Свет для Бессмертного

Алисия.

«У каждого имеется своя судьба, надо только распознать её. И момент выбора возникает у каждого».

Я убегала из Чикаго. Из своей жизни. Убегала, даже не зная, куда бегу. И что ждёт меня впереди.

Жара впивалась в кожу, как воспоминание, от которого невозможно было скрыться. Август палил без пощады, будто хотел испепелить меня до основания, выжечь остатки чувств, а потом снова притворялся ласковым: заливал улицы ослепительным светом, рисовал ленивые облака в прозрачной вышине, как будто это было просто ещё одно обычное лето, а не медленное испепеление. Небо нависало над городом бездонным куполом, излучая насмешливое равнодушие. Солнце вылизывало асфальт, пока тот не начинал дышать жаром, как живая плоть. Горячий воздух колыхался над дорогой, пряча очертания машин в зыбком мареве, и каждый вдох обжигал горло.

Не оглядываясь, я быстро шла по узкой пыльной улице. Потертая сумка тянула плечо, хотя внутри было почти пусто — собиралась я в дикой спешке. Стоял полдень, и я была довольно далеко от дома, и всё же я чувствовала его дыхание за спиной. Казалось, он может быть где угодно: за углом, в переулке, в тёмном подъезде. Стоит мне замедлиться — и он вынырнет, схватит, вдавит в стену.

Перегар. Густой, липкий, с примесью злобы. Я ощущала его запах даже здесь, в незнакомом районе, среди чужих людей. Он будто въелся мне в кожу.

Я ускорила шаг, а потом почти побежала. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Я бежала не из города. Я бежала из ада.

Мама умерла три дня назад. Дешёвый гроб, слишком лёгкий, будто пустой, пах фанерой и дезинфекцией. На похоронах шёл дождь, и я помню, как капли стучали по крышке, будто пытались её разбудить. Но мама не просыпалась. Она не просыпалась уже четыре года — с того дня, когда отец умер в ванной. С иглой в вене и пеной у рта.

Мне тогда было пятнадцать. Достаточно, чтобы понимать, что смерть — это навсегда, и недостаточно, чтобы выдержать её запах, её тишину и холод. Я стояла в дверях и смотрела, как жизнь уходит из отца, и чувствовала только тошноту и онемение. Помню, как мама нашла его и впервые за долгое время рассмеялась. Пусто, хрипло, почти облегчённо. Потом открыла бутылку водки и выпила до дна. — Наконец-то, — сказала она.

И больше никогда не была прежней. Она перестала вставать с дивана. Наш дом стал гнить вместе с ней: ободранные обои, пятна на полу, пустые банки и бутылки, запах дешёвого пива, сигарет и чего-то прогорклого. И ещё — они. Мужики, которые приходили, когда мама была слишком пьяна, чтобы прогнать их. Их взгляды цеплялись за меня, как липкие пальцы. Иногда они позволяли себе больше, и мама делала вид, что не замечает.

А я... я училась выживать.

Я научилась воровать булочки из супермаркета, шоколадки, пачки чипсов. Научилась прятать их под одеждой, чтобы хоть чем-то заглушить голод. В холодильнике никогда не было готовой еды или продуктов, а в нашем доме я давно забыла про тепло и заботу. Только вечный запах дешевого алкоголя, мусор и равнодушие.

После похорон я вернулась в квартиру. Тесную, прокуренную, облезлую. Там, где всё застывало в грязи. Он был там. Сожитель матери. Толстый, грязный, всегда в засаленной потной майке с пятнами и с бутылкой в руке. Он сидел за столом, пил паленый виски прямо из горла и даже не притворялся, что горюет.

— Деньги есть? — спросил хрипло, не поднимая глаз.

— Я потратила всё на похороны, — я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно.

Он хмыкнул и поднялся. В ту же секунду воздух в комнате изменился — стал вязким, густым, как бензин перед пожаром.

— Можешь отплатить по-другому, — бросил он, мерзко ухмыльнувшись.

Я сначала не поняла. А потом он подошёл. Ближе. Потом ещё ближе, настолько, что я ощутила его запах — он вонял перегаром, потом и грязным бельём. Опухшее лицо, гнилые зубы, мутные глаза. Его несвежее дыхание ударило прямо мне в лицо, и меня чуть не вывернуло.

— Ты ж теперь без мамаши, — пробормотал он, и внезапно зажал мне рот. Второй рукой грубо полез под кофту, схватил за грудь.

— Не вздумай орать, тупая сучка.

Я дёрнулась, но он был сильнее. Прижал к стене, и я почувствовала, как он пытается задрать юбку, его пальцы жадно хватали меня, как кусок мяса. Сердце билось о рёбра, душила паника, я задыхалась от шока и страха.

И тут я увидела его. На небольшой тумбочке стоял флакончик дешевого лака для волос. Мамин, давно забытый.

Я потянулась и схватила его. Бинго! Едкая струя попала ему прямо в глаза.

Он взвыл от боли и отпустил. Я рванулась, выскочила в коридор, босиком, со стоптанными кедами и сумкой в руках. Внутри только документы, старенький телефон и немного наличных.

На улице меня трясло. Казалось, что стены всё ещё давят, а его руки всё ещё держат меня. Я дышала рвано, хватая воздух, будто тонула. И знала одно: я не вернусь. Никогда. Немного отдышавшись, я натянула кеды и пошла прочь.

На автобусной остановке я набрала единственный номер, который знала наизусть.

— Мия... — я пыталась взять себя в руки, но голос все равно сорвался. — Алисия? — в ее голосе послышались удивление и тревога. — Мия, мне нужно уехать. Мне некуда идти.

Она молчала пару секунд. Потом твёрдо сказала: — Приезжай. У меня мало места, но мы справимся.

Мия Рамос. Единственный близкий человек, оставшийся у меня. Мы познакомились когда-то в интернете, пару раз встречались, и вскоре сильно сдружились. Мия всегда казалась сильной, живой, настоящей, такой, какой я никогда не была. Она не боялась менять свою жизнь, и поэтому год назад уехала в Нью-Йорк — город возможностей. Подруга звала с собой и меня, но я не могла оставить мать, пусть даже ей давно не было до меня никакого дела.

Я купила билет до Нью-Йорка. Все деньги ушли на него, в кармане не осталось ни цента. В животе урчало от голода, но я не чувствовала слабости. Только странную лёгкость. Свободу.

Нью-Йорк встретил меня ревом улиц, жарой и пылью. Солнце отражалось от стеклянных фасадов, машины сигналили, люди спешили, не замечая друг друга. Я чувствовала себя маленькой, потерянной, но в этом хаосе было что-то новое. Шанс на другую, лучшую жизнь.

Мия ждала на автовокзале. Непокорные чёрные кудри до талии, рваные джинсы и косуха, пахнущая кожей и свободой. Она тепло улыбнулась, крепко стиснула меня в объятиях, и на секунду я поверила, что смогу начать заново.

Её квартира в Бруклине была крошечной: матрас на полу, протекающий кран на тесной кухне, облезлые стены с развешенными всюду плакатами каких-то групп. Но для меня это место было лучше любого дворца. Мия поделилась со мной одеждой, дала подушку и плед. Мы пили чай из дешёвых пакетиков, сидя прямо на полу, и Мия рассказывала о Нью-Йорке: о барах, где подают коктейли с перцем, о подпольных концертах, о мужчинах, которые смотрят на тебя, как на добычу...

— Ты теперь в безопасности, — сказала она твердо.

Я кивнула. Но в глубине души чувствовала — безопасность не значит покой.

Следующие дни я искала работу. Обошла кучу ресторанчиков, баров, кофеин, заходила в каждый придорожный мотель. И везде мне отказали. Либо у них все места действительно были заняты, либо я им не подходила. А возможно, просто никто не хотел связываться с девушкой с пустым резюме и глазами, полными усталости.

«Верона» была настоящей дырой.

Темный бар, где пахло кислым пивом, перегаром и липким потом. С клиентами, которые смотрели на официанток, как на десерт.

Меня взяли потому, что предыдущая девушка «уволилась».

— Сломала руку, — усмехнулся бармен. — Упала.

Я поняла, что он врет, но мне уже было все равно. Я научилась улыбаться. Наливать. Молча игнорировать похотливые взгляды и сальные шуточки.

Не знала я только одного — что однажды дверь откроется, и он войдет.

С черными волосами, падающими на лоб, и пронзительными темными глазами. И моя жизнь перевернется. Снова.

Алисия.

«Я думаю, что мы всегда увлекались бандами и гангстерами, и я думаю, что так и будет»

Если ты думаешь, что дно — это когда у тебя нет денег, ты ошибаешься. Настоящее дно — когда у тебя нет ни сил, ни желания бороться. Когда запах прокисшего пива, затхлых тряпок и сигаретного дыма становится для тебя естественным фоном, привычным, почти родным. Когда грязные мужские шуточки перестают резать слух, а превращаются в ту самую музыку, которая сопровождает каждую ночь. Когда ты улыбаешься, потому что если не улыбнёшься, то просто разрыдаешься.

И тогда каждый вечер превращается в одинаковую петлю. Та же обшарпанная стойка, те же столы, в которые давно въелись пятна вина и крови. Те же мужчины, которые смотрят не на тебя, а сквозь, оценивая, будто вещь на витрине. И ты улыбаешься им, потому что работа требует. Улыбка здесь — щит.

Я стояла за стойкой, вытирая грязное пятно тряпкой и пытаясь навести хоть какой-то порядок. Где-то в углу слышался грубый лающий смех, кто-то кричал, чтобы убрали разбитый стакан и принесли новый. Всё это было частью одной и той же пластинки, заезженной, хриплой и бесконечной.

Воздух был вязким и тяжёлым из-за вечного сигаретного дыма. Потолочные лампы едва мерцали, отбрасывая на стены грязно-жёлтый свет, от которого обстановка казалась ещё мрачнее. «Верона» была не просто баром. Это было убежище для тех, кто уже перестал верить, что завтра может быть другим. Для тех, кто пил, чтобы стереть память, и для тех, кто продавал себя и остатки своего достоинства — за рюмку, внимание или ночь.

Сара, официантка в юбке, которую и одеждой-то можно было считать с натяжкой, пробежала мимо. Пустые, давно потухшие глаза в сеточке мелких морщин. Один из клиентов смачно хлопнул её по заднице, но Сара даже не оглянулась. Я знала это состояние. Сначала ты возмущаешься. Потом замираешь. А потом… перестаёшь реагировать. Потому что так проще. И потому, что иначе не выживешь. Я смотрела на неё и думала: это место — настоящий склеп. Склеп для женщин, у которых когда-то были мечты. Здесь они умирают, медленно, но необратимо.

И именно в такой вечер он вошёл.

Я услышала его раньше, чем увидела. Просто внезапно стало слишком тихо. Казалось, застыл даже воздух, бар, который всегда был наполнен гулом, вдруг замер. Люди замолчали, оборвав все разговоры на середине. И я поняла — что-то изменилось.

Я подняла глаза — и увидела его.

Он вошёл так, словно владел этим местом. Высокий молодой парень в тёмной, почти чёрной рубашке, плотно облегавшей широкие плечи. Рукава закатаны до локтей, оголяя сильные предплечья, на одном из которых татуировка: клинок, обвитый коброй и какая-то надпись. Он двигался с выверенной, почти зловещей плавностью, не просто занимал пространство, а безраздельно подчинял его себе. Я отметила быстрым взглядом чёрные джинсы, дорогие ботинки и часы — что ж, он явно ничего не знал об экономии. Волосы чуть взъерошенные, будто он только что поднялся с чьей-то постели. Лицо резкое, будто вырезанное из мрамора: чёткая линия челюсти, острые скулы. И губы — слишком правильные, слишком чувственные для такого жёсткого лица.

Но глаза… Господи Иисусе, эти глаза. Чёрные и непроницаемые, словно ночь без звёзд, они не просто смотрели — они проникали внутрь, в самую суть. И казалось, что если он захочет, то увидит всё: каждый мой страх, каждую грязную тайну, каждый постыдный эпизод прошлого.

Стефано Бьянки. Я тогда не знала его имени. Но сразу поняла — он не из тех, кто просто зашел выпить или потрахаться. Этот парень — не просто очередной клиент, он — хищник.

Он подошёл к барной стойке и опёрся обеими ладонями, словно с трудом сдерживал внутри ярость, чтобы не разнести это место к чертям. От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то ещё... чем-то, что будоражило нутро. Запах силы.

— У тебя есть что-то не палёное? — голос низкий, с хрипотцой. Итальянский акцент едва заметен, как перчинка в блюде, которую не ждёшь, но чувствуешь мгновенно.

Я моргнула, поймав себя на том, что разглядываю его слишком откровенно. — Если ищешь изысканный вкус, ты ошибся адресом, — выдавила я. — Но налить могу. От этого хотя бы не слепнут. Обычно.

Он наклонился ближе и моё дыхание сбилось. Это было не просто приближением, это было наглым вторжением в мои личные границы, но по какой-то непонятной причине я не испытывала страха. Его энергия давила, обжигала и притягивала.

— Налей, — сказал он тихо.

Я потянулась за бутылкой виски, стараясь не выронить её. Почему у меня трясутся руки? Это смешно...

Я поставила перед ним бокал. — За счёт заведения, — бросила я, скрестив руки. — И не потому что ты страшный. Просто уверена, что ты всё равно не платишь.

Угол его губ едва заметно дёрнулся. — Верно думаешь, детка.

Он взял стакан, медленно отпил. Смотрел прямо на меня, но я чувствовала, его не интересовал вкус напитка. Его интересовало, как я реагирую на него. Я поймала себя на том, что дышу чаще. Проклятье.

Я должна была отвернуться. Заняться чем-то. Но застыла. Загипнотизированная. Этот мужчина не просто опасен. Он разрушителен.

И тут всё стало хуже. Оказалось, он пришел не один.

В темной глубине бара, из-за крохотного столика в углу, встали двое крепких мрачных мужчин и подошли к какому-то парню. Я присмотрелась внимательнее и узнала парня — Дэнни, местный алкоголик и долговой клиент. Он промышлял чем-то с доставкой, вечно тонул в долгах, соплях и жалких извинениях.

— О, чёрт, — пробормотала Сара рядом. — Это Дэнни. Опять.

Я увидела, как один из громил, лысый со шрамом через всю щёку, рывком поднял его с места.

— Просрочка две недели, Дэнни, — прохрипел он.

— Я… я почти собрал… — лепетал тот, бледный, как смерть.

В этот момент эти двое отступили. А Стефано спокойно сделал шаг вперёд.

Одновременно с этим он неторопливо закатывал рукава рубашки выше — это движение казалось почти интимным, и от этого стало ещё страшнее. На руках проступили вены — толстые, рельефные, словно живые — они дышали, раздувались, требовали крови. Эти руки были совершенным оружием разрушения.

— Ты взял деньги Ломбарди. Деньги Каморры. И не вернул, — его голос звучал так спокойно, будто речь шла о забытом долге за чашку кофе, а не о смертельной ошибке несчастного Дэнни.

— Я… я не знал… — выдавил Дэнни сипло, дрожащие губы едва слушались его, испуганные глаза метались по сторонам в поисках выхода, которого не существовало.

— Ты знал, — отрезал Стефано без колебаний, сурово вынося приговор.

Первый удар был таким быстрым, что я даже не увидела, а скорее почувствовала его. Кулак врезался в лицо Дэнни, и я услышала тошнотворный хруст, а потом голова бедняги неестественно откинулась назад. Второй — в живот, резкий, сильный, от которого Дэнни сложился пополам с тихим стоном, словно марионетка на оборванных нитях. Третий удар пришелся в висок.

Это не было вспышкой ярости. В прошлой жизни мне часто доводилось наблюдать, как другие мужчины теряли голову, нанося удары. Кричали, матерились, топтали. Но Стефано был холоден. Он бил так, как хирург режет скальпелем — без эмоций, но точно, без шанса на ошибку. Глухой треск разнёсся по комнате. Я не была уверена, что сломалось — очередное ребро Дэнни или моя мораль. Потому что смотреть на это оказалось одновременно мучительно страшно и невозможно притягательно.

Дэнни захлёбывался собственной кровью, его дыхание вырывалось из груди короткими судорожными вздохами. Он уже не стоял — грузно рухнул на пол, слабое тело дёргалось конвульсиями. Он шептал что-то невнятное, жалобное, но обрывки фраз растворялись в вязкой темноте комнаты. Его глаза закатывались, но губы всё ещё умоляли.

— У тебя есть три дня, Дэнни, — произнес Стефано, вытирая руку о его футболку. — И лучше тебе заплатить, или я навещу тебя в последний раз.

Тишина в баре была гробовая. Никто не вмешивался. Никто даже не дышал громко.

А потом он повернулся ко мне. Наши взгляды встретились.

И всё моё тело предательски откликнулось. Между ног свело, горло пересохло. Я чувствовала возбуждение, настоящее. И это пугало меня намного сильнее, чем то, что только что произошло.

Я должна была испугаться и отвернуться, трястись от страха и отвращения. А вместо этого… я впилась в него взглядом. Меня тянуло к нему, как магнитом. Что-то внутри меня, тёмное и опасное, проснулось и разгоралось ярче с каждой секундой. И это сбивало с ног. Что со мной не так…?

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнула, пряча глаза.

— Уверена?

Я сглотнула. — А ты всегда устраиваешь такие шоу, когда заходишь выпить?

Он усмехнулся. — Нет. Только когда бармен — с огоньком в глазах.

— Это не огонь. Это отчаяние, — пробормотала я.

Он поставил стакан передо мной. — Тогда пусть отчаяние наливает ещё.

Я плеснула еще виски. Пальцы всё ещё дрожали.

— Как тебя зовут?

Я заколебалась всего на мгновение, потом ответила: — Алисия.

— Стефано, — представился он.

Он произнёс своё имя так, будто клеймил меня им.

Наши глаза снова встретились. Он склонился ближе. Его бархатный голос словно скользил по моей коже, вызывая непрошенные мурашки. — Спасибо за выпивку… Алисия.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом виски и духов. Он ушёл. Не попрощался. Не обернулся. Просто растворился в ночи. А я осталась стоять. С пульсирующим сердцем, с дрожью в теле, с диким возбуждением, от которого было стыдно. Я знала: этот человек — зло. Но у зла были чертовски красивые руки.

Алисия.

«Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным»

— Ты хоть знаешь, кому принадлежит клуб, где ты работаешь, Алисия? Ты знаешь, кому принадлежат все клубы этого города… и сам этот чёртов город?

Голос Мии глухо плыл сквозь сизый дым и душную тишину нашей маленькой кухни, словно ей приходилось проталкивать слова через смог ночной усталости. Мы сидели на полу — колени к коленям, разбросав диванные подушки, рядом валялись пустые коробки из-под остывшей пиццы и полупустая бутылка дешёвого вина. Пол под подушками всё равно оставался ледяным, и этот холод, казалось, поднимался вверх по позвоночнику, запутывался в рёбрах. За окном фонарь полосовал наши лица жёлтыми мазками света, будто мы сидели не в съёмной квартире на окраине, а под лампой в допросной.

— Мне казалось, ты говорила, что они бизнесмены. Инвесторы, — я перевела взгляд на узор бокала, пряча за ним дрожь пальцев.

— На бумаге — да, — Мия хмыкнула, плавным красивым жестом стряхнула пепел и глубоко затянулась. — Но фактически — все принадлежит мафии. Они — Каморра. Имена таких людей, как братья Ломбарди, не пишут на вывесках. Но они всегда стоят за всем, что пахнет деньгами. И за всем, что пахнет кровью.

Имя Ломбарди ударило в тишине, и мне почему-то стало тревожно. В тени от жалюзи по стене качнулась длинная тёмная полоса — как если бы некто протянул длинную руку.

— Ломбарди, — выдохнула Мия, и у меня по спине побежали мурашки. — Они держат этот город за горло. И чем сильнее он дёргается, тем крепче они сжимают.

Она дотронулась до горлышка бутылки и оттолкнула её ногой, стекло тонко звякнуло.

— Анджело Ломбарди, — сказала Мия почти беззвучно. — Старший из них троих, глава семьи. Он стал доном всего в двадцать два. Не потому что хотел — потому что должен был. Потому что никто другой не осмелился бы и никто бы не смог.

Она рассказывала дальше, и понемногу слова обретали плоть. Перед глазами вставали сцены, от которых хотелось отвести взгляд и зажмуриться, но я не могла.

Сальваторе Ломбарди — отец Анджело и прежний дон Каморры — был не просто жестоким. Он был чудовищем, садистом с железными нервами, у которого любовь к контролю пахла холодным металлом и палёной кожей. Для него мальчики были не сыновьями, а заготовками, которые следовало «закалить». Он запирал их в подвалах особняка — сырость, ржавая вода, цепи на крюках, мигающая лампочка под потолком. Там, где стены помнили множество мучительных стонов, он устраивал им экзамены.

Он ломал мальчикам рёбра и ждал, кто первым научится дышать сквозь боль. Вдавливал лицами в цемент, слушая, как скрипят зубы о холодный бетон. Втыкал ножи — неглубоко, нарочно — чтобы не покалечить, но растянуть пытки. Гасил сигареты об их запястья и плечи; вытягивал ногти столько раз, что кожа на кончиках пальцев сморщилась и стала тонкой, как старый пергамент. Держал без еды трое суток, а на четвёртые бросал сыновьям под ноги миску сырого мяса, наблюдая, кто первый опустит голову.

Его паранойя была бездонной: он видел врагов в собственной плоти и крови и смеялся, когда кто-то из мальчиков срывался на крик. Сидел в кожаном кресле, словно зритель в первом ряду, и наслаждался спектаклем, где каждый вдох оплачивался кровью. Он хотел выжечь из них человека. Оставить только кость, сталь и ледяной инстинкт.

Но Анджело не плакал. Никогда. Он смотрел отцу в глаза с кровью во рту и молчал, как каменное изваяние. Умирал понемногу каждый день и воскресал ещё сильнее.

И однажды — Анджело забрал всё.

В ту ночь Совет собрался в общем зале их дома: сигары, старый выдержанный виски, тяжёлые кресла и привычная рутина власти. Мягко распахнулась дверь, и Анджело вошёл спокойно, также как входил каждый вечер до этого. Его глаза были тёмными, тяжёлыми, как омут, и в них не отражалось ничего человеческого. Взгляд был мёртвым, ровным, холодным, будто сама смерть пришла в зал, чтобы занять своё место. Он подошёл к отцу, достал нож и одним резким, уверенным движением провёл лезвием от уха до уха. Кровь ударила фонтаном, забрызгала стены и пол. Пока Совет задыхался от ужаса и шока, Анджело сел в ещё тёплое кресло, вытер руки платком и спокойно сказал:

— Теперь Каморра — это я.

С тех пор прошло два года. И на два года воды Гудзона окрасились в темно-красный. Анджело не просто боролся за власть — он выжигал сопротивление, как хлоркой уничтожают плесень. Пытки стали его искусством. Он не просто убивал — он смотрел человеку в глаза до самой последней секунды, ловил момент, когда свет в зрачках гаснет, будто щёлкнул выключатель. Он вырезал предателей так же, как хирург вырезает опухоль: точно, холодно и без суеты. Империя Ломбарди возрождалась на крови и костях — и процветала.

Официально Каморра владела отелями, ресторанами, элитными клубами, транспортом. Но настоящие деньги текли с проституции, торговли живым товаром, продажи оружия и, главное, наркотиков. Город захлестнуло. Никто не смел противостоять молодому наследнику Сальваторе. Потому что каждый знал: если Анджело посмотрел в твою сторону — у тебя есть две ночи. Потом тебя находили в реке с выколотыми глазами… или не находили вообще.

— В ту переломную ночь Марио стоял рядом, — голос Мии стал чуть ниже, — На шаг позади брата. Но по его глазам было видно: он будет рвать глотки голыми руками, если кто-то моргнёт не в ту сторону. Умный до пугающего. Блестящий адвокат днём, и бесстрастный палач ночью. Он всегда говорит спокойно, почти ласково. А потом режет. Так, чтобы не сразу. Марио точно знает, куда ударить, чтобы боль раскрывалась постепенно, как цветок, — и не отпускала.

Я видела, как она смахнула невидимую пылинку с колен — жест, чтобы успокоить дрожь в руках.

Я сжалась, представив их рядом. Два монстра. Один — холодный огонь, второй — обжигающий лёд. — А младший? — прошептала я. — Лука. Ему шестнадцать. И он смотрит так, будто знает, как ты умрёшь. Его не учили жалости, его учили видеть слабость и давить на неё. Он хладнокровен и пугающе тих…Он наблюдает, запоминает и… улыбается.

Не как подросток. Не как ребёнок, впервые увидевший кровь и ещё не прочувствовавший, что это. А как сукин сын, которому понравилось.

Говорят, однажды в одном из клубов, где Лука отдыхал с братьями, — среди огней, громкой музыки и дешёвого парфюма — пьяный посетитель схватил танцовщицу за запястье. Грубый, с хриплым смехом и наглыми пальцами. Девушка дёрнулась, но он только сильнее сжал, потянул к себе, что-то прошипел ей в ухо. Лука увидел. Но никто в зале даже не подумал остановить его, когда он поднялся со своего места. Высокий и мускулистый для своего возраста, чёрная футболка, руки в карманах, походка неторопливая, спокойная. Будто он просто идёт за очередной бутылкой пива.

Но Лука подошёл к столику и посмотрел на мужчину. На его руку, сжимающую запястье девушки. И не произнеся ни слова, схватил его за кисть. А потом начал ломать пальцы. Медленно. Один за другим, с характерным хрустом. Сначала раздался визг, потом мат, после перелома третьего пальца жертва просто умоляла, после четвертого — выла в агонии. Лука не говорил ни слова.

Он просто смотрел в глаза мужчине и продолжал, пока тот не начал захлёбываться в собственном страхе. Когда всё было кончено, подросток просто сел рядом. Положил локти на стол, упёр подбородок в кулаки и стал наблюдать.

Не со злобой, не с яростью. А с холодным, пугающим интересом. Словно перед ним корчился не человек, а подопытный. Будто он хотел понять — в какой момент боль становится абсолютной. И только спустя минуту Лука медленно повернулся к девушке. Скользнул по ней взглядом снизу вверх и улыбнулся.

Тихо. Почти нежно. Больше в этом клубе никто не смел дотронуться до женщин. Никогда.

…А шёпот и слухи после той ночи ещё долго гуляли по залам Вероны: кто-то клялся, что слышал, как суставы хрустели громче музыки, кто-то утверждал, что улыбка младшего из братьев Ломбарди в тот момент была красивее любой молитвы и страшнее любого проклятия. Столик, у которого всё произошло, потом выкинули — в дерево въелись следы крови и пота, не поддаваясь ни спирту, ни щелоку. Танцовщица уволилась через неделю и исчезла... Говорят, её видели с чемоданом у остановки ночного автобуса.

— А Стефано? — спросила я, не зная, почему произнесла его имя, и замерла в напряжении, испугавшись того, что могу услышать.

Мия выдохнула дым: — Стефано им не родной по крови, но они сделали его своим братом. Шесть лет назад, Стефано было всего пятнадцать, когда его семью убили. Тогда было неспокойное время, и Нью-Йорк тонул в крови, потому что кланы делили территории. Солдаты клана Ндрангета, заклятые враги Ломбарди в те годы, напали на дом Джулиано Бьянки — старейшего члена Каморры, и вырезали всю семью Стефано: отца, мать и сестру. Их дом стал братской могилой.

Когда Анджело приехал на место — поздно, слишком поздно — он не ожидал, что найдёт выжившего. Но Стефано был там. Раненый, измазанный кровью с головы до ног, с ножом в руке. Стоял среди груды мертвых тел, отбиваясь до последнего. Не ради мести. А ради того, чтобы не умереть, не сдаться, не стать никем. Анджело увидел это. Подошёл и протянул руку. И Стефано — не мальчик, не сирота, но будущий зверь — принял её. С тех пор он был с ними. Стал их оружием. Их мечом. Волей Каморры на улицах. Бьянки был на волосок от гибели, но смог устоять на самом краю — и в ту ночь, среди трупов и тишины, родилось его новое имя — Бессмертный. С тех пор его считают крестником самой Смерти, прикоснувшимся к её ледяному лику и отвергнувшим её холодный поцелуй.

Мия умолкла, а я в мыслях все ещё видела сцены этого ужаса: стены и потолок в кроваво-грязных разводах, мертвые лица людей, которые ещё несколько минут назад смеялись, разговаривали и просто жили. И среди всего этого хаоса юноша в рваной куртке, окровавленный, отчаявшийся, но не сломленный. Мальчик яростно, крепко сжимает в руке нож и бесстрашно смотрит в глаза своим убийцам, он знает, что умрёт, но не отступает. И когда высокая фигура в чёрном подходит, протягивая руку, он на мгновение видит не спасение — ошейник. И всё равно тянется. Не из покорности, из расчёта. Из холодной, как лёд, ярости: выжить сейчас, чтобы потом — свершить свою месть.

Алисия.

«Лучший способ познакомиться с мафией — не пытаться»

Прошло несколько дней, Мия больше не упоминала Ломбарди. Но я — не забыла. Их имена крутились в мыслях и саднили, словно занозы, и на любой звук с улицы я вздрагивала.

Этим вечером «Верона» радовала пустотой. Бар был ещё закрыт, музыка молчала, только дождь за окнами выбивал по стеклу неровный глухой ритм. Воздух пах полировкой, спиртом и грозой. Я стояла за стойкой, протирала бокалы, тонкое стекло скрипело под салфеткой, и этот звук в тишине казался мне слишком громким, почти неприличным.

Дверь открылась бесшумно, будто от сквозняка. Но я почувствовала его раньше, чем услышала шаги. Атмосфера стала густой, как мёд и тяжёлой, как рука, сдавливающая горло.

Он. Стефано.

Мокрые волосы липли к вискам. С белой рубашки капало, и влажные тени проявляли каждую линию мышц. На непроницаемом лице тоже виднелись капли дождя... «Слишком далеко поставил машину?» — вскользь промелькнула глупая мысль. Он приблизился, и его взгляд, глубокий и хищный, впился в мое лицо, гипнотизируя и завораживая. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и я становлюсь пунцовой... Черт!

— Тебе что-то нужно? — выдавила я через силу, чувствуя, как кончики пальцев немеют от напряжения.

Он подошёл ближе, медленно словно зверь, растягивающий игру, чтобы добыча успела осознать, что загнана в угол. Его пальцы прошлись по дереву стойки — неспешно, с нажимом, оставляя влажный след. В ноздри ударил запах дождя, его кожи и ещё чего-то опасного, запретного и желанного.

— Знаешь, о чём я думаю? — голос у него был хриплый, низкий, он наклонился, и горячая волна тепла от его тела коснулась моей груди. — О том, как я трахаю тебя прямо здесь.

Я моргнула, на мгновение забыв, как дышать. Моё тело предательски вспыхнуло жаром. Колени задрожали. Я сжала бокал так сильно, что он чуть не треснул.

— Я прижимаю тебя к стойке, рву на тебе трусики и вхожу в тебя глубоко, до самого конца, — его слова звучали грязно и пошло, но почему-то я не разозлилась. — Ты сначала дернёшься, попытаешься сказать «нет». Но потом… раздвинешь ноги шире сама.

Моё дыхание снова сбилось. Соски напряглись под тонкой тканью платья, и я знала, что он видит это.

— Ты захочешь этого, — прошептал он, глядя прямо в мои глаза. — Ты будешь стонать, Алисия. Ты будешь царапать ногтями стойку, кусать губы до крови, лишь бы не закричать. Но закричишь. Ты сама попросишь, чтобы я продолжал и не останавливался.

Я наконец опомнилась, глубоко вдохнула и... ударила. По лицу. Резко, со всей силы. Его глаза вспыхнули темным льдом, скулы напряглись, но в уголках губ притаилась насмешка. Он навис надо мной.

— Никогда, — прошипел он. — Никогда не поднимай на меня руку. Ни при ком-то, ни наедине. Один раз я позволил этому случиться. Потому что ты — это ты. Но больше не позволю, и тебе лучше запомнить это, Алисия.

Он сделал шаг ближе, и мои ноги дрогнули.

— Второй раз… — его голос стал мягче, опаснее, словно скользил лезвием по коже. — Второй раз ты будешь стоять на коленях. С губами на моём члене.

Он наклонился и его дыхание почти обожгло мою щёку. Его пальцы едва коснулись щеки, а я уже задыхалась.

— Я буду держать тебя за волосы, направлять каждое движение. Медленно, глубоко. Пока ты не начнёшь задыхаться от желания. И ты не поднимешься, пока не выучишь вкус моей власти. Пока не поймёшь, кому принадлежишь. Целиком. До последней капли твоего дыхания.

Он замер на миг — так близко, что мне хотелось потянуться навстречу и убрать это мучительное «почти». Но Стефано уже отстранился резким движением, его лицо снова стало равнодушно-бесстрастным, он развернулся и пошёл к двери, и исчез так же бесшумно, как и появился.

Дверь мягко щёлкнула. Дождь снаружи свирепо рвал небо на полосы. Я развернулась и в зеркале за стойкой увидела своё отражение: пылающие щёки, приоткрытые губы, сжимающееся горло, в котором застрял то ли крик, то ли стон. Я стояла, вцепившись в дерево, и не чувствовала пальцев. Ткань юбки липла к коже на бёдрах, будто помнила чужие ладони. Между ног было влажно и мучительно пусто.

Я медленно провела кончиками пальцев по щеке там, где только что дразняще легко касались его пальцы, и выдохнула — долго, рвано, сердце наконец перестало отбивать марсельезу.

Стефано ушёл. Но внутри меня всё ещё горел огонь — упрямый, опасный, предательски сладкий. И где-то на самой границе честности, там, где мысли становятся явью, моя уверенность дала трещину. Уже не «нет». И пока ещё не «да». Но уже чертовски близко к моему падению.