон, про женщину какую-то странную. И про «генерала». Но мой Сережа еще тот «рассказчик», сам знаешь… — Я так толком и не поняла ничего.

Андрюха хмыкнул, проглотил кусок сала.

— Может, и не генерал вовсе. Может, кличка такая. Был у нас в селе такой «генерал» - как нажрется – так командовать на улицу выходит, пока какой-нибудь мужик не подрихтует флягу ему.

Друзья засмеялись, вспомнив «генерала», о котором упомянул Андрюха.

— Да ну вас! — махнул рукой Леха. — вспомните тоже! — что было – то было...

Воцарилась неловкая тишина. Николай Степаныч долго молчал. За стеной завывал ветер, где-то далеко в лесу тявкнула лисица — коротко, жалобно. Буржуйка трещала, выбрасывая искры через приоткрытую дверцу. Ванька подкидывал сушину.

Лёха не выдержал:

— Николай Степаныч… мы ж не чужие. Сколько раз вместе белку гоняли, сколько раз из болота вытаскивали друг друга. Крайний раз расскажешь — и всё. Больше не будем приставать. Честно. Все свидетели!

Старик наконец поднял взгляд. Посмотрел на каждого по очереди — медленно, будто взвешивал.

— Хорошо. Но крайний раз рассказываю. Понятно? Больше никогда и никому не буду рассказывать.

Николай вздохнул, почти неслышно начал:

— Поздняя осень была, как у нас сейчас — сказал он вдруг, и голос у него прозвучал как-то ниже, чем обычно. — На старом полигоне, западного военного округа, под Ленинградом. Полигон этот огромный, меж Финским заливом и Ладожским озером находится. Учения тогда только закончились. Хрень какую-то мощную взрывали, на подобие той, что на Раковом озере испытывали. Когда озеро исчезло одним махом… слыхали может. Дак вот, и в этот раз похожую хрень привезли, и взорвали. Начальнички из Москвы приехали – офицеры всякие, генералы… Техники нагнали, солдат – срочников из разных областей...

Друзья разом затихли. Даже Лёха перестал ёрзать. Лампочка мигнула, на мгновение погрузив стол в полумрак, а потом снова загорелась.

Николай Степаныч взял стакан, выпил залпом, не морщась, поставил на стол с тихим стуком.

— Ладно, — произнёс он. — Раз уж прицепились… Расскажу.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то поверх голов, туда, где за бревенчатой стеной, холодная свинцовая рябь покрывала чёрное озеро и стояла бесконечная тайга.

— Только не перебивайте. И не спрашивайте, пока не закончу. Потому что история эта… она не из весёлых. И не из тех, что в пьяных компаниях друг-дружке «по приколу» рассказывают. — Понятно?

Все молча кивнули.

Старик ещё раз посмотрел на них — долго, внимательно.

А потом начал.

Служил я, значит, срочную в 1989 году, в Ленинградской области. Денщиком-водителем у одного генерала. Кличка у него была «Дракон». И не зря. Пил он, как не в себя — каждый божий день, к вечеру уже вусмерть. Перегаром от него за версту несло, аж глаза резало. А как напьётся — сразу в драку лезет. Руки длинные, кулаки как кувалды, и абсолютно наплевать, кто перед ним: майор, полковник или вообще гражданский. Слухи ходили, что он однажды в Москве большого начальника до смерти замудохал. Тот, говорят, после банкета в ресторане что-то не то сказал, ну Дракон и не сдержался. Прокуратура приезжала, разбиралась… Свидетели вдруг все разом онемели или в длительную командировку уехали. Отмазали его по-тихому. Но выговор в личное дело всё-таки влепили, и сослали его подальше от столицы, где людей поменьше — командовать огромным полигоном ЗВО, на Карельском перешейке. Там глушь, озёра, леса да болота непроходимые. Идеальное место для такого персонажа.

Вот туда меня и приставили, к генералу, водителем служить. УАЗик мне выдали, новенький, и я стал, считай, его личным водителем. Сидишь за рулём, а он сзади сопит, матюкается, бутылку водки открывает. И пьяный, и трезвый – всегда зол на кого-то. Иногда даже не доезжая до части уже был готов. В таких случаях, мы с прапором его под руки в кабинет заводили. Всякое бывало. Но службу я тянул честно — трезвый всегда, как стекло. Потому что знал: если сам нажрусь — капец, на губу загремлю, а то и дальше.

В ту пору, те самые осенние учения как раз закончились. Сначала начальнички посмотрели, как взрывается эта хрень мощная. А потом и все рода войск вдоволь настрелялись: танки гремели, артиллерия долбила, мины рвались — красота. Ну и, по традиции, отмечали завершение с размахом. Генерал заранее целый кунг водки припас — ящики срочники перегрузили, в штабеля к прапору в каптёрку. Офицеры пили, прапора пили, даже РВСН полк, которые обычно трезвые как стёклышко, на этот раз тоже поддавали. Утром на следующий день — печаль – печальная, похмелье – вселенское. Но нашим начальничкам показалось мало простых стрельб. После взрывов, по полигону зверья разбежалось видимо-невидимо: кабаны, лоси, зайцы, даже медведи где-то шатались. По крайней мере – радары показывали – то тут, то там какие – то движения. Ну и решили — а давайте завтра по-настоящему поохотимся. Не по мишеням, а по живому! «Штобы не ходили», «помех на приборы не давали…».

Проспались кое-как, опохмелились — и в путь. Генерал «Дракон» с самыми большими начальниками – которые приехали из округа, — из штаба округа, какие-то из Москвы были – в общем, сели ко мне в УАЗик. Остальные, рангом пониже, загрузились на «ЗиЛы», «Шишиги», «Уралы». Плюс шесть машин снабжения: жратва, консервы, хлеб, тушёнка, ну и конечно — водка, ящики водки, и боеприпасы всякие. Патроны к автоматам, к СВД, гранаты, а главное — миномёты 82-мм с минами. Потому что решили, что по-крупному зверю из карабина стрелять — «это несерьёзно». Надо «по-армейски».

Едем, значит, — колонной. Как прописано в уставе. Генерал любил военную муштру даже, на такого рода, увеселительных прогулках. Останавливаемся через каждые три-четыре километра. Выгружаются, расставляют миномёты, наводят куда глаза глядят — в сторону леса, в болото, на опушку. Генерал уже в хорошем подпитии, орёт: «Огонь по площадям! Залпом!» Первый расчёт даёт залп — мины вылетают с характерным «шмяк!» и через секунды где-то далеко рвутся. Все орут «Ура!», вскрывают бутылки, пьют за меткий огонь. Потом опять грузятся — и дальше. Я за рулём сижу трезвый, как дурак, и зверя никакого не вижу. Потому что они стреляют просто в пустоту. Кабан там был или лось — хрен его знает. Может, и был, а может, просто коряги торчали.

Один раз остановились у большого болота. Генерал вышел, покачнулся, посмотрел в бинокль: «Там точно кто-то есть, чую! Суслик болотный! Под землю сховался зараза!» Приказал миномётчикам бить веером. Те отстрелялись — штук двадцать мин. Земля задрожала, вода в болоте забурлила, торф взлетал фонтанами коричневых масс. Потом все полезли в трясину смотреть трофеи. Нашли переднюю половину от зайца. Генерал его поднял за уши, потряс: «Вот он, гад, прятался!» Все заржали, сфотографировались с «трофеем», выпили ещё по сто пятьдесят и поехали дальше.

К вечеру уже все были никакие. Генерал отдал всем приказ двигаться на край полигона, где у него была «База», как он ее называл. Обычно там происходили всякие крупные «генеральские» пьянки. Там и баня была, и пруд, специально вырытый. Уазик мой, помню, сильно грелся, но все-же ехал, благодаря блокировкам. Генерал сзади храпел, обнявшись с начальником штаба. Три «буханки» с офицерами ехали за мной. Машины снабжения отстали, кто-то застрял в грязи, кто-то просто заглох. Сначала останавливались, ждали их, когда подтянуться. А потом генерал уснул, и приказа ждать не было. Так и ехал прямо. Помню, в части после этого происшествия, когда проверка была — долго считали потери: два «ЗиЛа» утопили по самые кабины, одну СВД где-то потеряли потом нашли, но уже без прицела, патронов расстреляли — мама не горюй. А трофеев — тот самый заяц, ёж, да пара белок.

Николай Степаныч взял со стола кусок хлеба с салом, и неторопливо стал его есть, будто проверяя обещание, данное ему слушателями. Но все терпеливо ждали пока он закончит есть, никто не проронил ни слова.

Николай Степаныч доел последний кусок, утер руки о тряпку и продолжил:

Приехали, значит, на точку. Какую-то старую техническую «Базу» на отшибе полигона. Достаточно большое кирпичное здание, раньше там, говорят, движки какие-то испытывали. Теперь там генеральская «Пьяная База» была, только занимала она не всё здание, а одно небольшое, но длинное помещение в северной его части. Посередине комнаты— здоровенный стол, метров пять длиной, лавки по бокам, а в углу — буржуйка-промышленная, труба в потолок уходит, греет так, что зимой рубашку сымаешь.

Набралось человек двадцать. Всё начальство, считай: подполковники, майоры, офицеры. Я один молодой – салага на подхвате — водку носить, закуску резать, УАЗик прогревать, чтоб не замёрз.

И вот, значит, сидим... Я у ящиков с провизией на старой табуретке дремлю. Офицерьё пьёт уже по второй, по третьей. Шум, мат, песни на три голоса. И вдруг генералу, приспичило по малой нужде. Вышел он на улицу, в одной рубашке — ему-ж жарко от водки было.

Стоит, значит, справляет нужду. И вдруг видит — бабёнка лежит. Прямо перед его носом. Корявая вся какая-то, страшная, непонятного возраста. Рейтузы ватные спущены до колен, зад голый, вся обделана. Как будто присела «по большому», и, так и завалилась набок. Пьяная, подумал генерал, или мёртвая уже.

Сплюнул, выругался, сапогом в бок еённый потыкал — не сильно, но дюже ощутимо.

Бабёнка та зашевелилась, голову - то приподняла. Глаза мутные, но живые. Знать не окочурилась ещё.

— Ты кто такая здесь!? — спрашивает генерал, застёгивая ширинку.

А она хриплым голосом, медленно так:

— Я… судьба твоя…

Генерал опешил. Постоял шатаясь, потом нагнулся, стал ей рейтузы натягивать. Руки все измазал. Матерился тихо, но крепко. Кое-как вытер ладони о замёрзшую траву, об штанину. Потом, недолго думая, подхватил её под мышки, закинул на плечо, как мешок с картошкой, и понёс в каптёрку. А она ему на ухо шепчет: «Смотри, генерал, взял ты сейчас судьбу в свои руки... Выпьешь хоть рюмку с этого часа — погубишь себя и ребят всех. Разумеешь, что я тебе говорю?» Генерал выматерился трёхэтажно, сплюнул, но занёс её внутрь. Сгрузил на пол, у порога, рядом с помойным ведром, подошёл к столу и взял свой недопитый стакан. На секунду задумался… Выругался длинно, и отодвинул стакан. Сел. Молчит. Видно, что зацепило.

А пьяное офицерьё уже увидело «гостью». Начали гоготать, матюкаться, кто-то крикнул: «Где ты таких красавиц берёшь, товарищ генерал?» Кто-то другой: «Да она ж на троих тянет! По кругу пойдёт!» Смех, мат-перемат, солдатский юмор, тосты.

И тут эта баба вдруг встаёт, — глаза чёрные как угли. Идёт прямо ко мне, величаво так…, словно царица какая вышагивает — а я тогда в углу сидел, за стол меня не пускали, так как звания нет, — не человек — салага одним словом. И вот, значит, подходит она ко мне, кладёт холодную ладонь мне на макушку, как мать когда-то, и говорит тихо, но чётко:

— Когда генерал прикажет — сделай, как велит. И больше сюда не заходи. Слышишь? Не заходи сюда больше.

У меня аж мурашки по телу от её слов!

Сказала так, — и пошла к столу, села между двумя майорами, как ни в чём не бывало.

Дальше, значит, пьют, курят, орут песни. А генерал сидит — как в воду опущенный. Стакан перед ним стоит нетронутый. Смотрит в одну точку.

Тут подходит к нему самый большой начальник — начальник штаба МО. Наклоняется к уху и говорит в пол голоса. Я уши то навострил, и услышал его слова:

— Чего горюешь, Генерал? У меня уже приказ готов. Через неделю в Москву, —генеральская должность. Большая. В Столице! Понял? Давай, выпьем за это дело!

Наливает полный стакан водки, суёт ему в руку.

Генерал, сжав стакан в руке, бросил взгляд на бабу — а та на него смотрит. Не моргает… Глаза как два чёрных глубоких колодца. А он в них смотрит, и уходит, как в трясину болотную, не вздохнуть — грудь сжимает. У генерала аж лицо побелело.

Видно, что мечется внутри: с одной стороны — большой начальник, нельзя обижать, приказ отменит, карьеру сломает. С другой — слова бабы в ушах звенят.

Сидел он, сидел… Потом резко взял стакан, выпил залпом, да как швырнёт его об стену! Стакан вдребезги. Все разом замолчали. Секунд тридцать тишина стояла, только буржуйка потрескивала.

А потом как рвануло! Еще пуще: орут, матерятся, наливают ещё, смеются ещё громче, чем раньше. Закусили, закурили, и пошло-поехало по новой.

Мне тоже рюмку налили — первый раз в жизни, считай. Я выпил — меня сразу развезло, голова кругом, язык деревянный.

Потом приспичило мне по нужде. Вышел на улицу, заодно УАЗик завёл прогревать — по уставу положено, чтоб вода в радиаторе не замёрзла. Посидел в кабине минут десять. Печка не греет толком, холод собачий. Замёрз совсем — пошёл обратно.

Открываю дверь каптёрки — а там… Бабу эту уже по кругу пускают. Все двадцать человек. Насильничают. Хором. На столе, на лавках, на полу. Все в хмельном угаре. Генерал — штаны спущены, красный, потный, глаза бешеные. Увидел меня в дверях — да как заорёт:

— Вон! Вон отсюда, салага, блядь!!!

Я выскочил, как ошпаренный. Хлопнул дверью. Походил вокруг здания. Опять сел в машину. Посидел-посидел — зуб на зуб не попадает. Думаю: «Куда деваться?»

Пошёл в предбанник, нашёл два драных старых ватника, расстелил их прямо у двери в каптёрку, свернулся калачиком и уснул — как пёс под забором.

Проснулся под утро. Башка трещит, как будто кувалдой ударили. Во рту — как кошки насрали. И запах… запах гари, дыма, горелой тряпки.

Вскочил. Открыл дверь в каптёрку — а там чёрный дым, ничего не видать. Раскрыл обе двери настежь, кашляю, проблевался даже малость. Жду, пока дым выветрится.

Захожу…

Все мёртвые.

Кто за столом сидел — так и сидит, головой в столешницу. Кто на лавке — сполз — лежит. Генерал — на полу, штаны спущены, обосрался, лицо фиолетовое. У всех глаза открытые, страшные.

И запах… не просто гари. Ещё и горелого мяса, и какой-то химии — как будто порохом и спиртом воняет одновременно. Кругом все чёрное — в копоти. Бутылки, стаканы, стены, тела…

А бабы… нет.

Ни под столом, ни под лавками, ни в углу, ни за печкой. Искал-искал — как сквозь землю провалилась. Одёжа её валяется на лавке, рейтузы грязные, а самой — нет. Как будто и не было никогда.

Стою, — дурак дураком. Руки трясутся. Потом побежал к УАЗику, завёл, погнал на КПП. Доложил дежурному. Дальше уже — комиссия, следствие, «несчастный случай», отравились угарным газом, печь была неисправна, водка плохая, всё списали на «нарушение устава и техники безопасности».

Но я-то знаю…

…Я до сих пор, как выпью лишнего, вижу её глаза… Чёрные… Без дна… И слышу тот голос:

«Больше сюда не заходи…»

Николай Степаныч давно закончил свой рассказ. А друзья, скучившись за столом всё сидели и сидели…, о чем-то молча думая. Все вместе. Но каждый со своими мыслями наедине.

Николай тихо встал из-за стола, и пошел прогреть свой УАЗик. Завтра предстояла тяжелая дорога домой. По метеосводке обещали снег.

Лёха вышел следом, к своей Шишиге. Затем Серега к буханке, и Андрей к Ниве.

Иван готовил дрова на ночь. Женщины стали прибираться со стола.

К водке друзья больше не притронулись…

         На следующее утро наступила настоящая Зима.

…Зима… Она опустилась на тайгу ночью, незаметно, тяжёлым, белым покрывалом, укрывшим всё до последней веточки. То, что ещё вчера сверкало рыжим и золотым в лучах последнего, осеннего солнца, теперь застыло в безмолвной, белой тишине. Сосны и ели, высокие и прямые, как мачты кораблей, стояли в тяжёлых снежных шапках, а их ветви склонялись к земле, словно в низком поклоне перед царицей… Зимой.

Озеро, ещё недавно черневшее зеркалом, теперь превратилось в огромный матовый щит из тончайшего льда и мокрого снега — непроницаемый, темно-серый под низким, свинцовым небом.

Лиственницы, еще вчера, покачивая на ветру своими черными ветками, теперь казались застывшими скелетами из серебра: каждая тонкая веточка обросла иглами инея, превратившись в хрупкое кружево, готовое рассыпаться от малейшего дуновения.

Туристы уехали. Стихли моторы машин, где-то глубоко — в недрах бескрайней тайги. Сторожка, некогда служившая кровом для друзей, погрузилась в тишину и забвение.

В этой тишине звуки рождаются редко, а если каким-то непостижимым образом они зародились - то умирают мгновенно. Хруст ветки под копытом лося, далёкий треск ломающегося льда, приглушённый крик кедровки — и снова безмолвие, такое глубокое, что кажется, будто тайга затаила дыхание до весны.

Нет, тайга зимой не умирает — она всего лишь ждёт. Ждёт, спрятавшись в ледяной красоте, в строгой, почти жестокой гармонии, где каждое дерево, каждый кустик, каждая замёрзшая иголочка хранит внутри себя память о лете. Она дает нам обещание. Обещание зарождения новой жизни. Но только тогда, — когда придет её время…