Сундук мёртвого шамана

Монах в очередной раз споткнулся, Ки Рэн в очередной раз сделала вид, что не заметила — останавливаться здесь всё равно не стоило, дорога прямая и одна, с одной стороны холм, с другой тоже нихрена не видно, лес густой, там может всякое водиться, звери или ещё хуже. Намётанный взгляд поймал торчащую в стволе стрелу, проследил направление по углу втыкания, нашёл гнездо стрелка, сейчас пустое. Монах ничего не понимал, но тоже смотрел туда, куда смотрела она, хотя спрашивать не решался. Они третий день шли, устали как собаки, дорога была старая, за ней не следили, в одном месте даже завал разбирать пришлось, Ки Рэн с удивлением узнала, что монах не такой дохлый, каким выглядит.

«Но ходить долго он у себя в храме не привык.»

Он опять споткнулся, она опять осмотрелась — когда-то здесь была полянка возле заброшенного храма, место хорошее и остатки стены есть, можно остановиться. На самом деле, можно было и до города успеть дойти, ещё даже не стемнело, но пацана было жалко.

«Придём в город, купим ему нормальные ботинки, а то как дикарь в своих сандаликах.»

Эти несчастные сандалеты доставили ему больше проблем, чем вся остальная дорога вместе взятая, но он не жаловался и не ныл, Ки Рэн его даже слегка зауважала. Увидев наконец за деревьями полуразрушенную стену храма, она подумала, что до города не так уж далеко, в самом деле, стоит ли останавливаться и терять день. Потом монах споткнулся ещё раз и она признала, что стоит — если они не остановятся сейчас в нормальном месте, то ночью остановятся где не надо. Указала на старое кострище и скомандовала:

— Всё, пацан, привал. Распаковывайся, я за дровами. Ловишь? — она сняла с плеча сумку и почти бросила монаху, но остановилась, потому что заподозрила, что он её не слышит — он вообще не отреагировал, а продолжал идти в том же ритме, беззвучно бубня под нос какую-то мантру. Ки Рэн схватила его за халат на загривке и встряхнула: — Эй! Очнись, привал. Вон там стели, — она убедилась, что он на неё смотрит и понимает, ткнула ему сумку и показала место, дождалась осмысленного кивка и пошла за дровами.

«Не, нахрен. Он еле тащится, а это спуск, на подъёме он вообще сдохнет. Доведу до ближайшего храма и брошу, пусть свои с ним нянчатся.»

Когда она вернулась с дровами, пацан уже собрал треногу и повесил котёл, расстелил два спальника, опять гораздо ближе, чем стелила она, и теперь сидел на своём и молился. Ки Рэн положила дрова и с натужным ехидством сказала:

— Пацан, это север. Восток там, — дождалась недовольного взгляда и указала большим пальцем за спину, монах поморщился и развернулся правильно, дочитал молитву и пробурчал:

— У меня имя есть, вообще-то.

Ки Рэн стала ломать ветки и складывать для костра, флегматично кивнула:

— А ещё у тебя есть абсолютная свобода идти на все четыре стороны. Ты теперь даже знаешь, какая где. Или ещё раз показать?

Он нахмурился ещё сильнее и вздохнул, начиная копаться в сумках и выкладывать на тряпку еду:

— Я не могу вас бросить, я несу ответственность за вашу честь.

— Я со своей честью как-нибудь сама разберусь, оставь это мне, — она подожгла пучок сухой травы, аккуратно положила в щепки, потом щепки аккуратно сунула под дрова, наклонилась ближе, раздувая огонь, дождалась уверенного пламени и выпрямилась, увидев лицо монаха, который сидел мрачный как туча и даже еду разбирать перестал.

— Я вам совсем не нужен?

Его голос звучал так убито, что она даже на миг замешкалась и не сказала первую гадость, которая пришла в голову, но быстро пришла в себя и сказала вторую:

— Мне вообще никто никогда не нужен, я большая девочка, я однажды пустыню Сун насквозь прошла, лошадь сдохла, а я не сдохла, потому что я сильнее лошади, я в состоянии справиться с чем угодно. Иди своей дорогой, ради всех богов, пусть твоя совесть не чешется даже.

— Я вам мешаю?

На этот раз она даже задумалась, окинула взглядом лагерь, где всё было сделано так, как она требовала — пацан ничего не умел, но дураком не был, объяснять два раза ему ни разу не приходилось. Он всё делал как надо, и не делал того, чего не надо, она обычно ценила эти вещи. С толку сбивало то, что познакомились они совершенно по-дурацки, и монашеские замашки его, и особенно навязчивая идея жениться, это вообще мозг выносило, но если смотреть только на поступки — он был нормальным попутчиком, это нельзя было не признать. И она признала:

— Да вроде нет. — Увидела в его глазах опасный наивный блеск и добавила: — Но это только потому, что я сейчас не работаю, из-за тебя, если бы я была одна, я бы столько времени не потеряла. Я работаю одна, всегда, и так будет и дальше. Я оставлю тебя в первом попавшемся храме Света, ближайший будет в У-Соне, мы будем там завтра вечером, если ты не будешь ползти как беременная черепаха.

— Завтра... — он опустил голову и замер, то ли задумался, то ли отрубился, она не поняла. Занялась костром, вскипятила воду, побросала туда остатки сушёного мяса и трав, вытряхнула из мешков остатки трёх разных круп — всё позаканчивалось, она не рассчитывала идти так долго и уж тем более не рассчитывала кормить попутчиков.

«Завтра надо кровь из носу доползти до города, хотя бы до окраины.»

Монах выглядел так, как будто его придётся тащить на себе.

Когда еда сварилась, Ки Рэн налила полную чашку и ткнула монаху под нос:

— Ешь.

— Спасибо, — он взял чашку дрожащей рукой, потёр глаза и спросил: — Так я могу дойти с вами до У-Сона? Я знаю, что там есть храм Света, но не уверен, что мне позволят продолжить обучение там. Возможно, они потребуют... пожертвование. Ну, попросят. Пожертвование нельзя требовать, это добровольно. Но и учить меня... и кормить, и постель давать — тоже добровольно, а это не бесплатно. Храм живёт на пожертвования, они обязаны требовать... просить, в смысле. Ну, не просить...

— Я заплачу, — кивнула Ки Рэн, увидела его виноватый взгляд и усмехнулась довольнее, — и кормить буду, и спальник дам, добровольно. И с настоятелем вопросы порешаю, тебя возьмут, не парься. Ешь уже и ложись.

Он уткнулся в чашку и замолчал, она тоже быстро поела и стала укладываться.

Когда дрова прогорели, они оба уже лежали укрытые и слушали треск догорающих углей, пламени уже не было, но маленькие куски дерева продолжали светиться и шуршать, иногда раскалываясь и выбрасывая вверх короткие искры. Ки Рэн лежала и пыталась расслабиться, а мысленно всё ещё шла, шаг за шагом, видела перед глазами дорогу и свои ботинки, открывала глаза, смотрела на костёр, опять закрывала и опять видела дорогу. Потом услышала, как зашевелился монах, посмотрела на него, он тихо сказал:

— Меня не возьмут в храм, я нарушил обеты. Я ел мясо без ритуала очищения, я много чего плохого делал.

— Знал бы ты, малыш, как жрут в три горла твои святые наставники, когда послушники их не видят, — тихо рассмеялась Ки Рэн, покачала головой, — это всё такой цирк. Тебя примут, я тебе отвечаю, всем плевать на твои обеты и посты, пока у тебя есть деньги. У меня есть, я всё устрою. Спи давай.

— Это моя тысяча, — с опасливой дерзостью сказал монах, — это я заточил Ху Мэй.

Ки Рэн фыркнула:

— Ага, и заплатил тебе за это магистрат хрен с маслом и ма-а-аленькую табличку. А потом я украла у него цацки и продала краденое — фу как некрасиво, грязные деньги, грешные, фу-фу-фу!

Монах надулся и ничего не сказал, Ки Рэн рассмеялась громче, вздохнула с наигранным сочувствием:

— Не переживай, святоша, я возьму на себя эту грешную тысячу, а тебе отдам завтра твои честные десять золотых, прямо на пороге храма достану и отдам, шоб я сдохла.

— Вы проводите меня до ворот храма?

— Провожу. Если будешь слушаться и не создавать проблем.

— Я вас и так всегда слушаюсь.

— Молодец. Спи, экзорцист-альтруист, завтра на рассвете подниму.

Он крепко зажмурился и заполз глубже под одеяло, выдыхая беззвучный мучительный стон под издевательский смех Ки Рэн.

***

На рассвете она сжалилась и не стала его будить, занялась всякими походными делами, которые давно откладывала, починила всё снаряжение, зашила все дырки в спальнике и куртке, сходила к развалинам умыться, заодно почитала на стенах летопись, узнавая старые имена и запоминая на всякий случай новые. Подобрала с земли кусок сухой краски и написала на восточном северском наречии поверх самых древних полустёртых надписей: «Кирьяна и монах».

В прошлый раз, когда она писала на этой стене своё имя, их было пятеро, она нашла ту надпись, зачеркнула имя того, кто уже не придёт, навела пожирнее своё собственное, дорисовала пару линий к оставшимся трём именам, изменяя буквы так, чтобы результат выглядел глупо и смешно.

Солнце вставало, откладывать уже было некуда, она бросила кусок краски у стены и пошла будить монаха.

***

К вечеру они доползли до города. Стражники на стенах послали их нахрен и плюнули с башни, посоветовав приходить по светлому и не шататься по ночам, монах скис окончательно — они оба знали, из-за кого идут так медленно. Ки Рэн распорядилась не унывать и шевелить сандалями, пока все комнаты в тавернах не разобрали, и повела его вдоль стены в сторону пристани, по узким улицам пригорода, наросшего вокруг старого центра, ободряюще рассказывая, что знает отличный трактир, в котором её знают и обязательно откроют, даже среди ночи.

Трактир ещё не спал, там шумно пили и чуть-чуть дрались, но это никого не волновало — здесь не держали вышибал, хозяин был уверен, что любая проблема как-нибудь сама рассосётся, если просто подождать. Он был мудрый мужик и всегда брал деньги вперёд, стоимость посуды закладывал в цену выпивки, а вместо стульев предлагал кое-как сколоченные в подобие табурета дрова, которые ему в изобилии поставляли верфи. Когда стулья ломались о чьи-то головы, рухлядь шла на растопку, а хозяин шёл мастерить новые стулья из четырёх досок и трёх гвоздей, уютненько получалось. Столы он тоже делал сам, тем же распили-забей методом, не особо красиво, но надёжно.

Войдя и закрыв дверь за монахом, Ки Рэн пошла к стойке и широко улыбнулась хозяину, тоже рыжему, как все северяне:

— Привет, Одвин. Процветаешь, я вижу.

— Кирьянушка! — мужик раскинул огромные руки и перегнулся через стойку, сгребая женщину в объятия и приподнимая так, как будто она не весила как молодая кобыла, поставил обратно и отодвинулся, держа её за плечи и внимательно разглядывая, довольно прищурился и констатировал: — Ты тоже не голодаешь, похоже — мордень румяная, глаза бандитские, а? Красоточка какая выросла! Скажи кому, не поверят. Есть хочешь?

— Страшное дело.

— Садись где почище, я сейчас принесу что-нибудь. Можешь к охламонам своим присоседиться, они тоже тут.

— Где? — она обернулась, увидела компанию за дальним столом, где трое мужчин подняли руки, радостно подзывая её к себе. — Да, я к ним сяду. — Она радостно улыбнулась и пошла в ту сторону, хватая монаха за рукав и утаскивая за собой.

Когда они подошли, из-за стола встал самый крупный мужчина, тоже рыжий, тоже раскинул руки и завопил:

— Кирюха, гарпун те в ухо! Как жизнь, как сама? Привет, — он обнял её, с силой похлопал по спине и отодвинул, принимаясь разглядывать её лицо. Она улыбнулась совсем не так радостно, как улыбалась трактирщику, но всё равно тепло:

— Привет, Инварчик. Как улов?

— Рыба огонь просто, покажу потом, — он сел обратно на своё место, стал двигать стулья и тарелки, указал ей на место рядом с собой: — Садись, выпей. И поешь с нами, мы конечно уже обожрались, но надо ещё. Я неделю не ел нормально, одна рыба и сухари. Мы кабанчика заказали, ждём, хозяин обещал вот-вот. — Он встал и махнул трактирщику: — Одвин! Поставь ещё тарелку.

— Две тарелки, — поправила Ки Рэн, показывая хозяину два пальца, развернулась к столу и придвинула ещё один табурет. Мужчины затихли с напряжённым видом, потом Инвар рассмотрел наконец монаха и с сомнением указал на него пальцем:

— Этому, что ли?

Ки Рэн кивнула с независимым видом, взяла монаха за плечо и силой усадила, придвинула к себе поближе вместе с табуреткой, по-хозяйски положила ладонь ему на плечо и объявила:

— Да, мой пацан.

Все трое рассматривали монаха так, как будто Ки Рэн с гордым видом поставила на стол огромный заморский фрукт и объявила, что это теперь «её пацан». Пацан сидел ровно и молча, все смотрели то на него, то на Ки Рэн, она переводила взгляд с одного недоумевающего лица на другое, с таким видом, как будто ждала повода устроить драку. Мужчины немного пообвыклись с новой информацией, сделали лица попроще, Инвар осторожно спросил:

— Кто такой?

— Экзорцист, — ответила Ки Рэн, — мы вместе работали недавно. Он духов упокаивает, я забираю то, что они охраняли. Прибыль делим.

Все так дружно заржали, что монах вздрогнул от неожиданности, вопросительно посмотрел на Ки Рэн, она нахмурилась и предложила всем жрать молча, пока зубы есть, от чего все рассмеялись ещё громче, а Инвар захлопал по столу ладонью от избытка чувств и переспросил сквозь рыдающий смех:

— Ты? Делишься прибылью?

— Да! — с нажимом повторила Ки Рэн, — делюсь. Прямо беру и пополам делю, и половину отдаю!

— Я понял, да-да! — изобразил тупое доверчивое лицо Инвар, продолжая ржать, — всё как обычно! Ты делишься, да, пополам. Ты же честная.

— Очень честная, — прошипела Ки Рэн, пиная его под столом, — и справедливая!

Все продолжали кивать и смеяться, она пнула каждого, потом к столу подошёл трактирщик с огромным блюдом, на котором лежал зажаренный на вертеле поросёнок, и всем стало не до шуток. Хозяин достал из петли на фартуке двузубую вилку и нож, ловко располовинил тушу, парой лёгких движений порубил мясо на удобные куски, пожелал приятного аппетита и оставил их наслаждаться. Тушу разодрали быстрее, чем хозяин дошёл до стойки, каждый положил себе большой кусок и сразу же вонзил в него зубы, только у монаха тарелка осталась пустой. Как только все взяли себе по большому куску, монах аккуратно выбрал самый большой из оставшихся, наколол на вилку и положил в тарелку Ки Рэн. Мужики так охренели, что даже жевать перестали.

Ки Рэн невозмутимо жевала первый кусок, когда на неё посмотрел Инвар, указал вилкой на этот второй кусок на её тарелке, потом на монаха и опять на мясо, окончательно растерянным тоном переспрашивая:

— Чё, блин, происходит?

Ки Рэн усмехнулась, собираясь дожевать и ответить что-нибудь на тему братанской честности и взаимной поддержки, когда голос подал монах, подкладывая ей третий кусок и мягко объясняя:

— Мы с госпожой Ки Рэн скоро поженимся. Я за ней ухаживаю.

Инвар окончательно выпал в осадок, все уставились на Ки Рэн требовательными, не верящими в такой возмутительный бред взглядами, она проглотила кусок и мягко погладила монаха по три дня не бритой голове, с натужной нежностью объясняя:

— Он немножко блаженный, с завихрениями. Я его отведу в местный храм завтра, не заморачивайтесь. — Мужчины выдохнули с облегчением, Ки Рэн посмотрела на монаха и приказала: — А ты поешь хоть напоследок нормально.

Он смиренно опустил голову и сказал:

— Я не имею права есть, если это не пожертвование.

— Ладно, вот моя тарелка, я тебе её жертвую, ешь, что бог послал, — она поменяла местами их тарелки, монах сложил ладони перед грудью и кивнул:

— Да благословит тебя свет, — взял вилку и начал есть. Ки Рэн положила себе ещё мяса, её друзья немного расслабились и тоже взялись за еду, стали обсуждать починку корабля и сезонную проходимость речных русел, Ки Рэн заскучала, потом немного выпила и раззевалась окончательно, сказала друзьям, что идёт спать, и утащила монаха с собой.

Когда они остались вдвоём в комнате, монах подошёл к Ки Рэн с очень серьёзным видом, остановился напротив неё и сказал очень тихо и очень хмуро:

— Госпожа, вы давно знаете этих людей?

— Давно, — она села на лавку и стала расшнуровывать ботинки, монах опять встал перед ней и продолжил сверлить её взглядом, полным недоверчивой тревоги:

— Мне не нравится их аура.

— В смысле?

— Они плохие люди. И они не рыбаки, я вижу на них много крови. — Ки Рэн посмотрела на него с ироничной усмешкой, он качнул головой: — Много, гораздо больше, чем на вас.

Она фыркнула и прошептала:

— Да ясен хрен, они не рыбаки, они пираты. Они грабят корабли и под настроение набегают на деревни вдоль побережья, забирают еду, шкуры и золото. Я в курсе.

— И вы не видите в этом проблемы? — неверяще вздохнул монах, Ки Рэн отвела глаза:

— Каждый крутится как может. Мне тоже археологические находки не всегда даром отдают.

Монах нахмурился ещё сильнее и промолчал, Ки Рэн сбросила ботинки, размяла ноги, стала снимать куртку, неубедительно делая вид, что разговор окончен. Монах не двигался с места. Она мрачно закатила глаза и посмотрела на него прямо:

— Ну что?

— На них не только кровь, госпожа. На них что-то очень плохое, я не понимаю, что это, но я вижу. Я не очень хорошо вижу ауры, но у них что-то настолько страшное, что вижу даже я. Они либо посетили проклятое место, либо разгневали кого-то с даром и он их проклял. Не общайтесь с ними.

Она отмахнулась:

— Малыш, пусть это тебя не волнует. Я постоянно копаюсь в могилах и разрушенных храмах, меня уже столько раз проклинали, что не сосчитать. С меня всё снимают знакомые жрецы, у меня в каждом большом городе есть проверенные, и здесь есть, не переживай. Я завтра буду в городе, пройдусь по храмам, магам и торговцам, я всегда так делаю, забираю почту, пополняю запасы и прохожу очищающие ритуалы, это часть моей работы, я привыкла. Спать ложись, завтра на рассвете подниму.

— Хорошо.

Монах сгорбился и пошёл к своей кровати, лёг, потом встал и пошёл к двери, закрыл её на замок, осенил благословляющим жестом. Потом обошёл всю комнату, проверил окна и заглянул во все ящики, чем окончательно задолбал Ки Рэн и она на него прикрикнула, чтобы не маячил, он извинился и лёг на кровать, делая вид, что спит. Но теперь спать почему-то расхотелось Ки Рэн, она лежала неподвижно и вспоминала Инвара с компанией, перебирая в памяти их жесты и взгляды. Она почти уснула, когда услышала, как монах тихо встаёт, садится на кровати и начинает бубнить молитвы. Это ощущалось очень подозрительно.

***