Свадебный сюрприз

Алина смотрела на себя в зеркало и с трудом сдерживала рвотный позыв. Нет, платье было прекрасным. Итальянское кружево, ручная работа, корсет, утягивающий талию до осиной. Бриллианты в ушах (четыре карата, между прочим!) отливали холодным голубым огнем. Фата, легкая, как облако.

И всё это великолепие висело на ней, как на пугале.

— Алиночка, ну что за кислая мина? — мать, Надежда Ивановна, порхала вокруг неё, как коршун над перепелкой. — Спину выпрями! У тебя не похороны, а свадьба! Максим вон какие деньги отвалил! Ресторан «Царский»! А тамада! Из самой Москвы, снимался в каких-то передачах! Люди б за такого мужика своими зубами грызлись, а ты нос воротишь.

— Мам, я не ворочу, я задыхаюсь, — прошептала Алина, чувствуя, как корсет впивается в ребра. Ей казалось, что это не свадебное платье, а смирительная рубашка, сшитая на заказ.

— Не кряхти! — шикнула мать, ловко закалывая невидимую складку. — Шанс тебе выпал! Золотой билет в жизнь! У Максима автосалон, квартира в центре, он тебя на руках носить будет. Не пьет, не бегает по клубам... — мать сделала многозначительную паузу, — ...  идеал! Для нас с отцом, для твоих подруг, которые сейчас от зависти лопнут. Для всех он идеал.

«Кроме меня», — подумала Алина.

Максим — человек-калькулятор. Даже когда дарил ей кольцо, он смотрел на её палец, как на витрину: «Тебе повезло, это лимитированная коллекция». От его идеальности, дорогих часов и начищенных ботинок веяло таким ледяным сквозняком, что хотелось укутаться в плед и молчать.

Алина закрыла глаза и тут же увидела Игоря. Не в дорогом костюме, а в своей старой потертой рубашке, с въевшимся машинным маслом под ногтями. Тот, ради которого внутри всё переворачивалось и начинался пожар. Обычный менеджер, с ипотекой до гробовой доски и зарплатой, про которую мать сказала: «На что вы жить будете, на любовь? Любовью в магазине не расплатишься».

И вот за пять минут до выхода, когда сердце колотилось где-то в горле и грозилось пробить кружева насквозь, Алина схватила телефон. Пальцы дрожали. Она написала сообщение Игорю:

«Я не могу. Это ошибка. Забери меня отсюда. Я выйду через черный ход».

Ответ пришел через секунду. Одно слово: «Жду».

Алина вышла на улицу и без оглядки пошла к машине Игоря. Открыла дверь, и буквально рухнула внутрь. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки улицы. Казалось, сейчас оно просто проломит грудную клетку к чертям.

— Всё! — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Я сбежала.

Она прильнула к нему и поцеловала в губы, с жадностью, будто не видела его несколько лет. Но его губы были холодны. Она ждала, что он схватит её в охапку, сломает корсет своими неуклюжими, такими родными руками, зацелует и скажет: «Наконец-то!»

Но Игорь смотрел на неё странно.

Нет, не радостно. Не испуганно. Не так, как смотрит мужик, за которым только что пришла любимая женщина в фате, отказавшись ради него от бриллиантов.

Он смотрел... растерянно. Как будто ему только что вручили гранату с выдернутой чекой.

— Дура, — тихо, но отчетливо сказал он.

Смех Алины оборвался, подавившись собственным звуком.

— Что?

— Ты дура, Алин. — Он не смотрел на неё, он смотрел прямо перед собой, на лобовое стекло, за которым маячило здание ЗАГСа, похожее сейчас на декорацию к фильму ужасов. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

Она не понимала. Совсем. Мир только что перевернулся для неё с ног на голову и встал на нужное место. А он...

— Игорь, ты чего? — голос предательски дрогнул, в нем зазвенела первая льдинка паники. — Ты чего несешь? Ты же сам... ты же говорил! Говорил, что любишь! Что хочешь быть со мной! Что Максим тебе вот здесь сидит! — она ткнула пальцем в область его шеи.

— Хочу. — Он нервно потер переносицу, сильно, до красноты. Потом потер лоб, потом глаза. Казалось, он пытается стереть с лица реальность. — Конечно, хочу. Но не так, Алина!

— А как? — прошептала она, чувствуя, как корсет превращается в раскаленные тиски.

— Ты с ума сошла?! — он резко повернулся к ней, и в его глазах она впервые увидела не нежность, а раздражение, граничащее с паникой. — Максим — это твой билет в жизнь! Это не просто квартира, это ЛИФТ в жизнь! Это деньги, это статус, это... это всё, о чем можно мечтать!

— Это не любовь, Игорь! — закричала она, и слезы, которые она сдерживала последний час, хлынули, потекли тушью по щекам. — Это клетка! Я в ней задыхалась! Без тебя задыхаюсь!

Игорь дернул щекой, усмехнулся.

— Любовь, — выплюнул он это слово, как жвачку. — Ты что, в сказки до сих пор веришь? Сначала надо, чтобы у тебя было всё. Понимаешь? ВСЁ! Квартира, счет в банке, норковая шуба. А потом... потом мы бы что-нибудь придумали. Ты выходишь за него, живешь годик, привыкаешь к красивой жизни. А через год... ну, мало ли. НЕ сошлись характерами. Он же бизнесмен, ему скандалы не нужны, он бы откупился. Нам бы этих денег на десять лет вперед хватило! Это схема, Алина! Рабочая схема! А ты...

Алина смотрела на него и не узнавала. Будто в машине сидел чужой человек, который просто надел маску её Игоря. Тот Игорь, который дарил ей ромашки и говорил, что готов на всё, рассосался, испарился, оставив после себя только этот ледяной, расчетливый взгляд.

— Ты предлагаешь мне выйти за него ради денег? — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё обрывается. Не бабочки, а дохлые мухи посыпались вниз.

— Я предлагаю тебе включить голову, — отрезал Игорь. — Хватит уже жить эмоциями. На эмоциях далеко не уедешь, особенно в этой жизни.

— Но ты же говорил...

— Я много чего говорил! — перебил он. — Я говорил, что люблю. И люблю, кстати. Но любовь любовью, а жрать что-то надо! Ты хоть представляешь, сколько я получаю? Тебе на салоны красоты не хватит, не то что на шубы! Сейчас ты уйдешь со мной, и у тебя не будет НИЧЕГО. Ни денег, ни квартиры, ни меня в конце концов!

— Почему не будет тебя? — Алина почувствовала, как холод ползет по позвоночнику.

— А потому! — он ударил ладонью по рулю. — Я не потяну твои хотелки! Ты привыкла к хорошей жизни, к ресторанам, к подаркам. Максим тебя разбаловал. А я что? Я ипотеку еле тяну, мне кредит брать на кольцо? И что будет? Ты начнешь пилить меня через месяц: «А вот Максим мне то, Максим это». Я знаю, как это бывает! Я не хочу быть вечно виноватым, что не могу дать тебе всё!

У Алины пересохло во рту. Она сглотнула, но ком в горле не проходил.

— И что ты предлагаешь? Схему? Чтобы я легла под него, а потом мы его развели?

— Я предлагаю тебе выбор! — Игорь резко повернулся к ней, схватил за плечи. Пальцы больно впились в кружево. — Смотри. Если ты сделаешь по-умному, мы будем вместе. Я подожду. Год, два, сколько надо. Ты поживешь с ним, получишь всё, что положено. Квартиру, машину, счета. Родишь ему ребенка даже — неважно. А потом уйдешь ко мне. Понимаешь? Это не измена, это ИНВЕСТИЦИЯ в наше будущее!

Он говорил, и каждое слово било наотмашь. Алина смотрела в его глаза, такие родные, такие любимые, и видела там только одно: страх. Страх нищеты. Страх несостоятельности. Страх, что она будет его презирать за то, что он «обычный работяга».

— То есть ты предлагаешь мне продаться, — тихо сказала она.

— Нет! — он тряхнул её. — Ты будешь его женой! Ты не продаешься незнакомцу!

— А если я не смогу? Если меня будет тошнить от него?

Игорь отпустил плечи, откинулся на спинку сиденья.

— Значит, не судьба. Значит, выбирай. Либо ты сейчас выходишь, и у нас есть шанс. Либо ты ломаешь всё, и мы оба остаемся у разбитого корыта.

— Хорошо, — прошептала она и вернулась в ЗАГС.

Как сломанная кукла, которую кто-то подобрал на помойке, отряхнул и снова поставил на полку. Взлохмаченная, с размазанной тушью, с глазами, в которых плескалась пустота, Алина на автомате подошла к зеркалу в холле, кое-как пригладила волосы, промокнула салфеткой черные разводы под глазами и натянула на лицо ту самую улыбку. Резиновую, чужую, которую она репетировала последний месяц перед зеркалом, но так и не смогла к ней привыкнуть.

— Алина, господи, где ты была?! — мать налетела на неё у входа в зал, схватила за руку, впилась ногтями в запястье. Глаза бешеные, но голос шипит, чтобы никто не слышал. — Ты хоть понимаешь, что Максим уже охрану вызывал? Он думал, тебя украли! Позорище на всю жизнь!

— Я выходила проветриться, — механически ответила Алина, глядя сквозь мать. — Волнуюсь очень. Свадьба всё-таки.

— Волнуется она! — мать фыркнула, но хватку ослабила. — Ладно, идем. Отец ждет. И смотри у меня! Никаких фокусов больше!

Отец подошел молча и взял её под руку.

— Пора, дочка, — тихо сказал он. — Максим ждет.

Она кивнула. Ноги стали ватными, но каким-то чудом понесли её вперед. Под руку с отцом она поднялась на сцену, туда, где под аркой из живых роз стоял он. Её будущий муж.

Максим улыбался. Спокойно, уверенно, как человек, который держит всё под контролем. Идеальный жених в идеальном костюме с идеальной улыбкой. Только глаза оставались холодными, как у рыбы на прилавке.

Свадебный регистратор — женщина с приклеенной улыбкой и грудью, выпирающей из синего мундира, — уже открыла рот, чтобы начать свою заученную речь про любовь и верность до гроба.

Но Максим поднял руку.

Жест властный, не терпящий возражений. Регистратор осеклась на полуслове, удивленно захлопала глазами.

— Минуту, — сказал Максим. Голос ровный, спокойный, но от него почему-то побежали мурашки по спине Алины.

Он поправил галстук, одернул пиджак и шагнул вперед, к гостям.

— Дорогие гости, — начал он, и его голос разнесся по залу, заполненному нарядными людьми. — Спасибо, что пришли разделить с нами этот день. Я хочу сказать тост. Но сначала...

Он сделал паузу, улыбнулся и повернулся к Алине. Посмотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было ничего человеческого.

— ...небольшой сюрприз. Для моей невесты. И для всех вас.

Он щелкнул пальцами.

Алина почувствовала, как сердце проваливается куда-то в пятки. Нет. Этого не может быть.

Максим махнул рукой администратору, стоящему у противоположной стены. Тот кивнул, нажал что-то на пульте.

Свет в зале погас.

Гости ахнули, зашушукались. Кто-то засмеялся, думая, что это шутка, розыгрыш, часть программы. Тамада из Москвы, нанятый за бешеные деньги, растерянно замер с бокалом в руке.

И тут зажегся огромный проектор, висящий над сценой.

— Я хочу, чтобы все вы увидели, — голос Максима разнесся в темноте, усиленный динамиками, — как моя невеста готовилась к свадьбе. Как она переживала. Как волновалась.

На экране появилось изображение.

Алина замерла. Воздух закончился. Легкие сжались в два кулака.

Тот самый переулок за ЗАГСом. Знакомая картинка — мусорные баки, серая стена, облезлая дверь черного хода. И старенькая «Хонда».

Камера дернулась, приблизила картинку.

Стекло машины, чуть приоткрытое. А за стеклом Алина целующая Игоря. Страстно. Так, как она никогда не целовалась с Максимом.

По залу прокатился вздох. Кто-то ахнул. Кто-то прикрыл рот рукой. Мать Алины, сидящая в первом ряду, побелела так, что стала похожа на скатерть.

Но самое страшное было дальше. Каким-то непостижимым образом, всё о чем они говорили в машине, звучало сейчас из колонок.

— Это монтаж! — закричала Надежда Ивановна, вскакивая с места, как подорванная. Голос срывался на визг, лицо пошло красными пятнами. — Это провокация! Кто-то подставил мою девочку! Я найду этого мерзавца, я ему...

— Тихо.

Одно слово. Всего одно. Но сказано оно было таким тоном, что мать замерла на полуслове, открыв рот. Максим даже не повысил голос. Он просто посмотрел на неё. И Надежда Ивановна, медленно, как нашкодившая первоклашка, опустилась обратно на стул.

Видео закончилось. Экран погас. В зале зажегся свет — яркий, беспощадный, высвечивающий каждое лицо, каждый стыдливый взгляд, каждый нервный тик.

— Максим, сынок... — заблеял отец Алины, поднимаясь с места. Руки его тряслись, он сжимал и разжимал пальцы, как будто пытался ухватить ускользающую надежду. — Это ошибка. Ну, девочка погорячилась. Молодость, глупость, знаешь, как бывает? Головой не подумала, сердцем повелась. Ты пойми, они все сейчас такие — ветреные, глупые. Но ты же мужик! Ты же взрослый, умный, ты должен простить!

Он говорил и говорил, захлёбываясь словами, и с каждым его словом Алина чувствовала, как проваливается всё глубже. Отец, который всегда был тихим, незаметным, который никогда не лез в её жизнь — и вот он стоит и унижается. Ради неё. Ради этого брака.

Максим медленно, с грацией хищника, который не спешит добивать жертву, потому что смакует момент, подошел к столу, где сидели родители. Остановился напротив Петра Степановича. Посмотрел на него сверху вниз.

— Простить? — переспросил он тихо. Так тихо, что в зале, кажется, мухи перестали летать, чтобы расслышать.

— Максим, Максимушка! — мать встрепенулась, сложила руки на груди, прижала к себе, как нищенка, просящая подаяние. Глаза её бегали, но голос пытался звучать уверенно, по-хозяйски. — Мы же для вас старались! Всё для вас! Квартиру помогали выбирать — помнишь, я же с тобой по трём вариантам ездила? С организаторами договаривались, чтобы всё было идеально! Ты посмотри, сколько людей пришло! Вся элита города! Нельзя же так просто взять и всё отменить! Это же позор! Какой позор на наши головы!

Она сделала ударение на «наши», будто пыталась втянуть его в этот круг, сделать сообщником. Будто позор был общим, а значит, и расхлебывать надо вместе.

Максим усмехнулся.

— Нельзя? — он наклонил голову, разглядывая мать, как музейный экспонат. — А знаешь, Надежда Ивановна, кто оплатил этот банкет? — он обвел рукой зал, украшенный тоннами цветов, хрусталем, золотом. — Я. Кто купил квартиру в центре, о которой твоя дочка даже мечтать не могла? Я. Кто подарил ей машину, на которой она собралась сбежать к своему нищему хахалю? — он повысил голос на слове «нищему», и оно прозвучало как пощечина. — Тоже я.

— Но мы же теперь семья! — мать отчаянно попыталась ухватиться за последнюю соломинку, протянула руку, чтобы коснуться его, сжать его пальцы в своих, привязать кровными узами. — Мы же родные люди! Максим, мы тебя как сына любим!

Она дотронулась до его руки.

— Семья? — Максим отдёрнул руку так резко, будто к нему прикоснулась ядовитая змея. На лице застыла гримаса брезгливости, смешанной с ледяным презрением. — Вы меня всю дорогу терпеть не могли. Думали, я не слышу? Думали, я глухой?

Он сделал шаг к матери, навис над ней, как скала над хрупкой лодчонкой.

— Я слышал, Надежда Ивановна, как ты по телефону подружкам своим трепалась. — Он изменил голос, сделал его противным, тонким, передразнивая: — «Олигарх этот, лишь бы кольцо одел, а там хоть трава не расти». Мол, лишь бы дочку пристроить, а там пусть хоть сдохнет, главное — при деньгах.

Мать побелела так, что тональный крем проступил пятнами, как на старой побелке. Губы задрожали, но звука не вышло.

Петр Степанович вдруг побагровел. Красный цвет залил лысину, щеки, уши — стал похож на перезревший помидор в дешёвом костюме.

— Максим, мы не то имели в виду! — залепетал он, хватая воздух ртом. — Мы... это эмоции! Язык без костей, знаешь же! Бабы всегда треплют, ты не слушай! Мы тебя уважаем! Мы...

— Заткнитесь, — оборвал Максим. Всего одно слово, но сказано оно было так, что отец захлопнул рот с громким щелчком зубов. — Заткнитесь оба. Вы сейчас будете стоять и слушать. И не пикнете.

Он обвел взглядом зал. Гости замерли, кто с бокалом на полпути, кто с вилкой у рта. Официанты вжались в стены. Даже тамада, профессионал высокого класса, стоял с открытым ртом, забыв свои наработанные шутки.

— Вы живёте хорошо, — продолжил Максим, чеканя каждое слово, — только благодаря мне. Только благодаря тому, что я согласился взять вашу дочь. Я, Петр Степанович, твой кредит закрыл в прошлом году. Помнишь? Тот самый, по которому банк уже квартиру описывал? Я пришёл и заплатил. Просто так. Потому что думал — отец будущей жены, родственник почти.

Отец вжал голову в плечи, стал маленьким, незаметным, будто пытался раствориться в воздухе.

— А тебе, Надежда Ивановна, — Максим перевел взгляд на мать, — я путёвку в санаторий оплатил… Ты там, кстати, с каким-то Валерием из Саратова роман крутила, пока муж дома сидел. Думала, я не знаю?

Мать ахнула, прижала руку к груди. Отец дернулся, посмотрел на неё дикими глазами.

— Что? — выдохнул он.

— Не слушай! — завизжала мать. — Он врёт! Он специально нас ссорит!

— Я? Вру? — Максим усмехнулся, достал телефон, покрутил в руках. — Хочешь, фотографии покажу? На общем экране? У меня всё есть.

Мать замолкла. Села обратно, вжавшись в стул, как мышь в норку.

— То-то же, — кивнул Максим. — Вы без меня — никто. Ноль без палочки. Дочь продали, сами продались. И сейчас вы будете стоять и слушать, потому что я тут хозяин. Я оплатил этот банкет. Я купил эту квартиру. Я подарил вашей дочери эту машину. И я же теперь должен просить прощения, что она мне изменяет?

Он резко развернулся и пошёл к Алине.

Она стояла, вцепившись в букет так, что ногти, наверное, пробили обертку и впились в стебли. Слёзы текли по щекам, тушь размазалась черными дорожками, фата сбилась набок. Красивая кукла, которую только что разбили.

Максим подошел вплотную. Взял её за подбородок, заглянул в глаза. Ласково так, почти нежно. От этой ласковости у Алины похолодело внутри.

— Ты думала, я не замечу? — тихо спросил он. — Ты думала, я слепой? Что я не вижу, как ты на него смотришь? Как ты от меня отворачиваешься по ночам? Как ты в телефоне прячешь сообщения?

— Максим, я... — она всхлипнула, попыталась отвести взгляд, но он держал крепко. — Я не хотела... я не...

— Не хотела? — перебил он. Голос стал жестче, холоднее. — А знаешь, что смешно? Я ведь всё знал. С самого начала. Ты думала, ты такая хитрая, думала, провела богатого дурачка? А я просто ждал. Смотрел, как вы с Игорьком переписываетесь. Слушал, как ты ему в трубку шепчешь «люблю».

Алина дёрнулась, но он не отпустил.

— Твой Игорек, — продолжил Максим, и в голосе появилась злая усмешка. — Я знаю о нём всё. Всё, до последней копейки его долгов. Знаю, что он тебе изменял две недели назад. С какой-то Оксаной. В какой-то общаге. Пока ты тут платье выбирала, носилась по салонам, думала, какая ты невеста счастливая.

— Что? — Алина замерла. Перестала дышать. Даже слёзы остановились.

— А ты не знала? — Максим изобразил удивление. — Ой, какая жалость. Он тебе не рассказывал про Оксану? Про то, что она уже два месяца к нему приходит? Про то, что он ей такие же слова говорит, как тебе?

— Врёшь, — прошептала Алина. — Ты врёшь.

— Хочешь, покажу? — Максим снова достал телефон.

В зале повисла мёртвая тишина. Гости не знали, куда смотреть — то ли на экран, ожидая новых кадров, то ли на Алину, которая прямо на глазах рассыпалась в прах.

— Ему нужна не ты, — вынес приговор Максим. — Ему нужны мои деньги. Вы оба хотели мои деньги. Ты — чтобы свалить к нему, он — чтобы получить их через тебя.

Он наклонился к самому её уху. Прошептал, но микрофон всё ловил:

— Неудачный план. Неудачный, потому что я всегда был на шаг впереди.

Алина стояла, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Игорь... Игорь с другой? Игорь, который клялся, что я одна, что он без меня не может, что умрёт, если не буду его... Игорь...»

— Свадьбы не будет, — объявил Максим.

Голос его прозвучал буднично, как будто он сообщал, что на обед подадут рыбу, а не мясо. Он поправил запонку, одернул пиджак.

— Но вечер, — добавил он, обводя взглядом зал, — продолжается. Ешьте, пейте. Я оплатил всё до утра. Не пропадать же добру, правда?

Кто-то нервно хихикнул. Кто-то прикрыл рот салфеткой. Большинство просто замерли, не зная, как реагировать на это публичное расчленение чужой семьи.

Максим посмотрел на Алину. Та стояла, вцепившись в платье, белая, как её фата, с глазами размером с блюдце.

— Максим! — закричала мать.

Голос Надежды Ивановны сорвался на визг, она вскочила, опрокинув стул, и рванула за ним, цепляясь каблуками за ковровую дорожку. Гости шарахались от неё, как от заразной.

— Максим, сыночек, Максимушка, постой! — она догнала его почти у самых дверей, схватила за рукав пиджака, повисла. — Максим, а как же мы?! Ты не можешь просто так взять и уйти!

Он повернул голову. Посмотрел на её руку, вцепившуюся в его идеальный пиджак, потом ей в лицо. Взгляд был такой, каким смотрят на таракана, внезапно выползшего на белую скатерть.

— А вы? — переспросил он тихо, и от этой тишины у матери подкосились ноги. — Делайте что хотите, — пожал плечами Максим. — Но уже без моих денег.

Он аккуратно, брезгливо снял её руку со своего рукава, двумя пальцами, как дохлую муху.

— Квартиру я забираю. Машину тоже, — он посмотрел на Алину, на её бриллианты, на платье, — это можете оставить себе.

Он кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Шаг уверенный, спина прямая.

Тишина рухнула на зал такой тяжестью, что, казалось, стекла в люстрах треснули.

Алина стояла, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Потом ноги перестали держать, и она рухнула на колени.

Мать зарыдала в голос. Не тихо, не благородно, а по-базарному, в голосину, с причитаниями:

— Дура! — выла она, раскачиваясь и хватая себя за волосы. — Дура ты, дура! Упустила такое счастье! Идиотка! Кому ты теперь нужна? Ой, мамочки, что теперь делать?! Что люди скажут?!

Отец, Петр Степанович, сидел молча. Трясущимися руками он наливал себе водку. Плеснул мимо рюмки, залил скатерть. Выпил залпом. Руки ходуном ходили. Лицо серое, глаза мутные.

— Батя, — кто-то из дальних родственников попытался подойти, — может, скорую?

— Пошёл вон, — прохрипел отец и налил ещё.

Гости зашевелились. Зазвенели вилки, заскрипели стулья. Кто-то, самая совестливая тётка из седьмых вод, подошла к Алине, попыталась поднять её за плечи.

— Алиночка, вставай, милая, нельзя же так...

Алина дёрнулась, сбросила руку. Ей было всё равно. Пусть все видят.

Мать всё выла. К ней подскочила какая-то подружка, начала успокаивать, но Надежда Ивановна отбивалась:

— Всё пропало! А ты, — она ткнула пальцем в Алину, — ты теперь никто! Да тебя теперь ни один нормальный мужик замуж не возьмёт! Уродка!

Кто-то засмеялся. Нервно, истерично. Кто-то уже вставал и уходил, стараясь не смотреть на этот цирк.

Отец допил бутылку, встал, пошатываясь, и побрёл к выходу. Молча. Даже не взглянув на дочь.

***

Вопрос к читателям: Кто в этой истории вызвал у вас больше всего злости? Мать-истеричка, отец-алкоголик, трусливый Игорь или жестокий, но честный Максим? И что теперь будет с Алиной — сломается или станет сильнее? Пишите в комментариях, не проходите мимо!