Summer love не будет!/?

Все события и герои вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны.

Явление

Кемал

Я выхожу в зону прилета. Аэропорт «Эрджан» переполнен: туристический сезон в разгаре. Европа отринула русских, и русские инвестиции хлынули к туркам. И, машаллах, лучше пусть деньги приходят, чем уходят.

Следуя примеру своего отца, я оставил все дела в Лондоне и прилетел на Кипр, чтобы нежданчиком проверить работу персонала в моём отеле. Так делал мой отец, когда был молод и очень требователен, так делаю теперь и я. Неожиданно нагрянуть в свой отель и прямо с колес влиться в работу персонала, выполняя функции работников от администратора до мусорщика, — идеальный способ проверить, как работает система.

Останавливаюсь, обшаривая взглядом толпу. В хаотично движущемся человейнике вижу крепкую фигуру Султана с куском картона в руках.  «Welcome home, karahindiba» (Добро пожаловать домой, одуванчик (англ.,турк.)) — нацарапано маркером на плотном клочке.

— В нос захотел? — обнимаю улыбающегося друга.

— Вспомним детство! — хохочет он.

Говорят, что случайности не случайны. Череда разных событий, иногда страшных и крайне нежелательных, может быть предтечей судьбоносной встречи, кажущейся случайной. Так я встретился с Султаном.

Мне было пять, когда умерла моя мать. Отец вскоре женился и отправил меня в Гирне к родителям моей матери.  Я пребывал в состоянии уныния и обиды на весь мир. Все попытки бабушки Айше пожалеть и приласкать меня я пресекал грубостью и хамством. Она терпеливо спускала мне с рук моё щенячье рычание, неизменно называла меня «рухумун зюмрюду» (изумруд моей души) и готовила на завтрак мой любимый яблочный гёзлеме.

В то лето я категорично отказывался стричься. Боялся, что прикосновение добрых рук Айше к моей голове прорвут агрессивную защиту, и я разрыдаюсь, как девчонка. Бабушка была так похожа на мою мать!

Я ходил с отросшей кудрявой шевелюрой, злобно глядя на мир сквозь закрывающие глаза завитки. За них-то Султан и назвал меня «карахиндиба» (одуванчик). Тощий мальчишка с большой кудрявой головой, чем не одуванчик.

Так и произошло наше знакомство. Он хохмил над моей шевелюрой, за что и получил в нос. Долго ждать ответа мне не пришлось. Его кулак тут же прилетел в мой нос. Побарахтавшись какое-то время в пыли, мы поняли, что силы равны, победы одной из сторон не будет и валяться в песке дальше бессмысленно. С того дня мы неразлучно проводили Кипрское лето.

Терпеливая ласка Айше и шкодливый нрав Султана вытащили меня из омута уныния и отправили жить детскую жизнь дальше.

Султан не раз втягивал меня в авантюрные истории и сам вытаскивал из передряг. В то же лето он сиганул в море с высоченного утёса, и я повторил его безумство, подстрекаемый зудящим «Слабо?».

 Я стоял на краю утёса с колотящимся сердцем, и где-то под солнечным сплетением разрастался пугающий и манящий космос, ощутимый физически как затягивающая воронка. Смесь тревоги и восторга, непреодолимое влечение, гипноз, которому невозможно сопротивляться, желание броситься вниз головой и ощутить свободу полёта. Приземлился я неудачно, плашмя ударившись о воду. Удар был сильным, и я потерял сознание. Обмякшего и бесчувственного Султан выволок меня на берег. Отделался я лёгким сотрясением, а мой друг — лёгким испугом. С тех пор мы ввязывались в разные авантюры, и я всегда был уверен: если обмякну — Султан вытащит.

В пятнадцать мы начали зарабатывать, поставляя морских ежей в ресторан. Целыми днями бороздили морское дно и прибрежные камни. Постоянное пребывание в воде выработало привычку подолгу обходиться без воздуха. Наши тела вытянулись и раздались в плечах. Плавали мы со скоростью дельфинов. Где и когда удастся наловить этих деликатесных колючек, мы понимали как то, что солнце взойдет над морем на востоке в четыре часа, а уйдет за горизонт на западе в шесть. Повадки и жизнь морских ежей стали понятны, как свои собственные. Такое понимание ежиного образа жизни помогло нам однажды создать устрично-ежиную ферму, но это был уже не первый бизнес для нас.

Первым серьёзным бизнесом мы тоже обзавелись вместе. Сложили наши накопления, прибавили дар моего отца на полезную игру, как он это называл, купили небольшой швейный цех и начали торговлю с русскими. Отправляя в Россию куртки, сумки и обувь из кожи, мы сколачивали наш первый основательный капитал.

Султан построил виллу и обзавелся английской девчонкой, такой же весёлой и шкодливой, как и он сам. Я купил две прогулочные яхты и, оставив их под присмотром друга, отправился на учёбу в Англию. Я должен был соответствовать требованиям и чаяниям моего отца. Султан же учился водить яхту и получил лицензию на вождение.

За всю жизнь мы не расставались ни разу. Даже когда я подолгу не бывал на Кипре — всегда были на связи. К тому же, он стабильно зарабатывал, выгуливая яхты, и на мой счёт исправно приходила доля от дохода.

Из зала прилёта направляемся на парковку, где нас ждёт кабриолет Мерседес-Бенц S-класса! Единственная покупка не для бизнеса, а для души и выпендрёжа, которую я позволил себе за долгие годы заработка в турбизнесе.

Эта малышка покорила меня с первого взгляда. Не чопорная аристократка, не яркая шумная шлюха, а спортивная молодая красотка.

— Вот она моя прекрасная девочка! Умница моя, красавица! Моя надёжная! Моя преданная! — Глажу авто по капоту и бросаю сумку на заднее сиденье.

— Нееет! Что за ассоциации старпёра, Кемал? — ржёт Султан.

— Не понял? — поднимаю бровь.

— Считай, что я её тут испортил без тебя. Она яркая, игривая, непостоянная и зовут её Моника.

— Это моя девочка! И она такая, как я хочу! Ладно, пусть будет независимая, эмоциональная, но это же «Мерседес»! Послушная, надёжная, предсказуемая, понятная.

— Ого! Независимая и послушная?

— Да! Это же «Мерседес»! Очень чуткая девочка. Чувствует каждое движение твоего тела в ней и моментально реагирует так, как тебе нужно! И, чёрт с тобой, пусть будет Моника! В Монике что-то есть, согласен.

— Не поспоришь. Ладно-ладно, Карахиндиба.

Я завел мотор и, наслаждаясь звуком, поиграл педалью газа. Мы обменялись довольными ухмылками. О, да! Она нам нравится!

Плавно вывел «Монику» с парковки и в предвкушении откинулся на спинку. Люблю возвращаться на Кипр. Путь из Лефкоши в Гирне лежит между морем и горным массивом, поросшим по краям тёмно-зелёным лесом. У моря — селения из белых домиков с фруктовыми садами — будят в моей памяти тёплые воспоминания. Ласковые руки Айше надевают на меня широкую белую рубаху моего деда и на голову поверх отросших кудрей повязывают банданой белую косынку. Она смеётся, глядя на меня. Её красивые глаза в лучиках смешливых морщинок светятся любовью. Мы собираем фрукты в саду. Солнечные лучи процеживаются сквозь зелёное сито деревьев. Айше рассказывает мне местные легенды, и я, заворожённый её плавной речью, складываю в большую корзину сорванные фрукты. В душе у меня мир и покой, наставшие вдруг после долгой муки одиночества. Мама умерла, но есть Айше, которая меня любит и смотрит на меня так же, как мама, и голос у неё, как у мамы, и движения, и походка. Выжигающее душу одиночество утоплено в её безграничной любви. Я снова чувствую себя ребёнком, которого любят, у которого есть семья. Я чувствую крепкую опору под ногами и уверенность, что буду непременно счастлив. Это чувство накрывает меня с головой всякий раз, как я ступаю на землю Кипра.

Полчаса езды, и мы уже в Гирне.  Прощаюсь с Султаном у его ресторана и мчу к себе на побережье.

            Небольшой кусок песчаного берега мне подарил отец, когда я заканчивал обучение в университете. Стройку отеля тоже начал он. Я же открыл агентство недвижимости в Лондоне и все свои доходы от яхт, агентства и созданной к тому времени с Султаном ежиной-устричной фермы вкладывал в строительство. За пятнадцать лет отель разросся до трех корпусов, территория обжилась и преобразилась.

Четкий механизм гостиничного бизнеса я познавал в турецких отелях отца. Каждое лето пробовал в действии знания, полученные в университете. Отец всегда говорил мне, что мужчина должен сам создать свой бизнес. Ощущение себя человеком, который сам вершит свою судьбу и уверенность в своих силах — вот моё наследство от отца.

Однако вершить свою судьбу мне было дозволено только, когда я стал финансово независим. До той поры мне пришлось быть в беспрекословном подчинении отцовской воле. Так, следуя наставлениям отца и периодично получая от него финансовую помощь, я увлёкся бизнесом, как азартной игрой. Зарабатывать, вкладывать и преумножать, продумывать стратегию и видеть результат на многие годы вперёд – то, что стало основой моей жизни. Всё остальное было вторичным. К двадцати четырём годам я умудрился жениться и стать отцом, совершенно без своего на то желания и, исключительно, повинуясь воле отца. Моей супругой стала подружка Дилара, с которой нас помолвили родители еще в детстве. Турецкая традиция сохранять и преумножать семейный капитал, заключая брачные союзы между состоятельными и известными семьями, не миновала и нас с Диларой. Это событие никого не травмировало, потому что никто из нас не был влюблен в тот момент. Между нами была искренняя дружба и абсолютное доверие.

       Я выхожу у главного входа. Если есть цель проверить работу персонала в каждом закоулке отеля, то почему не начать с ресепшн.

Бросив спортивную сумку на плечо, вхожу в прохладу просторного холла. Повезло, много гостей ожидают заселения, трансфер из аэропорта прибыл чуть раньше меня. Вот и посмотрим. Направляюсь к стойке, но вдруг замедляю шаг, пропуская вперёд молодую женщину с ребёнком. Она словно высвечена софитами.  Не могу отвести взгляд от идеальной фигурки в белом. Копна рыжих волос собрана в тугой длинный хвост на затылке. Выбившиеся пружинки на тонкой длинной шее хочется потрогать. Голые точеные плечи и обнаженная спина с крестом хлопковых тесемок. Узкая талия с ярко очерченным изгибом в бедра под тонкой немного прозрачной тканью, и маленькая девочка — на бедре, в этом самом изгибе. Такая же темно-рыжая с фонтаном кудряшек на голове. Мать, обняв, прижимает ее к себе. И без того соблазнительный изгиб ее тела становится невыносимо соблазнительным. Пытаюсь перевести взгляд на менеджеров за стойкой, но он упрямо возвращается к молодой женщине в белом хлопковом платье. Вся она из длинных плавных линий, и каждый её шаг — изысканное эротическое шоу.

Амааан, Кемал! Что за наваждение! Ты же не оголодавший узник, все женщины мира твои! Обхожу стойку ресепшн, делаю знак менеджерам, чтобы не отвлекались. Администратор, принес мой бейдж. Цепляю поводок на грудь, вполуха слушаю администратора и поднимаю глаза на рыжую. Благослови, Аллах, её маму! Темные брови вразлёт, миндалевидные зеленые глаза и пышные губы вокруг белоснежной улыбки. Не могу отвести глаз. Ловлю её изумрудный взгляд, и где-то под солнечным сплетением возникает знакомое ощущение. Внутри меня закручивается воронка из тревоги и восторга, как в детстве — на краю утёса.

Подбрасывая сползающего ребенка, она улыбается менеджеру:

 — Мы еще не опоздали на завтрак? Нужно ребенка покормить… Где можно вымыть руки и умыться? Ах, да, спасибо.

Русская. Милая. Машаллах, какая милая!

— Что у нас там с презентами для VIP-гостей?

Администратор зависает на полуслове.

— Цветы, корзины с фруктами, шоколад в коробках, местные сладости, вино, виски…

— Этой даме с ребенком в номер отправьте цветы и корзину с фруктами, — не поднимая глаз и головы, киваю в ее сторону. — Заселите их поскорее, с маленьким ребенком с дороги тяжело ждать. Все гости с маленькими детьми должны быть в приоритете на заселение, их номера готовьте первыми. И предложите всем завтрак.

— Хорошо. — Бросается к менеджеру.

Смотрю в след удаляющейся русской. Смотрю, любуясь и поражаясь самому себе. Её тонкая гибкая фигура, играя белоснежным хлопком вокруг колен, плывет в направлении дамской комнаты. Она наклоняет голову к ребенку, улыбается, что-то говорит, малышка улыбается в ответ, и я ловлю себя на том, что расплылся в улыбке, как идиот. Да, чтоб тебя, Кемал! Сейчас вернется заплутавший где-то самец и поведет свой прайд на завтрак. Не думаешь же ты, что эта мадонна с младенцем одна? Это противоестественно! Займись уже делом, ты зачем сюда приехал!

Принимаю листы о бронировании и паспорта, сверяю данные, отмечаю в базе, предлагаю оставить багаж на ресепшн и пройти на завтрак. Пока они будут уминать менемен, персонал ещё раз проверит готовность их номеров.

Кошусь на проходящую мимо русскую, она скользит по мне взглядом и идет в ресторан, унося на бедре малышку. Тощий тряпичный заяц в руках у девчушки болтается в такт шагов и хлопает длинными лапами по округлой мамочкиной ягодице. 

Заводить романы с гостями в моём отеле для персонала – табу, и мне никогда не составляло труда соблюдать это правило. Я всегда был примером для своих сотрудников. Ни один бизнесмен не руководствуется чувствами, но всегда разумом. Почему же сейчас я не могу отвести взгляд от этой ягодицы, красивой спины с крестом хлопковых тесёмок и каскада рыжих блестящих волос, собранных в хвост.

Почему-то представляю себя с ней рядом: подхожу, беру малышку на руки, целую мамочку в губы, и за руку веду на верхнюю террасу ресторана, в закрытую семейную часть.

— Кемал, Мурат просил тебя зайти в ресторан. — Администратор вернулся за стойку.

— Хорошо, Эмир. Что там с цветами и фруктами?

— Да, все в порядке. Номер ее уже готов, розы, фрукты на месте.

— Какой номер у нее?

— Триста шестой. Двухкомнатный, с террасой, с видом на пляж.

— М-м-м, хороший номер. Спасибо, Эмир. Проконтролируй, чтобы семьи с детьми не ждали заселения.

— Да, всё под контролем, но я ещё раз проверю.

Жду, когда администратор отойдёт, и руки сами ищут в базе триста шестой номер. «Залесская Аврора Николаевна, 1998 года рождения. Москва». Ей 25. Аврора. Николаевна. Из Москвы. Приехала с ребенком. Одна! Почти бегу в ресторан. Мурат же просил, ну.

Окидываю взглядом зал. Не Мурата ищу, конечно, не Мурата…

— Кемал, — Мурат настиг, не дав мне оглядеться как следует. — Здравствуй, дорогой, давно ты приехал? Сюрпризом, как всегда. В тонусе нас держишь?

— Здравствуй, Мурат. — Жму ему руку. — Как вы тут? Выдерживаете натиск русских?

— Да, справляемся, без проблем. Хотел с тобой об изменении меню поговорить.

— А что с ним не так? Русские требуют переименовать менемен в я-ич-ни-цу и подавать её с жареной колбасой?

— Нет, — смеется Мурат. — Эти русские колбасу не едят. Эти на здоровом образе жизни помешаны. Требуют убрать десерты из ужина и добавить их на завтрак. Жалуются, что я их кубики на животах испортил. Жалуются, но продолжают есть.

— Ёжики кололись, плакали, но продолжали есть кактус. — Русские поговорки я понял не сразу, и не все. Но когда ты несколько лет подряд общаешься с другим народом, то каким-то волшебным образом пропитываешься их менталитетом и начинаешь многое понимать из контекста происходящего.

— Какие ё-жи-ки? — вскидывает брови Мурат.

— Забей! Добавь им фрукты на ужин, и всё. Пусть тот, кто не хочет есть сютлач и берек, ест фрукты. — Продолжаю шарить глазами по залу.

— Кемал, фрукты у нас на завтрак, обед и ужин в вазах стоят. В том то и соль, что они хотят пироги с глаз долой вечером спрятать, чтоб соблазна не было.

— Да ладно, забей! Оставь все как есть. Пусть волю тренируют! – Мурат, откинув голову, хохочет в голос. — Уберешь пироги – сладкоежки начнут жаловаться.

— Еще идея есть, — оживленно продолжает он.

— Подожди, давай на террасу поднимемся, там расскажешь. — Ломлюсь наверх с намерением продолжить поиск. Мурат идет за мной, как привязанный.

Выхожу на террасу.  Вот она! У самого края. Туда обычно не садятся – от солнца прячутся, а эта на самом пекле. На море смотрит, оттуда море как на ладони.

— Мурат! — рявкаю я, — ты не видишь, что люди на пекле мучаются? — киваю на русскую.

— Да, вон же столики свободные в тени. Она сама туда уселась. Видимо, волю тренирует.

 — Там же шторы есть, почему они не опущены? Сбоку опустить, а фронтальную сторону оставить открытой, чтобы вид на море был. Люди на море приехали, дай им возможность полюбоваться! — Рванул к русской, обогнул ее столик, дернул за шнур с кистями, и упавшее полотно укутало тенью мамочку с ребенком. — Так лучше? — обращаюсь к Авроре.

Снимает солнечные очки, кладет на стол, смотрит в глаза своими зелеными плошками, улыбается:

— Уффф, да, очень хорошо, спасибо… — Опускает глаза на бейдж — Кемал!

Сердцу тесно в груди, бахает так, что, кажется, его слышно всем. Сглатываю шумно.

 — Наслаждайтесь. — Ухожу, медленно обходя столик и не отрывая взгляда от ее глаз. Глаза у нее глубокие, темно-зеленые, с влажным блеском и вселенской тоской до самого дна. О чём она грустит? Устала? Такая женщина должна смотреть на мир уверенно из окна Роллс-Ройса.

— Дай им лимонад лавандовый со льдом, — смотрю на Мурата.

— То «пусть волю тренируют», то «дай им лимонад», — ворчит он и, подмигнув мне, кивает в сторону русской: — Красивая. Юсуф, унеси лимонад лавандовый на крайний столик у балдахина, красивой девушке с ребенком!

Усаживаюсь на барный стул, слушаю идеи Мурата и глазею на русскую в зеркальную стену бара. Она помогает малышке зацепить ложкой кашу, заправляет салфетку за ворот детского платьица, поит ее апельсиновым фрешем.

— Кемал, ты слышишь меня? — Мурат ставит передо мной грушевидный стаканчик чая. — Позавтракаешь?

— Да. Давай я-ич-ни-цу, суджук и сыр. — Мурат смеётся:

— Гёзлеме?

— Гёзлеме надо заслужить.

— Ты с пяти утра на ногах, не заслужил еще?

— Я тоже ЗОЖник.

Мурат щурится и беззвучно хохочет, оскалив белозубый рот в чёрных зарослях бороды.

— Что там у тебя за идея?

— Я ж только что тебе рассказал? — округляет он глаза.

— Расскажи еще раз.

— Может, гостям дондурму предложить… Из козьего молока. И подавать её по-настоящему, по-нашему, с игрой?

— А что у нас есть такой фокусник в штате?

— У тебя есть я, Кемал. — лыбится Мурат.

— Ну, сдюжишь, давай поиграем.

Аврора встает из-за стола. Протягивает тощего тряпичного зайца девочке и, взяв ее за руку, ведет к выходу.

Разворачиваюсь на барном стуле, не хочу провожать ее спиной.

Она улыбается, окидывает нас с Муратом взглядом, кивает:

— Спасибо. Было очень вкусно.

Склонив голову на бок, смотрю, как завороженный, на белокожее нежное чудо, мямлю:

— На здоровье, рухумун зюмрюду (изумруд моей души (тур.). — Она вопросительно вздергивает брови. — Хорошего вам дня, — спохватываюсь я.

— И вам. — Она поднимает девочку и, усадив ее на бедро, спускается по ступенькам с террасы.

Машу ребенку рукой. Та расплывается в улыбке и, дёрнув длинным зайцем в воздухе, лепечет:

— Пока-пока.

Аврора удивленно оглядывается на меня и продолжает путь.

Да, чтоб тебя, Кемал! Что с твоим дыханием? Держись от нее подальше! Ты неадекватно реагируешь на ее близость! Или адекватно?

— Рухумун зюмрюду? — лыбится Мурат, подняв бровь.

— Ой, заткнись! — Тру лицо руками. — Где мой завтрак?

Аврора

            Ева что сказала ему «пока-пока»? Прижимаю ее к себе крепче, улыбаюсь сквозь слезы. Она ни с кем не идет на контакт. Не знаю, что тому виной: мой стресс во время беременности или моя замкнутость от мира, когда она родилась. Я два года почти не выходила из дома, а если и выходила, то ничего вокруг себя не замечала, пребывая в своей тоске. Если бы не Алекс, вполне возможно, я бы разучилась говорить, а Ева даже не начала. Молчаливая мать в унынии - не самое подходящее общество для ребенка в первый год жизни.

Два года я заставляла себя улыбаться отражению в зеркале по утрам. Хотя нет, это Ева заставляла меня механически запускать в себе жизнь, как запускают дефибриллятором остановившееся сердце. Ребенку нужна была мать. Не материальная оболочка с выгоревшей головешкой внутри, а по-настоящему живая: с песенками, стишками, игрой. И я пела, играла, рассказывала малышке обо всем вокруг, облекая ежедневную обыденность в слова. Все обыденное – обыденное только для взрослых, для ребенка все — открытие.

Ева заговорила рано, сразу целыми фразами, не по возрасту осмысленными, но только со мной. При посторонних она была нема. Скорее всего ей передалась моя обида на весь мир и замкнутость от него. И тут вдруг «пока-пока» случайному встречному. На нее так подействовало путешествие? Перелет, смена декораций? Говорят, путешествия очень развивают детей.

В раздумьях я вернулась на ресепшн. Взяла ключ от номера и, ухватив чемодан, направилась к своему корпусу.

— Не спешите, вас проводят. — остановил меня администратор. — Эмин! Кивнул он молодому парню в униформе. 

Парень по виду лет шестнадцати, в белоснежной рубашке, бежевом жилете и бежевых брюках с безупречными стрелками, кивнув мне приветственно, взял чемодан из моих рук и, пригласив по-английски — «прошу за мной», направился вверх по каменной дорожке к корпусам. Идти пришлось недолго, мимо идеального газона, уставленного шезлонгами, уютного пляжного кафе с ротанговыми креслами и диванами под белоснежными балдахинами с кистями.

Обогнув лазурную гладь бассейна, мы вошли в просторный прохладный холл, кишащий людьми в купальниках, шляпах и сланцах.

Ева, крепко прижавшись ко мне и вздрагивая от криков детей в бассейне, с любопытством изучала окружающих. Столько полуголых людей в одном месте, очевидно, ее удивляли.

Поднявшись в просторном зеркальном лифте на третий этаж, мы вышли в широкий коридор и вскоре остановились у двери с номером триста шесть.

            Я поблагодарила Эмина за помощь, вручила ему чаевые и огляделась. Просторная комната, обставленная как гостиная, с выходом на террасу. У прозрачной шторы в углу — высокая напольная ваза с букетом гигантских красных роз. На придиванном низком столе — корзина с фруктами. У входа, вдоль стены — барная стойка с каменной столешницей, отделяющая от гостиной кухонный островок с холодильником.

— Тебе нравится здесь, Ева? — спрашиваю дочь, улыбаясь.

— Нла-а-авится, — тянет она и топает к вазе с розами.

Смеюсь. На ее фоне цветы выглядят огромными. Подхожу к ним и, обняв крупный бутон пальцами, зарываюсь носом в лепестки. Пахну-у-ут!

Иду в спальню. Ева, волоча своего зайца за уши, топает за мной. В спальне темно, окно закрыто тяжелой теневой шторой. Отдергиваю ее в сторону и обвожу взглядом комнату, залитую солнцем.

Широкая двуспальная кровать; у её основания — скамейка-пуф; пузатые тумбочки под старину по обе стороны кровати; огромный шкаф-купе с зеркальной дверью; пузатый комод — родственник тумбочек; и большое зеркало в резной деревянной раме над ним.

— Ева, да мы с тобой просто королевишны! — Падаю на мозаичное тканое покрывало и утопаю в ворохе подушек в темных шёлковых наволочках.

— Калалевишны! — хохочет Ева, карабкаясь на кровать.

— Давай-ка сходим в душ, и ты немного поспишь. Может, и я с тобой. Потом пообедаем и сходим на пляж, с морем познакомимся.

— Давай-ка, — соглашается она.

Пока Ева мирно посапывает, обняв своего зайца, я разложила вещи в шкафу. Сняла номер на камеру и отправила Алекс.

Аврора

Алекс, спасибо тебе за номер, он прекрасен, как и всё здесь — пре-кра-сно!

Ева начала контактировать с людьми. Вдруг!!! Счастью нет предела!

Похоже, ты никогда не ошибаешься. Как же я тебя люблю!

Смотри, что у меня тут есть!

Алекс

Аврора, какое счастье, что ты счастлива! Номер, действительно, прекрасный!

И даже розы (неожиданно!!! И какие!!!), и фрукты (убери их в холодильник, муравьи набегут!)

Отель, действительно, шикарный, похоже, меня не обманули. Наслаждайтесь! Уже скучаю. Люблю вас нежно! Пиши! Радуюсь каждой весточке от вас (ну, ты знаешь😉

Нечаянный брат

Кемал

Заканчиваем с Кадиром уборку пляжа на газоне. Протираем вымытые шезлонги, расставляем их ровными рядами. Красота в простом — в порядке.

Люблю этот ранний час в отеле, когда гости еще дрыхнут, а природа уже ожила, защебетала, зашелестела, и вместе с ней персонал. Идеальное время для похода на пляж. Полный штиль, неагрессивное солнце, и человейника на берегу ещё нет, только самые морепродвинутые и наморесдвинутые.

Снял майку, приятно подставить солнцу и морскому ветерку свою шкуру. Вообще-то, для персонала категорично запрещено светить голыми телесами, но я-то особый случай. К тому же, кроме моющих, трущих, гребущих и чистящих, вокруг никого. Редкие моресдвинутые — в море.

Оглядываюсь — все идеально. Надо в час пик проследить хватает ли шезлонгов. Поднимаю глаза, и брови ползут вверх. Надо же, ранняя пташка! Тоже из морепродвинутых, похоже. Топает от корпуса к променаду, вся в белом(опять), прозрачном, ажурном, как в рыболовной сети — на белом купальнике. Большая корзина с длинными ручками болтается на бедре. Рыжий сноп распался по плечам и перехвачен белой косынкой. Девочку ведет за руку. Та, прижав к себе тощего зайца, шлепает за матерью, как на поводке. Русская равняется с нами, не поворачивая головы, кидает быстрый взгляд:

— Мерхаба. — И топает дальше, шлепая сланцами по розовым пяткам, напряженная, как лом проглотила.

Я его, похоже, тоже заглотил, и упал он мне прямиком в штаны.

— Мерхаба. — провожаю ее взглядом.

Не-е-ет, надо отсюда валить! Это ненормально так реагировать на мать с ребенком. Она, как медом намазана, а я пчёл или ос, и меня на мёд тянет со страшной силой.

— Мелхаба. — поворачивается малышка и опять машет мне своим доходяжным зайцем.

Мамочка оглядывается, смотрит на меня удивленно, что-то говорит малышке, и они удаляются.

Белокожая, идеальная, словно выточена из мрамора и отшлифована, как статуя. Мёд моих очей — кошмар моих ночей! Хватаю майку и ломлюсь в свой пентхаус, приму душ и до обеда буду работать на кухне, коренщиком. Надо во что-то ввязаться, чтобы от меня зависело все дело, чтобы не было возможности околачиваться на пляже вокруг русской. Без корешков хрен что приготовишь — идеальная привязь!

Привязь оказывается крепкой, но длинной. Я то и дело выхожу на террасу ресторана и ищу глазами русскую с малышкой. Наблюдаю за тем, как они гуляют по променаду, строят из песка, плещутся в море или сидят под зонтом укутанные в полотенца. Мурат орет на меня как на пацана и, кажется, это доставляет ему огромное удовольствие. Он завалил меня луком до макушки, и я провонял им насквозь.

— Ты опять тут торчишь, — орёт он в который раз. — Лук сам себя не почистит!

— Дай мне почистить хоть одну морковку! — огрызаюсь я.

— Морковку без тебя почистят, а вот л-у-у-ук! Чистить лук — это особое удовольствие! — злорадно ржёт он.

— Я оценил! Выплакал все слёзы, высморкал все сопли. Куда тебе столько лука, злыдень.

— А ты не спорь тут со мной! Тут султан я!

Бросаю прощальный взгляд на рыжую, собираясь вернуться на каторгу. Уже половина десятого, она будет кормить ребёнка? И сколько можно шляться на солнце? С их кожей надо ходить забинтованными! Уже направляюсь в кухню, но торможу. Что это там происходит? Рядом с ней стоит верзила. Ева спряталась за мать, обняла её ногу и уткнулась в нее лицом. Аврора пытается укутаться, прикрыться.  Ага, как же прикроешься твоей рыболовной сетью. Мотает головой.  Верзила присаживается на корточки и заговаривает с малышкой, та топает ножками и кричит. Мать берет ее на руки и явно говорит «нет». Да, блядь, чего хочет этот тип? Я срываюсь с места и несусь через ступеньку на пляж под вопль Мурата:

— Куда-а-а? А лу-у-ук?

Минута, и я на месте. Перехожу на шаг и, как бы случайно проходя мимо, спрашиваю у русской:

— Все в порядке, Аврора?

Она удивленно окидывает меня взглядом, задержавшись на фартуке. Чёрт! Я забыл его снять! Я «как бы случайно прохожу мимо» в слезах и в фартуке! Да и чёрт с ним! Малышка перестает плакать, шмыгает носом, улыбается и лепечет:

— Мелхаба.

Беру ее за ручку и, глядя на верзилу, спрашиваю:

— Проблемы?

— What? Who is this? — Смотрит он на Аврору.

— This…this…

— This is her brother! — выпаливаю я.

Верзила смотрит на нас сверху вниз и начинает неистово ржать. Ржёт он очень заразительно. Я, понимая, как это выглядит со стороны: белокожая рыжая сестра и смуглый чёрный брат, — тоже смеюсь. Аврора какое-то время пытается держаться, но, наконец, прыскает и, прикрыв улыбку рукой, смотрит на верзилу. Малышка тоже смеется за компанию.

— I wanted to invite your «sister» to dinner (Я хотел пригласить твою «сестру» на ужин), — наконец успокоившись говорит парень, — But she seems to mind. Have a nice day, Aurora. I didn’t want to offend anyone, «brother» (Но, кажется, она против. Хорошего дня, Аврора. Я не хотел никого обидеть, «брат») — протягивает мне руку.

— Goodbye. — смотрю ему в глаза и пожимаю его пятерню. 

Англичанин, кивнув Авроре, уходит.

— Я что-то испортил?

— Нет, я, действительно, ему отказала. Он не нравится Еве, а я без Евы никуда.

Так вот как это работает! Ну, я-то, кажется, нравлюсь Еве!

—  А вы что еще и готовите? — кивает на поварской фартук.

— Я коренщик.

— Коренщик?

— Дааа, корешки на кухне чищу.

— М-м-м, вот почему от вас так несет луком.

— Издержки профессии.

— А я помню вас на ресепшен, когда мы заселялись. — Смотрит недоверчиво. —  Откуда вы знаете мое имя? — Вдруг тормозит она.

— Я был на ресепшен, когда вы заселялись.

— М-м-м… Но вы же коренщик?

— И коренщик тоже.

— Как-то странно это… — бормочет. — Ладно, спасибо, что вмешались. Ева могла закатить истерику, а это бывает страшно. Ей просто надо дать немного времени, чтобы освоиться.  Люди не понимают этого и настаивают на общении, и тогда она истерит. А всего-то надо ее не замечать, просто дать ей спрятаться и отсидеться.

— Нам всем иногда надо спрятаться и отсидеться.

— Это правда… Вот вы, почему-то ее совсем не пугаете, это странно…

— Может, я хороший человек?

— Может быть… — Смотрит недоверчиво.

— Дети это чувствуют, у них интуиция хорошая.

— Может быть… Хорошего дня вам, Кемал. — Пересаживает малышку на бедро и идет в кафе. Смотрю ей вслед. Повернись! Повернись! Повернись! Не поворачивается. На что ты, идиот, надеешься? Иди чисти лук и езжай в «Cage Club» (ночной клуб), «хороший человек». Знала бы она, о чём ты думаешь.

Аврора

Ева проснулась рано, очень рано. Море всегда волшебным образом устанавливает идеальные настройки биологических ритмов. Засыпаешь с птицами и просыпаешься с ними. Пойти ранним утром на пляж — идеально! На море штиль, на пляже никого, и солнце не палит нещадно кожу. Нам с Евой это важно. Для белокожих активное солнце опаснее вдвойне. Надела на малышку белую муслиновую рубашку, длинную, с рукавами, и белоснежную панаму: белое в жару — спасение. И пусть мы в белом пока, как привидения: белое на белом, — но скоро мы подпечёмся и будем красотками. Бросаю в корзину воду из холодильника, пляжные полотенца, книжку про мышонка Тима, мяч, ведерко с лопаткой и сухое белье для Евы. Моей пляжной сумке позавидовала бы и Мэри Поппинс.

Спускаемся на лифте. В холле никого. У бассейна никого. Красота! По каменной дорожке идем к газонному пляжу. Издалека еще вижу, как плечистый парень с голым торсом расставляет шезлонги в ряд и протирает их полотенцем. Разве персоналу можно ходить без рубашек? Этого бы я точно заставляла ходить голым. Это как особый вид услуги — поглазеть на играющего рельефными мускулами парня. Глазею с удовольствием. Это очень красиво! Он поворачивается, и я цепенею. Это Кемал. Что за вездесущий персонаж? Вчера я заметила его и на ресепшен, и в ресторане, и на вечерней анимации для детей он сидел позади нас одиноко за столиком. Ева все время крутилась на него и улыбалась, как родному. Я готова была сквозь землю провалиться. И сейчас тоже готова провалиться. Он смотрит на меня бесцеремонно прямо и долго, свободно ощупывая моё тело глазами, он вообще в курсе, что это неприлично? Я ведь почти голая. Он что думает, что тут стриптиз для него что ли?

Прохожу, опустив голову, бросаю беглый взгляд, здороваюсь по-турецки: «мерхаба» (вчера погуглила), снова поднимаю на него глаза. Вот зачем он голый? Хочу смотреть на него вечно. Волосы растрепались и темными крупными кольцами упали на лоб, он прячет руки в карманы приспущенных на бедра джинсов, и от этого простого движения мышцы на плечах и груди играют рельефом. Темная полоска волос от кубиков пресса убегает в штаны, и не смотреть на нее невозможно.

— Мелхаба. — машет ему зайцем Ева. 

Почему она так реагирует на этого человека? Смотрю на него удивленно. Он улыбается Еве и, приложив руку к сердцу, жестом посылает его ей. Стараюсь уйти побыстрее, но ноги не слушаются, и Ева не поспевает. Не хватало еще запутаться в собственных ногах и упасть ему на радость. Почему я так реагирую на этого человека? Вот сто пудов, он смотрит на мою задницу! У меня аж печет там! Хочется оглянуться. Смотрела бы и смотрела на его голый торс.

Сестра права: долгое воздержание до добра не доведет. Почти два года траура и уныния сожрали мое либидо заживо, и я думать забыла о том, что взрослые здоровые люди нуждаются в сексе. Днями я была занята Евой, а по ночам своей тоской. Когда Еве исполнился год, я с удивлением поняла, что никогда не страдала от бессонных ночей, привязанности к ребенку и однообразия своей жизни. Ева весь минувший год была моей единственной радостью и причиной жить.

Волнение, которое вдруг накрыло меня рядом с этим парнем, приводит меня в замешательство. Что это? Я вышла из кризиса, и это здоровая реакция изголодавшегося организма? На других симпатичных мужчин я теперь буду реагировать так же? Надо это срочно выяснить.

И я начала выяснять. Стараюсь не дать Еве скучать на пляже. Это ее первая поездка к морю, и я хочу, чтобы она была здесь счастлива. Усердно придумываю ей игры, периодично прячу её под зонт и окунаю в море. Еве нравится. Все вызывает у неё интерес. Ведь здесь всего так много, и всё в новинку. Она копает песок лопаткой, поливает его водой, радуется получившимся строениям. Бегает по мягкому газону босиком, пинает резиновый мяч, собирает найденные в песке ракушки и складывает их мне в ладонь, купает своего зайца в море. Я не запрещаю, высохнет быстро на дневном пекле.

Между делом бросаю взгляды по сторонам, на мужчин. Спрашиваю себя: а этот тебе как? Что чувствуешь? Ничего! Слишком тощий, слишком пузатый, слишком коротко обрит, слишком накачан…походка дурацкая, сутулый…безнадега…

Смотрю на часы: половина десятого, пора покормить Еву. Бреду к пляжному кафе, может, там что-то есть для детей, чтобы не уходить с пляжа и не переодеваться. В ресторан в купальнике не пойдешь. Поворачиваю голову на дружный смех. Группа загорелых парней направляется в кафе. Рассматриваю их. Коротконогий-перекачанный, белесый-невыразительный, очень высокий, пожалуй, хорош, даже красив. Хорошо сложён, спортивная фигура, движется гармонично, хоть и слишком высокий. Пожалуй, он привлекательный. Ой! Кажется, он заметил мое пристальное внимание! Что я творю! Сдурела! Он идет ко мне. Ну, не бежать же, схватив ребенка.

— Привет! Я заметил тебя еще на песчаном пляже. Ты, кажется, одна здесь?

— С дочерью, — уточняю я, рассматривая его вблизи.

Да, он, действительно, хорош. Ясные голубые глаза, взъерошенные светлые волосы, яркие пухлые губы, белозубая улыбка. Да, он очень приятный. И пахнет хорошо… Идеальный английский — англичанин.

— Привет, малышка, — обращается он к Еве.

Ева отворачивается и прячет лицо мне в плечо.

— Стесняешься? — не отстает от нее красавчик.

Ева начинает хныкать и дергать ножками. Спускаю ее с рук. Внизу она будет подальше от глаз парня, ей там будет спокойнее. Она обхватывает мою ногу, прячет в нее лицо.

Парень присаживается на корточки:

— Я не хотел тебя обидеть, маленькая!

Да чтоб тебя! Отстань уже! Ева начинает громко визжать и топать ногами.

— Ого! — вскакивает голубоглазый. — Я просто хотел пригласить тебя на ужин, здесь на пляже, часов в восемь. Не на свидание, просто поужинать, поболтать по-дружески, — улыбается он.

— Нет. — мотаю головой.

— Я не хотел обидеть твою малышку, я не злодей. — Прикладывает руку к груди.

Ева, вцепившись в ногу, воет сиреной, я мотаю головой:

— Нет, простите. Спасибо. Извините… — Снова беру Еву на руки.

— Все в порядке, Аврора? — Слышу позади себя и чувствую стойкий запах лука.

 Ева замолкает и улыбается.

— Мелхаба, — шмыгает она носом.

— Проблемы? — обращается Кемал к англичанину и берет Еву за ручку.

Сердце начинает метаться в груди, мне не хватает воздуха. Я чувствую невероятную силу в этом странном турке, силу и уверенность.  Выглядит он необычно: в поварском фартуке и от него отчаянно несет луком.  Очевидно, он пришёл с кухни. Он что следит за мной? Просто увидел с террасы, как воет Ева, и примчался на помощь? Какое ему дело до меня и Евы? Как он оказался рядом именно в этот момент?

Эта странная история на пляже не дает мне покоя весь день.

До обеда мы сидим под зонтом на шезлонге. Читаю малышке про мышонка Тима. Она знает эту историю наизусть, повторяет за мной слова мышонка, смеётся. Перебирает на столике — вокруг зонта — собранные ракушки. Ссыпает их в свое ведерко, гремит ими, тряся ведро. Ей нравится, как они шумят. Я периодично поднимаю глаза на террасу ресторана, то и дело застаю там Кемала. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит в нашу сторону. Он за нами следит? Зачем? Или он следит за пляжем вообще? Зачем? Ой, Аврора, да, просто выходит человек с кухни воздухом подышать! Налево от него тоже пляж, но смотрит он всегда направо: в нашу сторону. Кажется, я тоже за ним слежу…

Мы с Евой вернулись в номер. Поплескались под душем, надели нарядные платья, белые, конечно же. На Еве — на лямках с крылышками, широкий колокольчик до колен. На мне похожее. Пышные фонарики на предплечьях, голые плечи, присборенный лиф, такой же колокольчик до колен и уголок открытой кожи под грудью. Немного влажные волосы не стала собирать в хвост. Тяжелые от влаги, они вольно рассыпались по плечам. Тронула ресницы тушью, и — немного кокосового блеска на губы. Последний штрих — крупная жемчужина на короткой серебряной цепочке. Нравлюсь себе. Улыбаюсь отражению с удовольствием, по-настоящему.

Обед прошел спокойно. Кемала в ресторане не было. А я определенно хотела его там увидеть и хотела, чтобы он увидел меня. Что уж там юлить, я давно не наряжалась с таким удовольствием и желанием нравиться.

Ева начала подсыпать уже на пути из ресторана. Попросилась на руки и, положив головку на плечо, закрыла глазки. В номере уже со спящей я сняла с нее платье и, раздевшись, легла рядом. Главное не проспать до самого ужина, чтобы не мучиться бессонницей ночью.

Сосиска преткновения

Кемал

После случая с англичанином я ругал себя весь день и буквально за волосы тащил с террасы в кухню. Какого чёрта я вмешался. Может, ей совсем не нужна была помощь. Она сама его отшила, и тот минутой позже сам бы свалил оттуда. Теперь она знает, что я слежу за ней. Несколько раз засекла меня на террасе, могу поклясться, она смотрела с пляжа прямо мне в глаза. Да, какого черта, могу я выйти с кухни подышать воздухом!

Принял душ, смыл с себя луковый флёр. Немного парфюма, чтобы уж наверняка не вонять луковицей. Паршивец Мурат! Это он спецом меня луком завалил, чтобы мне неповадно было влезать в его владения со своим контролем. Но меня ж так просто не испугаешь. Я с пятнадцати лет варюсь в этом гостиничном супе, еще в отелях отца. И столько лука перечистил, сколько Мурату и не снилось.

В сторону русской больше смотреть не буду. Это черт знает что такое. Надо с этим кончать! Уйду завтра к финансистам, суну нос в бухгалтерию, чтобы не было возможности весь день глазеть на пляж.

В ресторане иду на крышу, на семейной террасе поужинаю. Не буду видеть русскую, к ее отъезду успокоюсь. Ужинаю в одиночестве. Сумерки. Пестрый свет мозаичных турецких светильников. За спиной шелест растений в керамических вазонах. Легкий аромат цветов, обрамляющих весь периметр верхней террасы. Вино в бокале на высокой ножке. Мурат молодец. Все у него идеально: свежая рыба с гриля; булгур, лучшие овощи, прибывшие утром с рынка; фрукты в вазе; накрахмаленные скатерти и салфетки. Не придраться ни к чему. Беру бокал с вином, иду к краю террасы. Укрывшись в сумерках под пологом парусиновой маркизы, смотрю вниз. 

Мурат в поварском кителе с колпаком на голове представляет блюдо от шеф-повара. Гости с тарелками выстраиваются в очередь к его столу с дымящимися ароматными искендер-кебабами. Он щедро кладет их в тарелки на куски тонкой лепешки, поливает сверху топленым маслом и рядом островком кладет ложку йогурта.

Ищу глазами русскую. Я ж клялся, больше ни-ни… Последний раз, вместо сладкого, на десерт… Полюбившийся ей столик на краю террасы пустует. Жду, смакуя вино. Может она не ужинает? Но ребенка-то она должна покормить. Вот она! Выходит из-под террасы с тарелкой в руке. Замираю. Сердце радостно подпрыгивает в груди. Обе в белом, как всегда. Платья похожи, и от этого они, как большая и маленькая фарфоровые фигурки. Яркие, идеальные, с жгучими гривами волос. Открытые плечи, розовые от солнца, мелькают в рассыпанных блестящих локонах. Ставит на стол тарелку. Тоже выбрала рыбу и булгур, надо же! Снова идет в зал с шведским столом, немного задержавшись у кебабов от шеф-повара. Оглядела блюдо дня — попробуй, милая, это вкусно! Нет, идет дальше, держа малышку за руку. Похоже, девочка не остается одна за столом, и маме приходится несколько раз подходить к шведскому столу, чтобы принести все, что нужно. Она ходит туда и обратно, расставляя на столе выбранные блюда. Я следую за ней по периметру верхней террасы, наблюдая, как коршун за добычей. 

Любуюсь. Её неспешными плавными движениями, красивой фигурой под мягким хлопком, бликующими в свете фонарей локонами; идеальным лицом, прикрытым распущенными волосами. Ловлю себя на том, что улыбаюсь, рассматривая её. 

Наконец, они садятся за стол. Аврора повязывает девочке салфетку вокруг шейки. Та укрывает ее почти всю. Кладёт салфетку себе на колени. Разделывает рыбу на мелкие кусочки в тарелке дочери, дает ей ложку. Вилку ещё не доверяет? Смеюсь в усы.

Наблюдаю, как они ужинают. Аврора помогает девочке подцепить ложкой еду, придерживая кусочки своим ножом в её тарелке. У той еще не очень получается есть аккуратно, поэтому булгур сыпется из её ложки на повязанную салфетку. Аврора терпеливо собирает его. Поит малышку соком и встает. Сейчас уйдут. Завтра я себе запретил её видеть и уже тоскую.

Но они не уходят, а снова идут к шведскому столу. Что-то еще? Возвращаются с двумя тарелками: в верхней — кусок банана, в нижней — сосиска. Серьезно? Сосиска? После прекрасной рыбы?

Малышка с удовольствием лопает банан. Любит сладкое, как все дети. А старшая рыжая режет сосиску на кусочки и выкладывает ее на бумажную салфетку. Что это она делает? Хмурюсь, догадываясь, что происходит. И эта туда же! На каком еще языке надо написать у входа в ресторан, что еду выносить нельзя!

Заворачивает сосиску в салфетку и, взяв девочку на руки, идёт к выходу. Ну, уж нет! Правила есть правила, они для всех и для прекрасных рыжих тоже! Жду, когда она спустится с террасы и выйдет из ресторана, тут же спешу за ней. Иду поодаль, жду своего часа!

— Сейчас покормим кошечку. Она тоже весь день гуляла у моря и очень проголодалась. Угостим её сосиской? — Спускает она девочку с рук рядом с большой черно-белой кошкой с торчащим розовым языком и опущенным одним ухом. Присаживается на корточки.

Знаю я эту кошку. Она приходит сюда по вечерам в надежде на ласку. Сосисок она совсем не ждет. Сытая. Из-за неправильного прикуса её розовый язык постоянно гуляет на воле. Почему прижато одно ухо — загадка, но выглядит она очень милой от этого. Кошка нюхает предложенную на салфетке сосиску и, естественно, игнорирует ее.

— Тебе не нравится сосиска? — интересуется мамочка.

— Не нла-а-авится, — тянет Ева.

Кошка встает на лапы и трется о девочку, потом бодает головой колено матери.

— Она не голодная! — Подхожу совсем близко. — И сосискам она предпочитает живое сырое мясо.

Рыжая вздрагивает и поднимается.

— Добрый вечер. Её кто-то кормит сырым мясом? — изумленно поднимает бровь.

Она совсем близко и так вкусно пахнет. Хочу зарыться лицом в её копну и вдыхать этот запах до опьянения!

— Она сама себя кормит. На ящериц охотится.

— На каких еще ящериц? — смотрит недоверчиво.

— На больших жирных ящериц.

— Перестаньте. Нет тут никаких ящериц. Мы весь день у моря, ни одной не видела.

— Днем все живое прячется от жары, а вот вечером все выходят на прогулку. — Улыбаюсь ей.

— И насколько большие эти ящерицы? — усмехается уголком губ. Не верит.

— Есть очень крупные: чуть меньше этой кошки. А, в основном, вот такие. — показываю размер руками.

— Ой, ну прекратите! Хотите меня напугать? Это смешно! — смеётся. 

Вот же упрямая русская!

— Ладно. — Сгребаю сосиску в салфетке с земли. — Идём! — Направляюсь к деревянному променаду у самого моря. Там резкая граница света и мрака. Деревянная дорожка, убегающая в бесконечность в обе стороны, освещена яркими фонарями. От этого пространство за дорожкой: камни в диких зарослях травы, песок и море — совсем не различимы и слиты в единую глухую стену мрака.

Русская берет девочку на руки и идет за мной. Веселюсь в предвкушении спектакля. Не терпится увидеть округлившиеся зелёные глаза.

Кладу сосиску на дорожку, стучу по дереву и посвистываю, зову ребят на угощение:

— Тррь-ть-ть-ть-т-ть. Тррь-ть-ть-ть-т-ть. — Постукиваю кулаком по дереву. Жду. — Сейчас, — шепчу русской одними губами. Та, скривив гримасу: «ну-ну» и улыбаясь, прогуливается по променаду с девочкой на руках, останавливается неподалеку. — Сейчас, — снова шепчу ей одними губами и киваю.

Она, склонив голову на бок, улыбается с вызовом.

Цокая коготками по древу, за её спиной на дорожку выскакивает довольно крупный дракон и замирает. Улыбаясь Авроре, киваю ей за спину и тихо произношу:

— Оглянись.

Она поворачивается и столбенеет, прижав крепче дочь. Отступает спиной на шаг и замирает.

— Нечего бояться, — тихо говорит она дочери. — Это всего лишь ящерка. Видишь какие у нее лапки, гребешок и глазки. Она совсем не злая.

«Незлая ящерка», отмерев, выпускает длинный язык. Аврора шарахается и семенит в мою сторону. М-м-м, есть здоровый инстинкт – спрятаться за мужчину? Это хорошо!

Её прекрасные миндалевидные глаза становятся круглыми, когда путь ей преграждают еще две ящерицы. Русская столбенеет от ужаса и, встав на цыпочки, по очереди поджимает ноги, заводя одну за другую. Ну, просто царевна-лебедь! Лебединое озеро! Русский балет! Смотрит на меня глазами испуганной анимешки и тараторит:

— Кемал, умоляю вас, сделайте что-нибудь! Прогоните их! Мне хочется взлететь! Испариться! Прошу, умоляю! Пожалуйста! Пожалуйста!

Прекрасный спектакль!

Смеюсь и иду навстречу. Подхватываю ее на руки вместе с ребенком и несу их прочь от променада. Она не шелохнется и, кажется, даже не дышит. Я бы нес её вечно. Нежный запах яблока с корицей и еще чего-то такого же нежного, кружит голову. Её локоны касаются моей щеки, руки ощущают тепло ее тела под тонкой материей платья. Опускаю глаза. Фарфоровые плечи притягивают магнитом. Хочется целовать их, прикусывая нежную кожу. Она часто и глубоко дышит, не поднимая глаз. Малышка прижалась к её груди и замерла. Наконец, Аврора поднимает на меня глаза, встречает мой напористый взгляд. Ресницы трепещут, и она, смущаясь, прячется за шторкой волос.

— Уже можно вернуть нас на землю, — произносит тихо.

— Тут тоже могут быть ящерицы, – не хочу её отпускать.

 — Да, поставьте меня уже на ноги!

Ставлю ее на тропинку.

— Зачем вы это сделали?

Удивлённо поднимаю бровь:

— Ты сама просила. «Сделайте что-нибудь, прошу умоляю, пожалуйста», — изображаю её жалобный лепет.

Смотрит исподлобья, злится.

— Я не об этом! Зачем вы позвали ящериц! Этим вашим «трь-ть-ть-ть-ть» — Огладывается испуганно.

— Ты упрямо стояла на том, что тут нет никаких ящериц. Я тебе их показал.

— Но, если бы вы их не позвали, они бы не пришли!

— Пришли бы! На запах твоей сосиски пришли бы!

— Это не моя сосиска! Она ваша!

— СосИсим бенимлЕ! СенИ инатчИ кечИ! (тур. Моя сосиска при мне! Упрямая ты коза!)

— Натчикичи, – выдаёт вдруг малышка.

Похоже, у меня есть союзник! Неожиданно. Смеюсь, глядя на ребёнка.

— Натчикичи-кичикичи, — радостно повторяет Ева.

— Что это значит? — сердится рыжая. — Надеюсь, это не турецкий мат?

— Нет. — мотаю головой, пытаясь спрятать улыбку.

— Натчикичи-кичи! — не унимается девчушка.

 — Что это значит? Что-то плохое?

— Ну…Так…

— Переведите! — требует русская.

— Ц! — Закатываю глаза. — «Упрямая коза».

— Что-о-о? Я пожалуюсь на вас администратору!

— Ц! — Закатываю глаза.

Рыжая хватает девочку, усаживает её на бедро и топает к корпусу.

 — Если все станут разбрасывать сосиски, ящерицы будут сновать под ногами повсюду! — кричу ей в след.

Не отвечает, не поворачивается, упрямая коза!

Блядь! Это в последний раз! Если я еще раз окажусь так близко к ней, я сожру её прямо при ребёнке! Всё! Больше никогда! Завтра в бухгалтерию! Завтракать, обедать и ужинать буду в пентхаусе. И выезжать в «Gage Club», развлекаться. Просто не видеть рыжую до её отъезда! Это в последний раз!  В последний раз!

Аврора

На трясущихся ногах иду к корпусу. Спускаю Еву на землю. Руки дрожат и не держат. Оглядываюсь вокруг. Тут, конечно, светло. Территория отеля щедро оснащена светильниками на столбах и солнечными — вдоль дорожек, бассейны светятся нежно-голубым. Но, кто знает, может, какая-нибудь сердобольная мамаша стянула сосиску и разбросала ее тут для кошечки. А отчаянно смелая ящерица пришла сюда от моря на её запах. Снова беру Еву на руки и оглядываюсь. Вбегаю в светящийся холл отеля. Выдыхаю с облегчением. Теперь буду бояться гулять по вечерам. Запираюсь в номере и пытаюсь успокоиться.

            Чистим с Евой зубы, снова плещемся в душе. Ева переваривает события дня.

— А ящелки не стлашные, мама. У них лапки, глебешки и чё-ё-ёлненькие глазки.

— Да, детка. Они сами нас боятся. Потому днем и не показываются.

— Почему они боятся?

— Ну, боятся, что люди их обидят.

— А мы их не обидим, да? Мама, а Кемал нас схватил? — спрашивает вдруг.

— Нет, милая. Кемал нас спас… От ящериц. Я их немного испугалась.

Ева светится довольная.

— Кемал нас спас. — кивает.

Мы надеваем сорочки и забираемся в постель. Я беру книжку и начинаю новую историю про мышонка Тима. Но Ева то и дело меня перебивает.

— Кемал нас спас, да, мама?

Мышонок Тим не выдерживает конкуренции с Кемалом.

— Тебе не интересно про мышонка сегодня? — спрашиваю. — Читать дальше?

Кивает. Но через несколько минут снова прерывает меня.

— Ты испугалась немножечко, а Кемал нас спас.

Да, что ты будешь с этим делать! Она и раньше к нему благоволила, а теперь он просто её герой! И не ругать же его, тем более, что он был прав. Он мог, конечно, воспитать меня поделикатнее, но, с другой стороны, именно такой урок фиг забудешь. Теперь я и сама, если увижу крадущих и раздающих сосиски мамаш, непременно расскажу им, почему этого нельзя делать.

И, конечно же, я не собираюсь никому жаловаться на Кемала. Потому что он прав.

Ева засыпает, обняв своего зайца. Смотрю на неё со слезами: такая маленькая, такая беззащитная и уязвимая. Как же не хватает её отца. Без него я чувствую себя такой же уязвимой.

Встаю с кровати и иду на террасу, накинув халат. Мне тоже нужно переварить события сегодняшнего вечера.

Смотрю с террасы вниз. Территория отеля кажется праздничным светящимся островом. Весь мир вокруг него погружён во мрак, и яркий остров с лазурными бассейнами, змейками освещённых дорожек и жёлтыми огнями корпусов дрейфует в этой тёмной бесконечности.

Чувствую себя опустошающе одинокой.

Странно, но Кемал опрокинул мое сознание в воспоминания, которые я запретила себе почти два года назад. Его сильные руки, подхватившие нас с Евой, вернули меня к моему живому ещё мужу.

Игорь — мой первый и единственный мужчина. Я помню его с детских лет. Мне было десять, когда он впервые появился у нас в доме. И я влюбилась в него сразу.

Ему двадцать три, он студент МГИМО. Его мать — помощник моего отца в МИДе. Она устроила сына на практику в МИД под руководство моего отца. С тех пор они и дружили. С тех пор я заворожённо смотрела на него, всякий раз, как он появлялся в нашем доме. Мы росли вместе: я физически, он —профессионально. Он работал в посольствах скандинавских стран, присылал открытки и письма, которые отец читал вслух.

Мне было шестнадцать, когда Игорь вдруг посмотрел на меня как-то по-особенному. Задержался взглядом, улыбнулся и подмигнул. Моё сердце упало и подпрыгнуло так, что я пошатнулась. Я пожирала его глазами, и каждый его взгляд в мою сторону наливал горячим свинцом мой затылок и живот. Сердце замирало, дыханье перехватывало, и я была близка к обмороку.

Я поступила в МГИМО, а Игорь вдруг пришел туда преподавать. После занятий отвозил меня домой и оставался на ужин. Однажды мы не доехали до дома. Оказались в «Национале». Это был мой первый раз… А потом и второй, и третий…

Мне восемнадцать, ему тридцать один. Он говорил, что мой отец его убьёт. Мы продолжали разыгрывать целомудрие на домашних ужинах и уходили «прогуляться» после них в «Националь».  Расходиться по родительским домам на ночь было невыносимо.

Игорь вложился в строительный бизнес. Когда мне стукнуло девятнадцать, он купил квартиру и пришел к родителям просить моей руки. Отец, смеясь, сказал: «Забирай!». Оказалось, что они с мамой давно поняли, что у нас роман.

Почти пять лет безмятежного счастья разнесла в щепки пандемия. Игорь заболел среди первых. СМИ раздували панику, городские власти ограничениями и принудиловкой затянули адскую пружину страха. Все были напуганы, никто толком не знал, что это и как это лечится. Мой муж сгорел за считанные дни. Потом стало известно, что он умер не от вируса, а от внутрибольничной инфекции. Мысль о том, что я могла бы его спасти, оставив дома, убивала.

Я была на шестом месяце беременности, когда одуревшую и вымотанную горем моя сестра перевезла меня к родителям. С тех пор я больше не возвращалась в нашу квартиру.

Почему я сегодня опять все это переживаю. Почему сильные руки Кемала всколыхнули во мне пережитую и улёгшуюся на дно беду. Потому что я предаю Игоря, чувствуя к Кемалу то же, что и к нему? Притяжение, которому невозможно сопротивляться. И это при том, что Игоря я знала десять лет, а Кемала не знаю совсем.

Кто этот парень в отеле? Он принимает гостей на ресепшн, моет шезлонги по утрам, чистит лук на кухне и следит, чтобы мамаши не выносили еду из ресторана.

В нём столько силы, что я чувствую себя слабой песчинкой рядом с ним. Эта сила волнует меня и пугает, потому что я не знаю: мне опасаться его или довериться. И как довериться тому, кого совсем не знаешь.

 Потребую, чтобы он держался от нас подальше. В противном случае пожалуюсь все же администратору отеля.

Я разобралась в себе и приняла решение. Возвращаюсь с террасы в гостиную и, приняв валериановые капли, иду спать. Не замечаю, как проваливаюсь в сон. Словно темная бесконечность, пробравшись на праздничный светящийся остров, накрыла меня с головой.

Кемал

Едва рыжая матрёшка скрылась в холле, я помчался к морю. Плыл долго, взбесившимся пропеллером загребая воду, жадно хватал воздух, до изнеможения отдавал воде раздражение и злость. Злился на себя, за неспособность противостоять рыжей. Аврора нравилась, ничего для этого не делая. Никаких заученных поз и кокетства.  Она родилась с такими глазами и ресницами, такими тонкими запястьями и длинными пальцами, идеальными коленями посреди идеальных ног, что, встречаясь с ней, я цепенею, теряю дар речи и веду себя как идиот. Даже не представляю, как ей удаётся не собирать вокруг себя толпы очарованных, и как держать себя в руках, когда эти очарованные всё же потянутся.  На неё хочется смотреть. И чем больше смотришь, тем больше хочется потрогать. Трогать себя она вряд ли позволит. Она разговор-то пытается свернуть побыстрее. Взглядов избегает. А стоит поймать на секунду её изумрудные глаза — я цепенею, как заколдованный. Женщинам нравятся другие мужчины. Невозмутимые самцы, снисходительно-лениво одаривающие беглым взглядом, томно цедящие слова. Я и сам был таким…до неё…не с ней.

Вытащив себя на берег, я натянул одежду на мокрое тело и отправился в зал молотить боксёрскую грушу, в надежде вырубиться до утра, едва коснусь головой подушки. Но не тут-то было. Зеленые глаза русской из-под трепещущих ресниц, близость её губ, фарфоровые плечи и рассыпавшиеся по ним рыжие локоны будоражили мое воображение. Ощущение ее бедер в моих руках вспоминалось настолько явственно, что о «вырубиться до утра» не могло быть и речи. Среди ночи я полез в интернет. Искал её в сетях. Потом пытал Гугл. Бродил глазами по улицам Москвы и представлял, где живёт эта матрёшка.  В конце концов понял, что мне пора бежать, от себя. Позвонил Султану и помчался на улицу баров. Сегодня мне нужен был водитель.

— Оторвёмся по полной? — Радостно отозвался на моё предложение Султан. — Я так понимаю, я сегодня трезвенник?

— Правильно понимаешь.

Я подъехал к его вилле. Султан выскочил, из ворот, словно ждал меня у калитки. Через верх прыгнул на сиденье кабриолета.

— Дай мне сразу сесть за руль, чтобы птички издалека увидели, кто тут главный!

— Перетопчешься, — обламываю я, пожимая его руку.

Мы срываемся с места и мчим в благословенный центр фешенебельного съёма.

«Gage Club» всегда кишит красотками со всего мира. Зазывалы хорошо делают свое дело. Не пропускают мимо ни одной милахи. У красивой девчонки нет шансов пройти мимо зазывалы и не быть приглашенной в клуб. Для них все бесплатно: вход, столик, коктейль на выбор. Потому сюда всегда приятно приезжать.

Оставив «Монику» на парковке, мы входим в портал для избранных.

Идём на верхний этаж в luxury VIP. Там все самое дорогое и все самые красивые. Полукруглый бар — в центре зала, многоуровневая подсветка, и ощущение нереальности в неоновом свете. Популярная европейская попса в аранжировке ди-джея долбит уши. В воздухе атмосфера стадного адреналина. Сразу иду к балконной решетке. С VIP-высоты видны все танцполы.

— Ого! Да ты прям на охоту приехал! — ржёт Султан.

— Угу! — и не думаю юлить я.

Окидываю взглядом кишащую внизу публику. Прекрасная возможность высматривать сверху добычу. Оглядев танцующих, поворачиваюсь в зал.

По всему периметру на ярких диванах пьют и беседуют уже определившиеся и стайки девушек, только что приведенные зазывалами с улицы. Секс шоп работал безотказно и слаженно. Выбирай красотку, угощай коктейлями, выгуливай на танцпол и, если ты красив, богат и очарователен, вези ее хоть за горизонт.

Оглядев зал, я снова возвращаюсь к балконной решётке. Султан закатывает глаза, шумно выдыхает и идет к барной стойке. Возвращается быстро, протягивает широкий стакан со льдом.

— Виски. Расслабься.

Я беру стакан и, не отрывая глаз от танцпола, не спеша потягиваю лекарство.

Султан с интересом рассматривает меня.

— Выглядишь так, словно приехал не повеселиться, а кого-то убить.

— Не переживай, все выживут.

Виски понемногу делают своё дело. Я расслабляюсь, глубоко вздыхаю.

— Кого-то конкретного ищешь? — Интересуется Султан.

— Рыжую.

— Рыжую, значит, — смеётся он. — Расскажешь?

— Расскажу. Потом.

— Ладно, — отстаёт он. — Ищи свою рыжую, может, она с подружкой будет.

Иду в бар, с очередной порцией виски возвращаюсь обратно к решётке.

— Ого! Спешишь? – смеётся Султан. Молча сую ему в руки апельсиновый фреш. — Да, ты прям болтун сегодня! — смотрит он на меня с интересом.

Мне становится неловко за свою сегодняшнюю замкнутость и одержимость. Султан не просто мой шофёр, он лучший друг, с детства, считай, брат. Он моя правая рука и мои глаза на Кипре в моё отсутствие. Отель, прогулочные катера, устрично-ежиная ферма — все под его присмотром, когда меня здесь нет.

— Когда ты расстался с Хлоей? — пытаюсь я начать разговор.

— Прошлой осенью.

— Почему?

— Человек — неблагодарная сволочь, ему всегда надо то, чего у него нет. Есть семья, дети — он жаждет свободы и легкомысленных женщин. Есть свобода — тоскует по своему нерождённому сыну. Я пять лет жил с легкомысленной женщиной и вдруг затосковал по нерождённому сыну. И ведь, понимаешь, я не уверен, что, если я женюсь и жена родит мне сына, меня снова не потянет на волю к легкомысленным женщинам.

Откровенная тирада. Похоже, Султану надо выговориться.

— А ты представь, что твой сын страдает от того, что страдает его мать. У несчастных матерей не бывает счастливых детей. — поддерживаю исповедь Султана.

— Это вот ты сейчас — в самое сердце. Ты потому с Диларой не разводишься, чтобы Эмин не страдал?

— Эмин все равно страдал. Его матери никогда до него не было дела.  Не развёлся, потому что не хотел всю эту байду с юристами и разделом имущества начинать, пока жив отец. Да и незачем было.

— Мда, без тяжёлых материальных потрясений с Диларой расстаться не получится… М-м-м, говоришь «незачем было». Было? А теперь что… — Султан смотрит на меня с интересом.

— А теперь — все с ног на голову. Не надо было жениться на подружке детства, потому что так родители решили…

— Ты с Диларой уже шестнадцать лет. Тебе никогда не хотелось своего сына?

Что за неожиданный вечер откровений в ночном клубе. Может, и мне тоже выговориться надо.

— Эмин мне сын. Он с рождения живет со мной.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Видимо, это возраст, Султан. Я тоже тоскую по своему нерождённому сыну…

— Старость? — ухмыляется Султан подняв бровь.

— Зрелость. — Отдаю ему стакан со льдом и спешу вниз. Глаза зацепили рыжую девчонку на танцполе.

Внизу продираюсь сквозь извивающуюся толпу. Словно в штормящем море, меня качают волны человейника, заставляют двигаться в такт музыке. Множество лиц, расцвеченных бликами страбоскопов, чужие извивающиеся тела толкают бёдра, руки, спину.

«Вспомним молодость», — сказал Султан? Что ж вспомним! Турку не надо вспоминать, как двигаться под музыку. Турки рождаются с музыкой в крови. Подмигиваю рыжей, улыбаюсь, протягиваю руку. Она цепляет мои пальцы, дёргаю её на себя. Она красиво разворачивается и прижимается спиной ко мне, смеётся и, оглянувшись, косит хитрыми лисьими глазами.

Двигаемся, прижавшись к друг другу. Вскидывает руки вверх и гибкими змейками обвивает мою шею. Кладу руки на ее бедра. Доступная или я ей так нравлюсь? Двигает бёдрами, закинув руки, положив рыжую голову затылком мне на плечо. Вдруг отстраняется.

— Let`s go! (Пойдём!) — тянет меня через толпу к пилону.

— Do you want to dance for me? (Хочешь станцевать для меня?) — перекрикиваю музыку.

— I can`t deny myself the pleasure! (Не могу отказать себе в удовольствии!) — смеётся она.

За талию подбрасываю её на пилон. Девчонка начинает кружить и извиваться вокруг шеста. Она маленькая и щуплая, как птичка. Движется гармонично и даже красиво. Мягкое облегающее платье, яркое, как павлиньи перья, мечущиеся рыжие волосы, стройные ноги в сверкающих зеленых босоножках на высоких тонких каблуках. Она, как колибри, блестящая и быстрая. Немудрено, что я сверху сразу увидел её в толпе. Её невозможно не заметить. 

Вокруг пилона собралась улюлюкающая публика, разгорячённые зрители кричат одобряюще. Колибри вьётся, изгибается, соблазнительно приседает, резко встаёт, обводя вокруг себя круглой попкой, шлёт мне воздушный поцелуй. Смеюсь, бросая ей свое сердце. Протягиваю руку, предлагаю спуститься. Она играет, игнорируя и дразня, летит вокруг шеста, отклонившись на вытянутой руке, другой ударяет мне по ладони. Наконец, тянет ко мне руки, и я снимаю ее с пилона.

— What is your name? (как тебя зовут)

— Zoe. — улыбается рыжая.

— I am Kemal, — представляюсь я. — Will you come upstairs with mi for f drink? (поднимешься со мной наверх выпить?)

— With pleasure, just take my girlfriend with us? (с удовольствием, но возьмём с собой мою подругу?)

— With pleasure! (с удовольствием)

Она машет рукой в толпу, и к нам подходит еще одна птичка. Тоже в облегающем платье, на высоченных каблуках. Загорелое скуластое лицо, карие глаза, крупный пухлый рот и прямые глянцевые волосы до подбородка.

— Ruth, — представляется она. Я называю себя в ответ и веду птичек наверх.

По глазам Султана вижу, что кареглазая ему нравится. Вот и славно. Угощаем девчонок коктейлями и болтаем ни о чём. Девчонки из Ливерпуля, закончили университет и прилетели на Кипр отметить это событие. Говорю, что часто бываю в Лондоне и подолгу живу там. Рассказываю, что закончил там университет.

Глазею на Зои и уговариваю себя: «Вот тебе рыжая! Возьми её, наслаждайся. Её, явно, не придется долго уламывать. Она кокетничает, громко смеётся и тычет тебе в глаза своими прелестями. Ты можешь провести с ней одну ночь или все лето. Без раздумий: замужем ли она, как переключить её с ребёнка на себя и как остаться с ней наедине. Бери и ешь, даже с обёрткой долго возиться не надо».

Зои кладёт руку мне на колено, открыто смотрит в глаза.

— Ты насовсем уехал из Лондона?

— Мне придётся туда вернуться, там бизнес. Хотя в планах от него избавиться.

Султан смотрит на меня, удивлённо подняв бровь.

— Завидую Султану, живет и не мечется: все у него здесь и бизнес, и дом у моря.

Градус веселья в девчонках вырос до нужного уровня, и Султан произносит сакраментальное:

— Предлагаю прокатиться по побережью на кабриолете и совершить ритуальное омовение в лунной дорожке в море.

— В чём смысл ритуала? — интересуется Рут.

Султан зависает. Не успел придумать.

— Вечная молодость, женская сила и власть над мужчинами, как завещала великая Афродита. — спасаю я ситуацию.

— Точно! — подмигивает мне Султан.

Мы вываливаемся из клуба и шумной стаей бредем к «Монике». Султан гордо открывает дверь перед Рут.

— Прошу!

— Карета подана, мисс! — распахиваю дверь перед Зои.

— Ю-ху! Какая машинка! Мне нравится эта карета! — хлопает в ладоши она.

            Когда ты родился и вырос в маленьком приморском городке, ты знаешь, где готовят лучший кебаб, у кого на рынке лучшие овощи и рыба, кто мастерски продаст твоих устриц и морских ежей, кто поможет продать дом и купить новый…и кто пустит тебя ночью на частный пляж с идеальным белым песком.

Под тёмным куполом звёздного неба мы мчали к Али. Школьный друг и управляющий частным пляжем при двух отелях, он не раз устраивал наши вылазки с девчонками к ночному морю. Белый песок, пенный морской прибой и звёздное небо — отличный романтический набор для охмурения.

Кабриолет идеально вписывался в этот альковный бульон. Свежий ночной ветер, развевающий рыжие волосы Зои, словно флаг свободной любви. Звонкий крик Рут: «Благослови нас Афродита!». Султан, затянувший гимн ливерпульской четвёрки:

All you need is love

All you need is love

All you need is love, love

Love is all you need

Подхватившие женские голоса и стук ладоней по панели, словно по маракасам. Прости, «Моника»!

Идеальный вечер свободных людей, жаждущих радости… И я, выбивающийся из этой глянцевой картинки изматывающей тоской в груди. Я хочу другую рыжую! Хочу другую рыжую! Чтоб меня!

Мы въезжаем на парковку перед светящимся отелем. Шлагбаум поднялся перед «Моникой» почти сразу, как она в него уткнулась — нас ждали. Султан — бог веселья и разврата — договорился! Минуя отель через парк, мы, шепчась и хихикая, идем к пляжу. 

Я столбенею, глядя на открывшийся нам пейзаж.

Огромная луна — невероятно низко над морем, серебряная дорожка — от нее к берегу с белым песком, и набегающие спокойные волны переливаются светящимся планктоном!

Светящийся планктон случается здесь редко, и эту редкую красоту хочется дарить самым дорогим тебе людям. Это надо показать Авроре! Хочу увидеть восторг и радость на её лице! О чём я думаю? Чёкнутый зомби!

Рут и Зои визжат от восторга и, стаскивая на ходу платья, мчатся в серебро на воде.

— Откуда ты узнал про эту луну? — спрашиваю Султана.

— Я вою на неё по ночам от одиночества, — смеётся он.

— Верни Хлою.

—Я не нужен Хлое, а она не нужна мне. Эпоха Хлои прошла. Кризис, начало чего-то нового. Девчонки, вы там пропитались властью над мужчинами? Мы идём сдаваться! — орёт он, стаскивает рубаху, штаны, эспадрильи и бросается в воду, поднимая фейерверки светящихся брызг.

Я тоже раздеваюсь и иду сдаваться.

Зои тут же виснет на мне, как рыба прилипала. Льнёт к моим губам, дерзко засовывает свой шаловливый язычок мне в рот. В следующую минуту, навалившись всей хрупкой тушкой мне на плечи, погружает меня под воду и пытается удрать. Хватаю её за мелкую лодыжку и тяну к себе. Кого ты посмела мокнуть, рыжая ливерпульская лиса. Одной рукой легко погружаю её под воду и тут же вытаскиваю. Кашляет, отплёвывается, смеётся:

— Не очень-то действует эта ваша магия Афродиты.

— Этот не поддаётся, его опоили колдовским зельем, его нужно долго макать, — ржёт Султан.

С пляжа мы едем, подняв хардтоп кабриолета, мокрые и немного продрогшие. Обнимаю Зои и прижимаю к себе, она замёрзла, мелкая птаха. Прислушиваюсь к своим ощущениям, желая нащупать хоть намёк на влечение.

Султан давно уже приручил Рут. Они болтают, словно знакомы всю жизнь. Его ладонь то и дело шарит по её коленям. Я же, как неловкий девственник, заглядываю в глаза Зои, пытаюсь шутить, поддерживая её лёгкую болтовню, но ожидаемого желания наброситься на нее, зацеловать и залапать, нет. Наконец, Султан паркует «Монику» на берегу с видом на яхтенную марину. Здесь обитают две мои прогулочные красотки. Значит, такой план у Султана. Завлечь девчонок в каюты и сбрызнуть их там шампанским. На меня вдруг наваливается неподъёмная лень. Вот тебе и вспомнил молодость.

Султан выходит из машины и открывает дверь Рут. Едва та ставит ногу на землю, кавалер дергает её за руку и, легко оторвав от земли, забрасывает на плечо. Они оба хохочут, мой шустрый друг шлёпает девчонку по заднице, обтянутой ярким платьем, и шагает на причал.

Мы с Зои провожаем их взглядами, и едва Султан ступает на борт белоснежной ласточки, Зои оказывается у меня на коленях.  В следующую секунду её язык уже хозяйничает у меня во рту. Пусть будут благословенны дни ливерпульских девчонок! Она ёрзает, задирая платье, и одним движением сдергивает его с себя. Маленькие вздёрнутые грудки тычут мне в глаза темными острыми сосками. Зои цепляется мне в волосы и тянет мою голову к груди. Ну, уж нет! Стой, маленькая наглая лисица, я не люблю, когда мной агрессивно рулят в сексе. Хватаю ее за руки и поднимаю на неё глаза. Рыжие тонкие брови, матово-зеленые глаза без глубины. Смотришь и видишь дно, никакой тайны. Бледные веснушки по всему лицу, и губы в алой помаде. В глазах шаловливые огоньки, читаемые, примитивные. Не волнует, не влечёт. Никакого движения ни в душе, ни в штанах. Какого чёрта я ищу на этом лице изумрудные глаза под трепещущими ресницами?

Зои вырывает руки и уверенно осаждает мои штаны. Гремит пряжкой и расстёгивает молнию.

— Стой, Зои. Я немного не в форме. — Хватаю её за запястья. — Дело не в тебе.

Она замирает, глядя на меня. Выпрямляется, трясёт рыжими волосами, сползает с моих колен.

— Не во мне, конечно! И ты совсем не в форме! Ты понял, что я сказала? Ты совсем не в форме! Вообще не в форме!

Поднимаю руки: «сдаюсь». Согласен со всем, что ты скажешь, только не расстраивайся. Можешь даже по морде хлопнуть. Виноват.

Зои выходит из машины и в одних трусиках уверенно идет к причалу, размахивая платьем в руке. Гордо проходит мимо ошалевшего охранника и идет к яхте.

Я разочарованно выдыхаю и откидываюсь на спинку. Что за херня происходит. Чувствую себя полным придурком и неудачником. Хочется взять такси и смыться в отель, но не могу бросить «Монику» с пультом на сидении. Пойти на яхту, где Султан ублажает двоих тоже не могу, это как мордой об стол. Сижу, тупо уставившись в лобовое стекло. Что за оверкиль совершает моя жизнь? Почему я не могу этому сопротивляться? Выхожу из машины и бреду в светящееся кафе на набережной. Срочно нужна анестезия.

  I cant live If  living is without you

(«Я не могу жить, если это жизнь без тебя». Марайя Кэри)

Аврора

Я проснулась с чётким планом действий на случай, если Кемал снова позволит себе нарушить мои границы. Выудила из шкафа длинное платье из тончайшего хлопка с шёлком, сплошь испещренное монохромной вышивкой. Моё любимое. Мы купили его с Игорем на Гоа. Уткнулась в него лицом, замерев на минуту. Пора от него избавиться, чтобы жить без мучительных спазмов в горле и воспоминаний, повергающих в тоску. Еве нужна счастливая мать. Счастье должно быть нормой её жизни, с унылой матерью это невозможно. Это всего лишь платье. Всего лишь платье.

Ровный ряд мелких перламутровых пуговиц смыкает длинные полы. Расстёгиваю пуговицы до колена. Ноги уже слегка загорели и им вполне дозволительно мелькать в колышущейся легкой материи.

Я снова вернулась мыслями в реальность, к Кемалу.  Надо дать ему понять, что он много себе позволяет. Пусть знает свое место. Он коренщик, вот пусть и чистит свои корешки. Не хочу больше испытывать это странное волнение в его присутствии. Я не стану героиней Summer love только потому, что он сказочно красив, и от него за версту тянет мужской силой. Это унизительно и стыдно, в конце концов. Надо придумать себе и Еве развлечения. Сводить её в игровую комнату, что ли, пусть пообщается с детьми. На экскурсии с ней не поедешь, для годовалого ребёнка провести весь день в автобусе с частыми вылазками к достопримечательностям — утомительно и неинтересно. Вот прогуляться в какой-нибудь зоопарк или к безобидным детским аттракционам было бы, пожалуй, неплохо. Загляну в экскурсионное бюро своего туроператора, пообщаться.

Моё решение — держать Кемала на расстоянии и избегать с ним контактов — похоже, прямиком отправилось в уши Вселенной сквозь незамутненный ночной эфир. Кемал исчез. Ни разу за весь день я не увидела его даже в отдалении. Похоже, он и сам понял, что вчера переборщил с этой злосчастной сосиской. Или испугался, что я на него пожалуюсь, и решил не попадаться мне на глаза? Какая разница, главное, что его исчезновение вполне соответствовало моим планам.

День прошёл по обычному сценарию. Утренний пляж, дневной сон, детская анимация после ужина. Ева по-прежнему отказывалась участвовать в весёлых детских танцах под песенку про паровозик, но с интересом наблюдала за действом на сцене под открытым небом. Иногда она сползала с моих рук и вытанцовывала, держась за ручку кресла, подпевала забавный припев на непонятном ей языке: «А чука-чука-чука-чу». Меня радовала и эта малость. Моя малышка проникалась общим весельем и делала робкие попытки к нему примкнуть, по-прежнему боясь прямого контакта с людьми. Иногда, увлечённая действом на сцене, она отходила от меня довольно далеко, но стоило кому-то из аниматоров обратить на неё внимание и направиться к ней, она тут же мчалась ко мне, смешно волоча своего зайца под мышкой.

Сидя на веранде ресторана с видом на сцену, я наслаждалась спустившимися сумерками, ароматом цветов в вазонах, лёгкой прохладой вечернего ветерка и воцарившимся в душе покоем. И ловила себя на том, что я то и дело оглядываюсь, в надежде увидеть Кемала за столиком позади себя. Но Ева никому не улыбалась за моей спиной. Кемал так и не появился. Что ж, так и должно быть, так правильно. Я глубоко вздохнула, для чего-то окинув широким взглядом пространство вокруг себя, и мой взгляд упал на светящийся пентхаус на крыше нашего корпуса. Почему я раньше его не замечала. Не обращала внимания? Огромные окна, как освещенные витрины, скрывали чью-то роскошную жизнь за белыми портьерами. «Какой-то Карлсон живет на нашей крыше», — подумала я.

Кемал

Меня разбудил телефонный звонок. Реджеп недоумевал, куда я исчез, ведь договаривались на девять утра, а сейчас половина одиннадцатого. Сквозь гул в голове очнувшаяся память шепнула, что я обещал к девяти быть у него.  Планировали посмотреть финансовые документы.

Мне тридцать шесть, я давно веду этот бизнес и не только этот, давно вышел из возраста ночных тусовок и безответственности. И вот я проснулся в одиннадцать тридцать, голова гудит от похмелья, кисти рук болят. Я что вчера рушил ими стену? Плечи, руки и шея налиты свинцом, словно меня придавило бычьей тушей. Меня уделала русская рыжая мамочка? Пусть даже очень красивая мамочка! Да что со мной такое? Свалилась на мою голову эта болячка русская. Всё перевернула с ног на голову. Я всё отдал бы за такой же вчерашний вечер, но с ней. Бесхитростной, настоящей, каждым своим движением и голосом будоражащей всё моё нутро.

Долго оживал под холодным душем, пытался ледяной водой вымыть из головы мысли о рыжей. Договорился с Реджепом на два часа. Попросил принести мой завтрак в пентхаус. Договорился с Султаном пообедать в его ресторане в центре Гирне. И клялся, повторяя снова и снова: избегать русскую, не следить за ней, не вмешиваться, что бы с ней ни происходило, не искать с ней встреч.

В четыре часа я мчал, наслаждаясь рыком «Моники», в старую гавань Гирне. Здесь у стен Киренийского замка в изобильном ряду ресторанной улицы приютился и ресторан Султана. Открыл он его вопреки возражениям Хлои и благодаря давлению его матери. Хлоя жаждала свободы, путешествий и приключений, а Баян Эсин Демир — хорошего дохода и внуков.

Паркую «Монику» в центре города и прогулочным шагом направляюсь к пристани. Задумавшись, вышел не на ресторанную улицу, а в сверкающий витринами шопинговый ряд Чар Ши. Разглядываю витрины и ловлю себя на мысли: «Авроре бы здесь понравилось. Женщины любят шопинг». Ну, чокнутый же зомби!

От пристани сворачиваю в ресторанный ряд и сразу выхватываю взглядом белокаменные колонны, увитые бугенвиллеей. Вот и ресторан «Демир».  Вхожу в прохладное пространство белоснежного интерьера. Все просто: белый пол, белые стены, белая мебель, яркие пятна цветов в больших керамических вазах на стильных длинных комодах вдоль стен и бушующие красками картины Султана на стенах. Кажется, здесь портреты всех женщин, прошедших через ласковые руки художника.

В арочном проеме замаячил Султан. Делаю приветственный жест рукой и останавливаюсь у одной из картин. Мне нравятся работы Султана. Они живые, искренние. В них нет тщательности реализма, нарисованы они легко и внезапно, но при этом они очень жизнерадостные и тёплые.

— Привет! — Подошёл Султан с двумя стаканчиками чая на керамическом подносе. — Чем желаешь подкрепиться? Мясо? Рыба? Панцири?

— Омарами девчонок будешь очаровывать, а я бы съел стейк.

— Али, два стейка, — сообщает он проходящему официанту. —  Как самочувствие после вчерашнего? — Подмигивает он мне, усаживаясь за стол.

— Прости, я тебя вчера подвёл.

— Подвёл? — Хохочет он. — Знаешь, я не обиделся! Всегда приятно отстоять честь друга. Как твоя рыжая? 

— Она не моя.

— Делов то, сегодня не твоя, завтра...

— Она моя гостья, к тому же с ребёнком — двойное табу.

— Мамочка? Да ты просто маньяк. Мамочки твоя слабость?

— С чего это?

— Ну, Дилара, Эмин...

— Эмин мой сын, я его вырастил!

— Да, но все же вы не единокровны.

— Султан! Об этом не знает никто, даже наши родители. Ты же не треплешь об этом повсеместно? Твоя мать знает?

— Нет, конечно. Мне не надо напоминать, что это твоя тайна. Твоя рыжая замужем?

— Не моя! Не знаю.

— Ты серьёзно? Ты с ней даже не общался?  Просто вляпался и вздыхаешь в сторонке?

— Можно и так сказать.

—Терпеть не могу советов. И если бы это был какой-то левый персонаж, то и хер бы с ним, но это ты. Сейчас скажу и заткнусь, и больше ни слова об этом. Когда вляпался по уши, надо во что бы то ни стало от…любить как следует оригинал. Копии тут не помогут. Иногда отпускает сразу, иногда немного погодя. Тебе нужна оригинальная рыжая, не трать время на копии. Все я заткнулся. 

— Иди ты со своими советами, Султан...

— Ну?

— Да, к ослам вон на Карпас!

— Не знаю, нужны ли мои советы карпасским ослам, но вот одному местному ослу совет не помешает.

— Ц!

— Она ж сюда не на всю жизнь приехала, Кемал. Дней на десять-пятнадцать? Уедет, так и будешь по клубам шляться, рыжих высматривать? Или сядешь в аэропорту, как Хатико? Не хочешь Диларе изменять?

— Диларе до меня нет никакого дела. Мы живем порознь с того момента, как Эмину исполнился год.

— Тогда я вообще тебя не понимаю.

— Да что тут непонятного-то! Аврора живет в моём отеле, она гостья! И она с ребёнком каждую секунду. Девочке около года - год.

— Аврора, значит. — Лыбится Султан. — А кольцо на пальчике у Авроры есть? 

— Нет.

— Посмотрел, значит, — ржёт Султан.

— Это ничего не значит. Сняла, чтобы в море не потерять. Потеряла в пути. Пальцы отекли от жары...

— Ой, блаженный!  Да поговори ты с ней! Она ж уедет скоро.

— Ну, вот уедет и все.

— Что всё?

— Успокоюсь.

— Уверен? Рыжих в Европе на кострах жгли как ведьм. Может не зря? Она уедет, а чары останутся.

— Ой, да хватит ржать уже.

— Слушай, что тебе старшие говорят!

— Ты старше всего на два года!

— Всего! Я на два года дольше тебя с женщинами общаюсь!

— Ладно, я уловил суть твоих рекомендаций! Займи рот стейком. — Киваю на шкворчащие мясные лоскуты на тарелках.

— Любопытно взглянуть на твою Аврору.

— Она не моя.

— Угу. Поговори с ней! Не нравишься ты мне.

— Да, понял я! Сам себе не нравлюсь.

Мы молча жуем. Я выдерживаю паузу, прежде чем перевести разговор на сердечные дела Султана. Еще вчера мне показалось, что он хочет выговориться. 

— Хлоя? — Тычу ножом себе за плечо на картину.

— Угу.

— Скучаешь?

— Еще не понял.

— Значит, не скучаешь. А грустная тень в твоих глазах мне померещилась?

— Нет. Я привык, что в моём доме есть женщина. Она всегда рядом и всегда ласкова.

— Значит, скучаешь.

— Да, нет, это другое, не могу пока объяснить, сам еще не понял.

— Матушка твоя расстроилась, что вы расстались? Они с Хлоей, вроде, ладили.

— Шутишь? матушка только что пир с музыкантами не закатила. Хлоя не хотела детей и против брака в принципе, а аннеджим (мамочка моя, турк.) мне все уши прожужжала, что пора её бабушкой сделать. Тебя вот в пример все время ставит. "У Кемала сын уже взрослый, а у тебя даже нет женщины, которая бы хотела тебе детей родить!" Ты её герой! И ты знаешь, то ли она за годы мне внушила, что надо обзавестись детьми, то ли возраст такой настал, но я вдруг с ней согласен.

Мы долго неспешно болтаем, попивая кофе, крепкий, как заячья кровь. Планируем поездку на нашу устрично-ежиную ферму в Искеле. Султан приглашает меня к себе на виллу, ему не терпится показать новый интерьер, ознаменовавший уход из его жизни Хлои. Новая жизнь — новый интерьер. И сад, которым теперь занимается его аннеджим.

 Мы прогулялись по набережной с видом на старую марину у подножья Киренийской крепости. Султан проводил меня до парковки, где мы и попрощались.

Я не поехал в отель. Раз уж объявил день без русской, буду держаться до конца. Чтобы не слоняться за Авророй, как привязанный, я направил «Монику» в апельсиновые сады Гюзельюрта. Побродил между ровных рядов невысоких деревьев, усыпанных незрелыми плодами. С наслаждением вдохнул цитрусовый запах листьев, любуясь умиротворяющими янтарными лучами заходящего солнца. Представлял себе Айше в длинном легком платье, бредущую с корзиной между деревьев.

С трудом выдержал день без рыжей.  Поужинал у себя за закрытыми окнами. 

Когда за окном сгустились сумерки, ощущение мучительной тоски во мне разрослось и заполнило весь мой этаж. Что за наваждение. Я сам это в себе вырастил, или оно неподвластно мне и растёт само по себе, не давая дышать? 

Отдернул портьеру и оглядел территорию отеля перед рестораном и пляж, погрузившийся во мрак. Аврора, конечно, уже спит. Ева точно засыпает рано. День без русской превратился в пытку. Хочу видеть рыжую! Сопротивление бесполезно! Я устал за этот день уныния до смерти. Единственный позитивный момент — я вырубился, едва коснулся подушки.