Свет мой

– Вещи собрала, Чередниченко? – как обычно, влетая в мою комнату, бросила подруга. – Не переживай, Светка. Всё всегда заканчивается хорошо. Если всё заканчивается плохо, значит – это ещё не конец и всё впереди. 

Конечно, что Ольге не иронизировать  –  никакое распределение, пугающее студентов, ей не грозит, в отличие от меня. У неё папа большой в городе человек – генерал, естественно, со связями в крайкоме, родном для нас пединституте, и прочее, прочее, прочее. Да и как Решетова оставит  своего Славочку – парня, которого мы знаем сто лет – вместе учились в школе и жили по соседству? У меня же связей нет, все просто: мама – учительница и сестра – подросток. Друзья? Есть, конечно, но только друзья. Определенно, мне уезжать легче – большой и светлой любви, как у Ольги, нет. Что там сказал товарищ Бродский по этому поводу:

Как хорошо, что некого винить,

Как хорошо, что ты никем не связан,

Как хорошо, что до смерти любить

Тебя никто на свете не обязан.

Собирая чемодан и слушая попутно радио, мы внимали жарким призывам будущего первого и последнего президента Советского Союза активнее участвовать в перестройке, не надеяться на верховную власть,  самостоятельно строить свою судьбу.

– А за меня все решили  другие, – сказала я подруге. – Ну, что ж, придется отрабатывать  бесплатную учёбу. Сейчас у нас 1986 год, это значит – вернусь после распределения в 1989 совсем старухой: мне будет двадцать пять. Будто на флоте отслужу срочную.

Ольга, подперев рукой красивую головку, с недоумением проговорила:

– Что ты волнуешься? Город как город. Нормальный, как все. И не старухой вернёшься, а вполне себе молодой девушкой. Не придумывай.

Я едва не плакала от жалости к себе:

– Городок - то, может, и славный, но мелкий по количеству населения. Там и магазинов, наверное, один - два, не говоря уже о кинотеатрах и библиотеках.

– Не волнуйся, Светик, будем  тебе со Славкой соленья, варенья возить, книги, ручки и тетрадки. А ещё обязуюсь заряжать позитивным настроением и развлекать.  

Да, непросто покидать малую родину ради  работы, которой и в своём городе пруд пруди –  в школах  недостаточно  педагогов. Ладно бы, пришлось уезжать в более крупный город или по велению собственного сердца – на комсомольскую стройку, а то так, непонятно, куда и зачем. В институте объяснили предельно ясно и доходчиво: не поедете по распределению, не отработаете три года там, куда вас Родина направила, выплачивайте по восемнадцать тысяч рублей за бесплатное обучение. Неподъемная сумма. «Волгу» новенькую можно купить, нет две, и еще останется. Больше у меня вопросов не было.   

И вот стою я на вокзале, жду автобус в Городок, а мимо окон дружными рядами проходят  строители новых экономических отношений – челночники (год назад – спекулянты, фарцовщики), надрывающиеся непомерно тяжелым грузом как моральным, так и физическим. Глядя на них,  прямо-таки кожей чувствуешь, как рушатся старые ценности, а новые не родясь, умирают. 

***

Да, рисовала-то я  себе другую картинку, гораздо интересней и привлекательней, чем ту, что увидела по приезде в Городок: повсюду кривые улочки, редкая унылая растительность и ветер, гуляющий, где захочется.     

В кабинете директора было душно, не спасал даже вентилятор. 

– Итак, Чередниченко Светлана Владимировна, – сиплым от простуды голосом проговорил Василий Иванович, толстячок среднего роста, рассматривая диплом об окончании вуза, – по распределению? Отлично. Только есть у нас учителя русского языка и литературы, но нет пионервожатой.

– Но я планировала работать по своей профессии. Зачем же вы делали запрос на педагога этой специальности?

Директор хитро улыбнулся:

– Да, а кто сюда поедет работать старшей вожатой? Вот и придумали ход, сделали заявку. Выглядите вы очень молодо для учительницы. А для вожатой – самый раз.

– Что за демагогия? Мне в июне исполнилось двадцать два года.   

– Да? А выглядите на семнадцать. В общем, так: поработаете годик, а там и переведем на учительскую ставку. Сейчас же оформим вас учителем русского языка и литературы на полставки и на ставку пионервожатой.

– Тогда подпишите отказ, – твёрдо сказала я.

– Зачем тебе это надо, Светлана Владимировна? – перешел директор на ты. – Здесь какой-никакой город, а пойдешь на перераспределение, упекут в таежную деревню, до которой, как в той песне, «только самолетом можно долететь» 

Институтские девчонки рассказывали, что вместо своего предмета зачастую выпускникам педвузов приходилось осваивать родственные дисциплины. Считалось, что все мы широкого профиля. Я решила свою гордость отправить подальше, согласиться и иметь кучу плюсов: под боком жильё, мой родной город в семидесяти километрах, можно же ездить хоть каждую субботу, потому приняла ключи от  комнаты, которая находилась с торца школы, в небольшой пристройке. Ничего себе помещение: большое, в половину кабинета, окна огромные, как в классе, проведена вода, канализация. Только нет никакой мебели. Но и тут помог бесценный Василий Иванович: вызвал из отпуска членов профкома,  кто-то нёс посуду, уже, видимо, ненужную в хозяйстве, кто-то – старую мебель. Директор не обманул, и кроме вожатской деятельности в пятых классах я занялась преподаванием русского языка и литературы.

***

Этого парня, выпускника десятого класса (в средних школах тогда велось обучение десять лет), я не замечала долгое время, пока он не пришел  в пионерскую комнату и не передал  записку от моего друга, периодично наведывающегося в Городок к своей тетушке, которая жила в соседнем от парламентёра доме. Ничего интересного в той записке не было, кроме просьбы позаниматься дополнительно русским языком и литературой с товарищем – Шуриком со смешной фамилией Огонёк. Сашка Широков писал, что снова год не встретимся. Я знала от Ольги Решетовой, что он после очередного отпуска уехал на постоянное место службы в Красноярск – год назад окончил военное училище. Друг настойчиво просил писать чаще, сожалел, что не удалось встретиться ни в родном Энске, ни здесь, в Городке. Да уж, так совпало, я уехала из дома, а Саня прибыл в отпуск в родные пенаты. На днях был здесь, в городе, буквально вечер, но, увы, меня не застал. Немудрено. Я всё время пыталась максимально себя занять: то не выходила из библиотеки, готовясь к занятиям, то гуляла, осматривая окрестности и достопримечательности, поэтому в своей квартирке почти не появлялась. Удивительно, записка была датирована еще  позавчерашним днём. «Почему сразу не передал письмо? То ли скромный парень, то ли безалаберный», – подумалось мне.

– С какой целью решил заниматься предметом дополнительно? – спросила я, внимательно рассматривая паренька. – В институт собираешься поступать?

– В этом году не планирую, а вот подготовиться к выпускным экзаменам было бы совсем неплохо. Главное, не завалить. В сочинениях делаю много ошибок, учителя порой не могут понять смысл текста.

«Так, двоечник. А парень внешне привлекательный: высокий, голубоглазый, смуглый  и при этом – игра природы – блондин, – подумала я. – Сколько ему? Шестнадцать, семнадцать? Хотя, какая разница, все равно ребёнок».  

– Только денег у меня немного, летом работал, да матери отдал почти  все, – продолжил Шурик.

– Деньги твои мне не нужны.  Позанимаюсь бесплатно. Почти.  

– Как это?

– Ну, в доме всегда могут понадобиться лишние руки – лампочку поменять, утюг отремонтировать – так, по мелочи. Знакомых  у меня в Городке пока очень мало, поэтому предлагаю такую сделку. Но не пугайся – я очень аккуратно отношусь к вещам, напрягать буду крайне редко. По необходимости.

Так у меня появилось ещё одно дело, которое стало в тот период одним из важных, поскольку  хотелось доказать себе и всем, что из двоечника смогу сделать если не отличника, то хорошиста. Занимались предметом мы вечерами часа по полтора, сначала три раза в неделю, потом, когда поняла, что этого недостаточно, каждый день, кроме субботы и воскресенья. В свободное время, как правило, я гуляла в парке, в это время года он был особенно красив. Буйствовал осенний листопад, образуя разноцветный самотканый ковер из осенних листьев, который лежал повсюду: и на влажной от дождей земле, и на многочисленных скамьях. Несколько раз мне на пути встречался Шурик, просивший разрешения пройтись вместе со мной. Я не хотела, чтобы кто-то разговорами мешал наслаждаться этой нерукотворной красотой, этими несравненными звуками шуршащих листьев. И тогда парень обещал, что будет молчать в такт со мной. Так и было, кажется, и сердца наши стучали в такт: «В парке листопад, в сердце листопад». 

Иногда выходной проводила в своем городе: в кругу семьи или с друзьями.

Особое отношение парня  к себе я почувствовала, когда в декабре попала в больницу с пневмонией. Самое ужасное, заболела не вовремя – мы со старшеклассниками увлеклись постановкой КВНа. Думаете, нашли,  чем удивить? И напрасно. Тогда это было ново, со временем в КВН начинали играть все – и дети, и взрослые, как же – перестройка, гласность…

Мы мечтали, что это мероприятие проведем по окончании второй четверти, как раз накануне Нового года, да ещё пригласим на игры две соседние школы (их всего в Городке было три) – и вот я заболела. Но выход был найден. Сценарий писала группа десятиклассников: Дима Тарасов, друг Шурика Огонька, Оля Непченко, Марат Хазаров, Игорь Швец, а обсуждать приходила в больницу вся команда, в которой и был мой двоечник, к тому времени почувствовавший под ногами не трясину, а почву. Уже и не скажешь – совсем пропащий.

Команда приходила в среднем раз в три дня, а Шурик – каждый день. Неизменно приносил яблоки. Я пыталась отказаться, но паренёк очень обижался и настаивал на своем. Приходилось уступать с условием, что съедим вместе. Кажется, ребята начали подозревать, что он относится ко мне как-то особенно. Они во главе с Хазаровым и Швецем по-дружески подсмеивались над Шуриком.

После нашей победы в КВНе, нашего триумфа Василий Иванович лично поблагодарил каждого участника команды и меня как руководителя.

– Мы долго думали с завучами, чем вас поощрить, ребята, и решили, что поездка на лыжную базу – самое то. Путёвки за сутки оплатят шефы, а питание – родители, – подвел черту директор.

– А кто из взрослых поедет? Можно, Светлана Владимировна? – наперебой закричали ребята после первых восторженных эмоций.

– Ну, думаю, Светлана Владимировна поедет как руководитель команды, а ещё одного учителя найдёте сами.

С нами согласилась отправиться в «увлекательное путешествие» учительница немецкого языка Ирина Петрова, тоже молодой педагог. Я плохо каталась на лыжах, поэтому отказалась от двухчасовой прогулки с ребятами, решила, что за это время приготовлю обед для всей команды, благо продуктов, которые родители передали нам для поездки, было более чем достаточно. Чего только не  привезли с собой: и макароны, и картошку, супы в пакетиках, рыбные консервы, пироги, даже две баночки свиной тушёнки, а еще яблочный компот. Кто-то решил, что без  него, налитого в две трехлитровые банки, не обойтись. В общем, родители расстарались. Из солидарности со мной остался  Шурик Огонёк, первый помощник. 

– Что будем готовить? – спросил парень.

– Предлагаю на первое – суп из пакетиков, на второе – картофель с тушенкой. 

– Здорово. 

Так и сделали. К приходу ребят мы с Шуриком были полностью готовы. Накрыли на стол и беззаботно болтали, вспоминая минувший КВН, подготовку к нему. «Только зачем привезли с собой компот? Охота им была тащить лишний груз? – вдруг подумала я. – В комнатах, рассчитанных на четыре человека, совсем не жарко. Вряд ли захочется холодного компота. Уж лучше чай».

Ребята вернулись из круиза восторженные, впечатленные красотами зимнего леса, его несравненными звуками: скрипом деревьев, треском взломанных под тяжестью зазимка веток, падающего с  сосновых лап снега.

– Безмолвная тишина зимнего леса дает возможность подумать о чем-то важном, разобраться в своих мыслях и принять ответственные решения для себя, – размышляла Ирина Ивановна.

– А какое решение приняли вы? – спросил у неё Шурик.

– Немедленно сесть за стол, – засмеялась я. И все поняли: хватит философствовать.

Обед ребятам понравился.  Вечером же решили самостоятельно подойти к выбору продуктов для чаепития: кому – пироги, булочки, кому – печенья. Всё оставшееся до ужина время занимались своими делами: играми в шашки – шахматы; карты, договорились сразу – под запретом.  Кто-то читал, кто-то разговаривал, кто-то спал. Поужинав, решили устроить дискотеку. Дима Тарасов взял из дома магнитофон, Игорь Швец и Марат Хазаров захватили кассеты с записями «Миража», «Веселых ребят», «Электроклуба», «Modern Talking», и, как ни странно, «BoneyM». Ух, и весело же было. Обессилев от танцев и конкурсов, а также насыщенного впечатлениями дня, мы с Ириной решили уйти в свою комнату, оставить ребят, наверняка, уставших от пригляда взрослых.

– Знаешь, так удивительно на дискотеке в конце восьмидесятых услышать песни, которые были популярными в период нашей молодости. Я про «BoneyM». И как активно под эти песни отплясывает новое поколение! Нет, правда, удивительно.

Я ничего удивительного не находила и, пожав плечами, ответила:

– У нас разница в возрасте с новым, как ты говоришь, поколением совсем небольшая. Ты давно вуз окончила? – спросила я.

– Шесть лет назад.

– А говоришь, новое поколение.

– Утрирую, конечно…Уф, сразу воспоминания нахлынули: первый курс института, первая любовь. Знаешь, мой друг Сергей писал замечательные стихи, несколько из них он посвятил мне. Об этом никто, кроме меня, не знал.

– Здорово, мне никто никогда своих стихов не посвящал, у приятелей вообще таких романтических устремлений не было, интересы, понимаешь ли, у них совсем иные. А почитать что-нибудь можешь из тех, написанных для тебя?

– Конечно. Я прочту два, которые мне более всего нравятся:

Не идеальная совсем,

Но ты – мой идеал.

В тебе есть то, чего в других

Я даже не искал.

Когда бог сотворил тебя,

Понять он не сумел –

Ведь ты же из  того ребра,

В котором бес сидел.–

Затем после непродолжительной паузы продолжила: –

А я приеду наудачу,

Куда бы мчаться не пришлось,

Тебя увижу и взлохмачу

Копну ржаных твоих волос…

Мне больше ничего не надо,

Не надо больше ничего.

Так сладко замирать от взгляда

И от дыханья твоего. 

Последние строки Ирина читала почти шёпотом.

– Правда, здорово?

– Правда. Какой молодец, талантливо написаны стихотворения, – опустив глаза, ответила я. Вирши, действительно, были красивыми и чувственными, но было одно но. Они принадлежали двум разным поэтам. Я не увлекалась современной поэзией, но дома, в Энске, висел отрывной календарь, мама покупала каждый год, и мы с сестрой, отрывая листочек с датой, обязательно смотрели, что за информация на обороте. Содержание календарей было различной тематики, в том числе часто печатались стихи молодых дарований. Так я познакомилась с творчеством этих поэтов, но, видимо, не я одна. Осуждать паренька за откровенный плагиат не хотелось: наверное, он желал произвести на Ирину хорошее впечатление, и это удалось. Долгие-долгие годы девушка будет жить в полной уверенности, что эти стихотворения были написаны специально для нее, посвящены ей. Многим ли из нас молодые люди вообще читали стихи? Нет? Так не будем подрывать веру в первую Ирину любовь, в прекрасный образ поэта, посвятившего ей свои стихи. Так я и поступила.

Минут через пятнадцать после нашего возвращения в воспитательскую, в дверь постучали, и, получив разрешение, вошли Шурик Огонёк и Дима Тарасов.

– Что-то случилось? – встревожилась я.

– Нет, не волнуйтесь, все хорошо.  Главное, всем весело, – ответили друзья.

– О да, главное, что весело, – рассмеялась Ирка.

– Можно, мы посидим с вами, поговорим? – набрался смелости Огонёк.

– Ну, хорошо, – ответила за нас обеих Ира. – О чем будем философствовать?

– О будущем. Вот я, к примеру, мечтаю окончить школу и поступить в педагогический институт, – поделился грёзами Дима. – Вообще хочу стать учителем немецкого языка.

– Поняла, эта такая шутка, – усмехнулась Ирина, – какой ты учитель? Тебе в цирковое училище нужно идти. Учиться на клоуна.

– Почему вы решили, что это шутка? Ошибочка вышла. Буду учителем немецкого языка. И точка. Вот увидите, – горячился Тарасов. Но в глазах у него уже плясали чертики и другая нечисть. Я-то видела. Целую четверть общались, готовя КВН.

– Ну, а ты, Шурик, в какой вуз собираешься?  – поинтересовалась Ирина, потеряв интерес к юмористу Тарасову.

– Я собираюсь в армию, потом, если все получится, в военное училище.

– А если отправят в Афганистан? А почему не сразу в училище? – продолжила задавать вопросы учительница. – Я думаю, из тебя получился бы очень хороший военный. Есть в тебе какая-то внутренняя сила, ответственность, человечность, главное.

– О, Ирина Ивановна, не думал, что вы меня так высоко цените.

– Есть за что. Это результат многолетних наблюдений. Помню случай, когда в шестом классе ты единственный заступился за девочку, которую ударил старшеклассник Лосев, а все стояли и молчали.

– Ну, да, помню этого неандертальца. Здоровяк такой был, боксом занимался.

– Ага, а ты на голову меньше его, щупленький к тому же, ан не побоялся.

– Ну, я начал, а пацаны подхватили.  Хорошо мы ему тогда врезали. Не помогли боксерские кулаки. Нечего девчонок обижать.

– Молодец. Ты сохрани в себе это желание защищать и будешь самым счастливым в мире человеком. Но ты все же не ответил на мои вопросы.

Шурик сказал, не задумываясь, видимо, не в первый раз спрашивают об этом:

– Вы же знаете, что два года назад я уже ошибся с выбором профессии, когда потерял целый год, учась в медучилище. Мама, тетя и бабушка – фельдшеры, настояли на продолжении династии, я подчинился. До сих пор жалею. Когда понял, что это не моё, вернулся назад в Городок и поступил в девятый класс. Стыдно, конечно, одноклассники школу оканчивают, а мне ещё учиться, и учиться. И в вечернюю нельзя – какое уж там образование? В этом я согласился с мамой. Сейчас так опрометчиво не поступлю. Во-первых, надо себя проверить, узнать, что такое служба, во-вторых, чтобы поступить в училище, нужна специальная подготовка. Математику, физику, физкультуру сдам, думаю, нормально, с литературой сложнее. Подозреваю, будут проблемы. В общем, мне нужно дополнительное время, а его нет, слишком поздно я определился с будущим. Ответственное дело – выбор профессии, ведь это же один раз – и на всю жизнь. Ну а если придется служить в Афганистане, буду служить. Должен же кто-то и там воевать.

– Ты правильно, в общем, мыслишь. Что касается поступления в военное училище, я думаю, должен поступить. С тобой же Светлана Владимировна занимается, – продолжила разговор Ирина Ивановна.

– Да, и я ей очень благодарен за это. Но я знаю свои шансы. Пока они невелики.

Я была удивлена откровенностью Огонька, как-то раньше на подобные личные темы мы не разговаривали, да и некогда было: все время занимали занятия по русскому - литературе. Только программный материал, и никак иначе. Конечно, невозможно было уйти от субъективизма, читая классические произведения, анализируя их, но нас в институте учили давать знания с точки зрения современной идеологии, никакого субъективизма, выражения личного мнения. Примерно так наши занятия и выстраивались.

– Ну, что же, Шурик, это твой выбор, – сказала я. – Спасибо, что был откровенен. Однако надо посмотреть, как веселится народ.

Мы вчетвером вышли из комнаты и направились в зал, где устроили дискотеку. А народ уже не веселился. Из оставшихся ранее в общем зале ребят мы нашли только Непченко Олю и Горохову Наташу, остальные бочком - бочком, не заглядывая в глаза, двигались от нас в противоположном направлении по коридору, крепко держась за стенку. Ненормальность поведения сразу бросалась в глаза, однако жила еще надежда, что дети перекатались на лыжах – санках, натанцевались, сил спокойно передвигаться у них не осталось совершенно. Наивная я всё же. Вот зачем понадобился компот! Да и не компот это вовсе, как выяснилось, а домашнее вино. Дети проявили КВНовскую смекалку, добавив в банки с алкоголем моченые яблочки – вот тебе и выпивка, и закуска. Мы с Ириной были растеряны, прекратив дискотеку и разведя всех по комнатам, не знали, что делать дальше, а более всего боялись последствий пирушки. Да, вряд ли мы смогли бы оказать квалифицированную медицинскую помощь в случае тяжёлого физического состояния охочих до вина. А врачам добираться до нас не менее сорока минут, это в случае, если трасса не заметена, и далее – десять минут по лесу до лыжной базы. Всю ночь мы с Ириной не спали, из солидарности не спали и Шурик с Димой, которым ватага алкоголиков не сообщила о коварных замыслах – боялись, что эти двое не пойдут на подвиг и сорвут операцию.

– Ну, зачем они так? Для чего?– растерянно задавались вопросами парни. – Весь праздник испортили.

Мы переходили от комнаты к комнате, прислушивались к дыханию ребят. Или организмы у них были крепкими, или вино слабым, но никто не жаловался на плохое состояние, не стонал, не плакал.

Утром гнев наш был страшен. Опустив головы, юные любители вина просили не сообщать родителям об инциденте, обещали, что больше ни-ни, нигде и никогда, сетовали на плохую закуску – яблоки. Выяснилось, некоторые и их не ели, мотивируя тем, что русские пьют так, не заедая, поэтому быстро опьянели. Я эти доводы слушать уже не могла и, не выдержав, сказала: 

– Ваше объяснение мне напоминает один анекдот:

Учительница спрашивает в учеников:

– Ну, дети, какие вы книги прочитали за лето? Вот ты, Маша, какую книгу прочитала, и какие выводы для себя сделала?

– Я прочитала «Как закалялась сталь». И поняла, что жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!

– Прекрасно! А ты, Серёжа?

– Я прочитал «Три мушкетера». И понял, что дружить надо так, чтобы один – за всех, а все – за одного!

 – Умница! Ну а ты, Вовочка, что прочитал?

– «Судьбу человека».

– Прекрасная книга! И какие ты для себя выводы сделал?

– Что русские после третьей не закусывают! – На этом месте дети тихо прыснули. – Вот и вы, вероятно, как анекдотичный Вовочка только это и поняли из всего произведения. Стыдно-то не будет за бесцельно прожитые годы, мелочное, подленькое прошлое?

– Мы все поняли, и нам стыдно, – за всех ответили, как выяснилось, инициаторы преступления Марат Хазаров и Игорь Швец. 

– Если так, по приезде о происшедшем сами расскажете директору и родителям. И готовьтесь: и нам, учителям, и тем ученикам, кто пил, будут объявлены выговоры,– подвела черту Ирина Ивановна. – Учитесь отвечать за свои поступки. Вам по семнадцать лет, каждый по окончании школы получит характеристику. Я думаю, объяснять не надо, что всё зависит от вас. А сейчас последняя пробежка на лыжах, затем завтрак и отъезд домой.

Настроения ни у кого не было: все ждали репрессий – расплаты за свои поступки. Забегая вперед, скажу, действительно, эти события подверглись детальному разбору, детей ругали по одному и в присутствии родителей, потом – всех на линейке, на классном собрании; учителей, разумеется, – на педсовете за недосмотр. Всем, как и предсказала Петрова, объявили выговор с занесением в личное дело – и участвовавшим в коллективной пьянке детям, и их нерадивым учителям.

Я видела, что Шурик переживал все эти события вместе со мной, очень сердился на ребят, так по-дурацки подставивших и себя, и учителей.

– Зачем нужно было ехать на базу? Чтобы выпить? – недоумевал Шестаков. – Но напиться можно было и дома. Многих родители уже не контролируют, а некоторым ещё и в праздники наливают шампанское или вино, а то и водку.

 В феврале у моих пионеров-семиклассников намечался однодневный лыжный поход. Мероприятие мы запланировали ещё осенью на Совете дружины, и отказаться от его проведения было невозможно – дети не поймут.

Конечно, разные бывают пионерские дела: на выполнение некоторых сагитировать сложно, а от иных сам бы увильнул. Мне же после инцидента на лыжной базе совершенно не улыбалось снова наступать на те же грабли: как говорится, обжёгшись однажды на молоке, будешь дуть и на воду. Положение усугублялось тем, что с нами вызвались идти в поход великовозрастные любители лыжного спорта: Марат Хазаров, Игорь Швец, Шурик Огонёк и Дима Тарасов – весь цвет 10 а класса. Конечно, я была категорически против их участия в мероприятии. Но, боже мой, даже я – учительница с ангельским терпением уже не выносила каждодневных уговоров парней взять их с собой. Чем они только не клялись, что не обещали: сами-де не будут выпивать, ведь все поняли, осознали еще в ту, прошлую нашу поездку, и не позволят совершить такие безрассудные поступки молодому поколению – проследят, проконтролируют, проведут разъяснительную работу, голову оторвут, если что. И я сдалась.

Ребята, действительно, мне очень помогали в походе и словом, и делом. Все бы закончилось просто замечательно, если бы не снова это слово но. Я растянула ногу, когда решила напоследок перед отъездом в Городок прокатиться с сопки. Надо сказать, на лыжах я стояла не очень ещё со школьных времен. Ну не увлекали меня уроки лыжной подготовки, уж куда лучше легкая атлетика или игры в баскетбол и волейбол. Вот эта нелюбовь к лыжам и откликнулась спустя годы. Спускаясь с сопки, я не смогла сманеврировать, обойти одиночно растущий куст и ещё добавила скорости палками, в итоге – травма. Весело, однако, было лететь, чуть ли не кувыркаясь, с горы, хоть и некрутой. Ах, как стыдно! Самостоятельно передвигаться я не смогла, нога на глазах начала опухать, и наступать на нее стало невыносимо. Следом за мной с сопки спустился Шурик Огонёк.

– Как вы себя чувствуете? Очень больно? – спросил взволнованно парень.

– Больно, боюсь, не смогу идти.

Тут подъехал Игорь Швец и начал детально разбирать мой неудавшийся спуск:

– Зачем же вы еще палками добавляли скорость? Тормозить нужно было, и не ехать, откинувшись назад, а присесть немного – это обеспечило бы амортизацию на горках.

Я молчала, закрыв глаза, вступать в разговоры бесполезно и бессмысленно – все уже произошло, а на оправдания сил не было. Вдруг каким-то немыслимым образом я воспарила над землей. Открыв же глаза, увидела близко-близко лицо Шурика, его маленькую, милую родинку-точку над верхней губой. Это он, не говоря ни слова, подхватил меня на руки и понес по натоптанной снежной тропинке, а за нами потянулись и остальные. Так меня и несли по очереди Огонёк и Швец до автобуса три километра, благо, что я весила всего сорок три килограмма, а их рост и комплекция позволяли волочить на себе этот груз.

– Правда, хорошо, что нас взяли с собой? Оправдали же мы ваши надежды? – спросил меня на очередном занятии Шурик.

Мне же все больше и больше нравился этот паренек. На фоне моих местных знакомых, зачастую инфантильных молодых людей он казался целеустремленным, порядочным, мужественным, добрым, и, кажется, лишенным всяких недостатков. Мне с ним было тепло и интересно. Читал Шурик очень много, особенно его интересовала историческая и научная литература. Я старалась направить круг его интересов в несколько иное русло, объясняя, что наука может открыть тайны Вселенной, но научить человека жить и сделать его счастливым она не в состоянии. Это подвластно только художественной литературе. Он старался выполнять мои пожелания, хотя откровенно не любил творчество Льва Толстого и часто об этом повторял.

– Шурик, если ты не понимаешь произведения классика, это не значит, что они плохи. Просто ты ещё до них не дорос. – Я задумалась, а потом продолжила: – Писатель признан миллионами, неужели ты никогда не войдешь в их число, не сможешь понять, что Толстой – сам по себе произведение. И жизнь вокруг, которую он наблюдал, перетекала в произведения. Нам нужно почитать его некоторые дневниковые записи, может, это поможет понять творческий замысел автора.

– Всё равно никогда не полюблю многословного Толстого. То ли дело Гоголь, только «Тарас Бульба» и «Вий» чего стоят. Вот где «краткость – сестра таланта». А правда, что Гоголь написал рецензию на чью-то книгу одним предложением? Ну, как там? «Эта книжечка вышла, стало быть, сидит же на белом свете и читатель его», – прозвучала цитата.

Вот так в спорах, ненавязчивых анализах произведений протекали наши занятия.

Конечно, я не строила никаких планов в отношении парня хотя бы потому, что была старше на пять лет, а главное, профессия не позволяла видеть в нем героя своего романа.  Шурик же, я понимала, был близок к тому, чтобы раскрыть свои чувства. Он часто смотрел на меня так ласково, казалось, его глаза пытались что-то мне передать, объяснить. Неизменно в такие минуты я старалась отвести взгляд, не поддаваться его чарам. И всё же, как не пыталась предотвратить всякие разговоры на темы, не относящиеся к учебе, ничего не вышло – и гром грянул. Да еще Восьмого Марта. В этот день я не поехала к родственникам в родной город, вдоволь повалялась в постели, надеясь к полудню отправиться в магазин, а потом – к Ирине Петровой, с которой мы сдружились ещё на лыжной базе.

Огонёк пришел с веточкой мимозы и купленными в соседнем магазине духами «Диалог», положил всё на стол и сказал:

– Я вас не задержу, пожалуйста, прошу, выслушайте меня.

И после недолгой паузы прозвучало:

– Я люблю вас, – и твердо добавил: – Да, люблю. Говорю об этом потому, что боюсь: пройдет немного времени, и вы встретите кого-нибудь более достойного, выйдете замуж.

Я растерялась, замедлив с ответом:

– У меня другие цели, ничего похожего пока не планирую. За откровенность – спасибо, но должна напомнить, что годков-то мне намного больше, чем тебе. И потом, я – учительница, ты – ученик. Разные социальные роли. Давай все оставим, как есть. Окончишь школу, сам поймешь, насколько ошибался.

– Или вы поймете, насколько были не правы. Подумайте об этом.

Не говоря больше не слова, Огонёк быстро вышел из квартиры. Сказать-то в ответ мне было нечего, так и сидела в одном положении минут пятнадцать, пока не вспомнила, что пора идти в гости.

У Ирины собралась довольно большая и разношерстная публика. Я не ожидала увидеть здесь местный бомонд, состоящий из секретаря райкома комсомола, директора краеведческого музея, инспектора ГОРНО, пары врачей, нескольких учителей нашей школы. Знала бы, что будет такая компания, не пошла бы: довольно стесненно чувствую себя с совершенно незнакомыми людьми. Вообще-то, Ирина говорила только о присутствии мужа и нескольких учительниц, наверное, чтобы не спугнуть меня – знала, что не люблю незнакомые компании. Особенно мне не хотелось общаться с местным секретарем райкома, считавшим себя, видимо, центром мироздания. Ирина, представив меня незнакомым персонам, ушла на кухню. Я же быстренько присоединилась к школьным учительницам, которые сидели несколько поодаль от местной элиты.

– Ну, как живёте, народ? – радостно поинтересовался секретарь райкома Свиридов, обращаясь к нам, учителям, пришедшим позже других.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, а под вашим чутким руководством всё лучше, и лучше, – пустила леща  биологиня Наташка Устинова, – всегда поддерживали вас и будем поддерживать.

– А что молчит Светлана? Вы всегда тихая, скромница? Не любят таких, как правило. Совсем на учительницу не похожа, – продолжил Свиридов, – обращаясь ко мне.

Ах, ты ж… Ну погоди.

– Я думаю, вы ошибаетесь, и на учительницу похожа. Да, ещё: скромность – замечательное качество. А о том, как мы живем, отвечу анекдотом…

Горбачев приехал в колхоз, шутит:

– Ну, как живёте, товарищи?

– Хорошо живем под вашим чутким руководством, – шутят в ответ колхозники… – Правда, похоже? – продолжила я.

Повисла тишина, а потом раздался визгливый глас Сергея Сергеевича:

– Смелая, да? Заговорили. Конечно, никто никого сейчас не боится, можно и анекдотик рассказать, покритиковать власть и посмеяться над ней.

– Вам что не понравилось? Анекдот? Да, это всегда было: чем хуже живет народ, тем больше анекдотов появляется. И заметьте – всё из жизни, – возмутилась я. – А насчет правды…Страна разваливается, сидит на талонной системе: 100г. того, 200г. этого, 1 ведро – в одни руки. Всё отлично?  Ах, да, главное ведь – перестройка, гласность, ускорение, плюрализм мнений. Вот и перестраиваемся, ускоряемся, не боимся говорить о недостатках. Или вы против политики партии?

– Вы, уважаемая, неверно понимаете, что значит гласность. Завтра же ваше руководство проведет с вами соответствующую работу, уж я постараюсь.  

Инспектор ГОРОНО Нина, кажется, Степановна тоже в стороне не осталась:

– Выговор ей объявить, выговор, а еще комсомолка, учительница. Чему такая учительница научит? Идти против линии партии?!

«Так, – в душе, посмеиваясь, подумала я, – ещё один выговор – и выгонят с работы. Может, это и к лучшему. Не надо задумываться, как интереснее, толковее провести мероприятие, продуктивнее и плотнее урок. Не надо думать, что делать с Огоньком, Хазаровым, Швецем, другими милыми сердцу детками, в конце концов, со своей распрекрасной жизнью. В общем, за удовольствие работать в школе надо платить».

– Сергей Сергеевич, миленький, Нина Степановна, дорогая наша, давайте отмечать праздник, а Светлана молода еще, многого не понимает, это пройдет, образумится со временем, – проговорила Ирина.

Зазвучала музыка, и Наташка Устинова бросилась приглашать на танец Сергея Сергеевича. Все веселились, ни на минуту не оставляя Свиридова без внимания. Ирка бесконечно подкладывала ему салатики, её муж Егор подливал то водку, то ликер, то ром, не знаю, кем принесенный дефицит (на спиртные напитки тоже была введена талонная система), медики – компаньоны наперебой ухаживали за именитым гостем. Ели, пили, танцевали. Часа через два я услышала коронную речь Свиридова, сказанную сильно заплетающимся языком:

– Короче, слушайте все новый анекдот: стоят Сталин с Молотовым на крыше мавзолея и принимают парад. Холодно.

– А что, товарищ Молотов, давайте по одной?

– Не смею отказаться, Иосиф Виссарионович!

 Достают из-под полы бутылку «Московской», откупоривают.

 Вдруг, откуда ни возьмись — пионеры с цветами. Один мальчик подбегает к Сталину, говорит: 

– Пить вредно, товарищ Сталин! Это не по-пионерски!

– Откуда ты, мальчик? Как тебя зовут? – умилился Сталин.

 – Да это Миша Горбачёв, из 4-а класса, – ответила за него одна девочка.

 – Да ладно тебе, Рая, – засмущался юный герой… – Что молчите, – продолжил первый секретарь, – не поняли что ли? Горбачёв с его женой все виноградники повырубили. Дармоеды! Что пьём? Гадость какую-то.

Все загудели, поддерживая мысли местного лидера комсомола. «Вот тебе и молодой коммунист – носитель идей партии и правительства. Перевёртыш, – подумала я. – Как там у Шекспира: «Грехи других судить вы так усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберётесь». И вскоре я ушла тихо, по-английски. Подальше, подальше от городской богемы.

Утро следующего весеннего дня радостным не казалось, несмотря на ласковое солнышко, веселую игру воробьев в лужах на дорогах, задорные крики детей в школе. Я не боялась последствий моих ироничных вчерашних высказываний. Нет. Напрягала сама ситуация: меня, взрослого человека, будут отчитывать за сказанную правду. Как говорится: «А судьи кто?» У Белинского, кажется, в каком-то произведении, есть такая мысль: мерзавцы всегда одерживают верх над порядочными людьми потому, что они обращаются с порядочными людьми как с мерзавцами, а порядочные люди обращаются с мерзавцами как с порядочными людьми.

Перед уроком в кабинет вошла Ирка и попыталась подбодрить, мол, все будет хорошо, Свиридова вроде бы уговорили не давать делу ход. Однако минут через тридцать после начала первого урока прибежала секретарша Аллочка, почему-то её так звали, несмотря на пятидесятилетний возраст, и пригласила в кабинет директора. Подозревая, что разговор затянется, я дала детям задание для самостоятельной работы в классе и дома. 

Василий Иванович был настроен решительно и начал отчитывать с порога – я плохо справляюсь со своими обязанностями, припомнил инцидент на базе, я не умею себя вести в компании высокопоставленных товарищей, неправильно понимаю политику партии. Но он постарается эту проблему решить, дав мне ещё одно поручение – проводить по вторникам часы политинформации для работников школы. И это не всё. Я должна немедленно извиниться за хамское поведение перед Сергеем Сергеевичем, позвонить ему в райком комсомола.

– Не буду!  – твердо сказала я и повторила: – Не буду!

– Послушай, Светлана Владимировна, у тебя вся жизнь впереди, зачем тебе лишние проблемы? Извинись, и всё будет хорошо. Нельзя так себя вести.

– Нет, своей вины я не чувствую, извиняться не стану. А вообще, нужно написать в крайком комсомола. Пусть разберутся в этой ситуации, дадут правовую оценку моим действиям и действиям Свиридова, – ответила я и поняла, что не смогу удержать подступающие от обиды слезы. Развернулась и выскочила из кабинета, услышав в коридоре жестко сказанное: «Вернись!»

Я забежала в пионерскую комнату, упала на первый попавшийся стул, стоящий у двери, и расплакалась. Рыдала до тех пор, пока не услышала тихое: «Что случилось?» Подняв глаза, как в тумане, рассмотрела Огонька. Оказывается, плача, не услышала, когда он зашел. Всхлипывая, ответила: «Ничего страшного». Шурик подошел ближе и нежно погладил по голове: «Не плачь, маленькая. Всё пройдет». Обнял и прижал к своей груди. Так мы и сидели: ещё плачущая я, и он, казавшийся мне в тот момент таким взрослым, таким близким, самым родным, самым понимающим человеком. Наше невероятное единение душ прервал окрик директора:

– Я за тебя, Чередниченко, вынужден был извиняться перед Сергеем Сергеевичем. А что здесь происходит? У вас любовь?! Теперь я понимаю, почему дети на базе остались без присмотра.

Сил оправдываться не было. И вдруг я услышала от Огонька:

– Как вы смеете так разговаривать с учителем? Во-первых, это наш вопрос: любить или нет, мне в январе исполнилось восемнадцать, во-вторых, о прошедшем инциденте в лесу всё давно выяснили. Вы прекрасно знаете, что Светлана Владимировна в тех событиях не виновата.

– Достаточно, товарищ адвокат, завтра мать должна быть в школе. Я ясно выразился?

– Так точно, – ответил мой защитник.

После  того как нас оставил директор, я попросила Шурика уйти, дабы собраться с мыслями.

– Не волнуйтесь, Светлана Владимировна, всё будет хорошо, – обнадёжил парень. Эту же фразу он повторил утром следующего дня перед началом уроков.

Я прекрасно понимала, что хорошо уже никогда не будет. Мне нравилась моя профессия, я любила детей, кажется, они мне отвечали тем же, вполне устраивал педагогический коллектив, но было одно но. Здесь, вероятно, мне больше не работать. Не дадут. Постоянно бороться с ветряными мельницами в лице вышестоящих органов, доказывать, что стараюсь качественно работать и выполнять все требования, инструкции руководства, доказывать, что вправе иметь свое мнение – не для меня, это, похоже, бессмысленно.

Знала бы я, что пройдет немного времени, и тот же комсомол накроется медным тазом. А компартия будет долгое время ассоциироваться с демагогией, двурушничеством, коррупцией. Особенно её будут клеймить позором вчерашние партийные руководители, переквалифицировавшиеся вдруг в крутых бизнесменов. Это они, пользуясь ослаблением контроля над экономикой, превратят государственную собственность в акционерную. Прихватят, отожмут, что смогут. Но это будет позже.

Сегодня же я находилась, как мне казалось, в безнадёжном положении. Что делать? Писать заявление об уходе? Когда я подсмеивалась над своими возможными выговорами, вероятностью оказаться за дверями школы, понимала, всё равно не выгонят: три года я обязана отработать, за это время из меня должны сделать настоящего учителя, если понадобится, будут воспитывать, учить и направлять. Оставался один крайний выход, чтобы уйти из этой школы и уехать из города – замужество. Фиктивное. Но с кем заключить договор? Из друзей у меня только Славка, Витька и Сашка. Первый скоро женится, Виктор не вариант – законопослушный гражданин, всегда правильный до занудства, несомненно, потребует: если брак, значит настоящий, без сносок. А я этого не хочу.  Всегда Витьку видела только другом: и в одной песочнице, и за одной партой, и рядом на просмотре очередного фильма в кинотеатре «Спутник». Саня Широков – тоже одноклассник, когда-то в детстве я была в него влюблена, думаю, без ответа. Со временем чувства, которые остались без взаимности, прошли, и воспринимала я Широкова только как друга.  

В отличие от Виктора Саня в школьные годы славился авантюрным характером, однако его очень изменило военное училище. При встречах со мной он был таким скромным, спокойным и романтичным.

Хорошо, как он сможет своим однополчанам объяснить мое отсутствие в гарнизоне, если, конечно, согласится на такой шаг? Я же в его Красноярск не поеду? «Ладно, об этом я подумаю завтра», – решила я, как Скарлетт О'Хара.  

Так и не выстроив почти за сутки линию защиты, я пришла на работу. И снова дежавю: Аллочка на первом уроке, приглашение к Коневу. Как и ожидалось, в директорской светелке сидели Василий Иванович и мать Шурика Светлана Михайловна. Поздоровавшись, я стояла, как провинившаяся двоечница. Или, может, как стойкий оловянный солдатик? 

– Мы решили вначале поговорить без Саши Огонька, – произнес директор.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросила я.

– Какие у вас отношения с Александром? – продолжил Конев.

– Я занимаюсь с ним дополнительно русским языком и литературой.

– Только то? – с сомнением спросил самый главный учитель школы.

– Только. Это всё?  – в тон ему ответила я.

– Что вы себе позволяете, Светлана Владимировна? – Директор был не на шутку разозлён.

– Вы же знаете, что я не обманываю.

– Хорошо, как вы к нему относитесь?  

Какой глупый вопрос. Конев, наверное, хочет услышать от меня признание в любви к Шурику?

– Положительно. Я глубоко уважаю Огонька как ученика и как человека. – Моя свободолюбивая натура уже не выдерживала этот унизительный допрос. – Если это всё, я могу идти не урок?

Тут вступила в разговор Светлана Михайловна:

– Василий Иванович, дорогой, я же уже сказала, что у меня нет претензий к учительнице. Она много занимается с Шуриком. Сын лучше успевает по гуманитарным дисциплинам, если сравнивать с прошлым годом, чаще сидит за учебниками, это здорово. Я думаю, причин для беспокойства нет. Остальные вопросы мы решим с сыном самостоятельно. Наверное, Светлану Владимировну следует отпустить, тем более у неё урок.

С разрешения директора я покинула кабинет. Через десять минут закончился урок, и я очень удивилась, увидев на пороге своего кабинета мать Огонька. На этот раз она вела себя не столь миролюбиво, как у директора.

– Светлана Владимировна, я вам очень благодарна за ваши занятия с Шуриком, тем более бесплатные, однако меня тревожит его отношение к вам. Вчера мы с ним долго разговаривали. Сын признался, что любит вас, но поверьте, это только увлечение, не более. Шурик весь прошлый год встречался с Наташей, одноклассницей, очень хорошей девочкой из прекрасной семьи, и тоже, кажется, любил ее. Пока не появились вы. Светлана Владимировна, у сына планов громадьё, пожалуйста, не отвлекайте его, всё равно ничего не получится, эти затеи пустые. У каждого из вас своя дорога, вот и идите каждый по своей.

– Светлана Михайловна, уверяю вас, я думаю так же. Не стоит беспокоиться о том, чего нет и никогда не будет. 

– Рада, дорогая, что мы поняли друг друга, – хищно оскалилась Огонёк, и немедленно ретировалась.

После этого разговора я тяжело приходила в себя.  «Всё, – решила я, – на этом закончим. Придёт на занятие, я объясню, что больше уроков у него проводить не буду». Обидно всё же: ничего не было, а страсти уже нешуточные горят. Как всё это унизительно и стыдно.

Вечером того же дня на урок пришёл сам герой скандала. С порога я заявила Огоньку, что занятий больше не будет.

– Что произошло? Это из-за вчерашнего? Вам директор запретил? Нет? Мама чего-то наговорила? Тоже нет? Что же тогда?

– Я просто ничего не успеваю. Скоро окончание четверти, подготовка к контрольным, конец года, итоговый пионерский сбор, соревнования, праздники и всё такое. – Я не знала, что ещё придумать.

– Скажите ещё, выпускной вечер. Значит, всё-таки испугали вас. Хорошо, заниматься не будем, однако это не отменит моего отношения к вам. Подожду окончания учебного года.

– Шурик, это ничего не даст. Я же тебе всё сказала еще восьмого марта.

– О да, аргумент – разное социальное положение весом, а ещё весомее, что ты старше меня.

– На пять лет. Это не мало. Пойми, я для тебя – всего лишь  увлечение, виной всему твои бушующие гормоны. Очень хорошо это понимаю, и тебе нужно понять.

– С чего ты взяла? А, ну да, маменька постаралась, внушать она умеет. Прямо-таки слышу её интонацию. Наверное, Наташку Горохову припомнила? Только мы расстались с ней до твоего приезда, вообще были просто друзьями, ничего серьёзного. И да, ещё: я понял, ты ко мне не равнодушна.

– Говори уважительно о своей маме. И хватит, что за детский сад? Я сказала тебе уже, у нас ничего не может быть. 

Он громко вздохнул и, помолчав минуту, продолжил:

– Как же это больно – любить. Послушай, у нас всё ещё впереди. Я умею ждать. Главное, чтобы ты не сделала того, что сложно будет исправить. До свидания, Светлана Владимировна. Поговорим после выпускного вечера.

Я, как и все, не мечтала о новых проблемах, но каким-то чудесным образом они меня сами находили в любое время года и в любое время суток. И вот она – новая нарисовалась. Несравненный Василий Иванович собственной персоной оказался перед моими глазами на следующий день после им же устроенного скандала. Я подумала: «Ну, вот,  начинаем всё сначала. Как же я устала от этих участившихся в последнее время неприятностей». Но на этот раз ошиблась. Разговаривал он в этот раз весьма любезно и даже заискивающе:

– Светлана Владимировна, дорогая, я с просьбой: прошу пойти на замену. Твоя коллега Галина Николаевна вчера сломала ногу, гололёд же и всё такое. В общем, нужно взять часы литературы в обоих десятых. Очень тебя прошу, выручи. Тут всего-то осталось до конца четверти две недели.

До чего же хотелось ответить грубо и едко: «Нет. А не надо было ранее плевать в колодец». Но воспитание не позволило так разговаривать с человеком, который многим старше, да и субординацию никто не отменял. 

– Почему бы вам не сделать столь привлекательное предложение коллегам постарше и поопытнее?

– Да мы с завучами предлагали часы Галины Николаевны и другим учителям, ставку распределили, а десятые зависли: то с расписанием не получается, то брать не хотят старшеклассников. А у тебя часов мало, и в расписание ты легко входишь, к тому же ребят хорошо знаешь. Возьми, прошу, иначе программа не будет выполнена, а это все же выпускники, им экзамен по литературе сдавать.

– Хорошо, попробую.

Я никогда ещё так тщательно не готовилась к урокам, как в то время. Дети уже знали, кто эти две недели у них будет преподавать литературу и проводить консультации.

На повторение романа в стихах А.С. Пушкина «Евгений Онегин» было отведено два часа. Поняв, что ребята пришли на консультацию после физкультуры возбужденными и радостными: литераторша – молодой специалист (можно и пофилонить!), я изменила ход занятия:

– А хотите я вам «Евгения Онегина почитаю?» Напомню, если забыли, это произведение.

– А давайте сразу пятую главу, – предложил Швец.

– Зачем же сразу пятую, начну с первой, а там сколько успею.

Надо сказать, я эту поэму Пушкина знала наизусть ещё с третьего курса института. Чем дальше я читала, тем тише становилось в классе, тем увереннее звучал мой голос. Когда я закончила чтение, ещё с минуту стояла тишина, а затем раздались громкие аплодисменты. Первым встал и начал рукоплескать Шурик Огонёк, затем подхватили другие.

– Ну-ну, прекращайте, не театр.

– Светлана Владимировна, – обратился вдруг с вопросом Огонёк, – а правда, что Пушкин собирался иначе закончить роман: муж Татьяны становится декабристом, а Татьяна едет за ним в Сибирь?

Ну, Шурик! Неужели действительно зауважал литературу как предмет?

– Роман окончен так, как окончен. А думать можно что угодно, здесь допускается множество трактовок. Вы должны понять одно: если начало романа писал молодой и ветреный поэт, то окончание приходилось на год его женитьбы, когда уже мировоззрение Пушкина было сформировано. Он считал, если пара обвенчалась, назад дороги нет, и эту свою философию пронес через всю жизнь, поэтому и вступился на дуэли за честь жены, защищая тем самым необратимость венчания. Тот самый пример, когда жизнь перетекает в литературу, а литература – в жизнь.

После этого у нас осталось немного времени, его мы использовали на небольшую дискуссию, а также анализ произведения и краткие записи в тетрадях для подготовки к экзаменам.

Я понимала: детей нужно постоянно удивлять, чтобы интерес к предмету не ослабевал, поэтому решила каждый урок каким-то образом разнообразить. К примеру, при изучении лирики поэтов - шестидесятников: Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Дементьева, Рождественского – пришлось взять напрокат у Петровых гитару. Надо сказать, в музыкальную школу я не ходила, но имела хороший слух, благозвучный голос и замечательных учителей в лице Славки, Витьки и Сашки Широкова, поэтому довольно быстро освоила этот инструмент. Частенько летом с приятелями мы устраивали во дворе целые концерты, довольно неплохие, надо сказать. Друзьям нравились.

Я освежила в памяти аккорды и провела с привлечением поющих и владеющих инструментами десятиклассников уроки - концерты, уроки - дискуссии, уроки - портреты, уроки - спектакли по творчеству советских поэтов и писателей. Участие ребят было очень активным, что, несомненно, доставляло наслаждение всем: и мне как учителю, и самим десятиклассникам. Теперь это были не просто уроки в обычном понимании этого слова, это были наши с детьми совместно подготовленные и проведенные полноценные, как говорят сегодня, проекты.

Удивляло и радовало поведение Шурика Огонька. Он вел себя в этой ситуации очень благоразумно и скромно, внимания не требовал, в любви не объяснялся, в общем, держал слово не говорить о нашем с ним будущем до выпускного вечера, тем не менее я постоянно чувствовала его восхищённый и пристальный взгляд, видела его грустные, полные любви и тепла глаза.

Как быстро летит время. Кажется, недавно был сентябрь, а уже до конца учебного года оставалось полтора месяца. Я дала открытые уроки, как сказали коллеги, весьма успешно, провела отчетно-выборный сбор дружины. Радовало и то, что история, происшедшая у Ирины во время праздника, кажется, напрочь забыта. Сегодня жители Городка горды своим земляком – образцом благородства и ума – Свиридовым Сергеем Сергеевичем, отправившимся на повышение в краевой центр, на радостях забывшим об обещанной для меня «весёлой жизни». Извинений директора, наверное, было достаточно, хотя, скорее всего, комсомольский лидер боялся, что я сделаю ответный ход – оповещу мир и вышестоящие органы о его таланте рассказывать анекдоты исключительно о действующем Генеральном секретаре ЦК КПСС.  

С Петровой мы общались по-прежнему, как и до восьмого марта, хотя я недоумевала: зачем Ирина скрывала, что вместе с нами на праздник придет столь именитый гость Свиридов. Я бы не пошла. Ирина ответила просто:

– Он работает с моим мужем. Свиридов случайно узнал о нашей встрече, напросился в гости, жена у него живет в краевом центре. А одному отмечать праздник не хотелось. Отказать этому человеку было невозможно. Ты же поняла, какой он коварный и злопамятный? Подлец, одним словом.

– О, да, скажу больше: я это на себе испытала. Ну, хорошо. А почему до праздника не сказала о визите комсомольского вожака?

– Сама узнала вечером, накануне события. Прости.  

– И ты меня прости. Нужно было молчать в незнакомой компании. Кому интересно моё мнение? И вас подвела. Ну, ладно, всё уже в прошлом.

Однажды после уроков в пионерскую комнату, тихо постучав, нерешительно вошли балагуры и весельчаки Игорь Швец и Марат Хазаров. Они здесь не были, по-моему, со времён подготовки к лыжному походу.

– По делу или так? – спросила я.

– По делу, – за обоих ответил Игорь.

– Говорите. 

– У нас в классе есть парень – Влад Коробейников, – начал Игорь. – Он очень тихий, скромный, болезненный…

– Ну, знаю. Что произошло? Не тяните, – перебила я.

– На английском Елена Вениаминовна спросила, почему его долго не было. Ну, Влад и ответил, что проходил обследование в Барнауле. А англичанка сказала, что он очень много пропускает занятий, и с таким заболеванием, как у него, не живут. У него рак, если не знаете.

Я была ошеломлена высказываниями педагога, если не сказать больше. Это произнесла учительница? Не может быть. 

– А как класс отреагировал на слова Елены Вениаминовны?

– Все начали кричать, что учитель не имеет права такое говорить, что это бесчеловечно. Но вы ведь её знаете, – разволновался Марат, – начала ругаться, что мы – популисты, что поддерживаем круговую поруку. «Нет бы и вам, комсомольцам, воздействовать на Коробейникова, спросить за пропуски, а вы ещё и защищаете. Болеешь – иди в школу рабочей молодежи, а здесь не порти успеваемость и общие показатели», – сказала она.

– Огонёк попытался объяснить, что учительница не права, так она его из кабинета выгнала. Мы не знаем, что делать. Как поступить в этой ситуации? Влад с нами учится с первого класса, мы не можем с ним обойтись так, как англичанка, жаль ведь парня, – продолжил Швец.

Подумав, я ответила:

– Ребята, я должна отлучиться. Идите домой. Всё будет хорошо.

У Елены Вениаминовны было прозвище Витаминка. Как все же точны дети – Вениаминовна – Витаминка – любитель, как сегодня говорят подростки, «лечить». Я нашла учительницу, проверяющую тетради, в  её кабинете и попыталась расспросить о сегодняшнем инциденте, хотелось найти оправдание высказыванию педагога. Елена Вениаминовна разговаривать с «молодой хамкой» не стала – не царское дело.

– Если вы не извинитесь перед Коробейниковым сегодня же, я вынуждена буду обратиться к завучу и директору, думаю, они не одобрят ваш поступок, – сказала я. – Не думайте, если у мальчишки никого, кроме бабушки, нет, то заступиться за него некому. 

– Уж не ты ли в его заступники метишь?  

– Да, я. У мальчика рак, он прошёл девять кругов ада, и сейчас мужественно борется с болезнью. Бабушка не отправила Влада в училище или техникум после восьмого класса потому, что с внуком нужно было бы уезжать в более крупный город, где есть эти учебные заведения. А это невозможно – здесь дом и хозяйство.

– Можно было учиться в школе рабочей молодежи.

– Нельзя. Что там за контингент, особенно сейчас? Не с такими болезнями там учиться!

– А здесь можно пропускать занятия?

– У него справки, Влад не прогульщик. И дополнительно он много с учителями занимается, берет задания.

– Я сидеть с ним не собираюсь. И так нагрузка сорок часов.

– Можно же решить эту проблему по-другому. Запишите на кассету объяснение пропущенного материала, пропущенных консультаций. Он сам разберется, совсем не глупый. И не придётся сидеть дополнительно.

 – Я не буду этого делать. Уйдите и не мешайте мне работать.

– Тогда иду к директору, не поможет, обращусь в РайОНО, КрайОНО. Вы однозначно не правы, сами это понимаете. – Развернувшись, я пошла к выходу.  

– Подождите, Светлана Владимировна. – О, вспомнила, как меня зовут, знает, оказывается, – хорошо, извинюсь перед Коробейниковым сегодня же. Схожу к нему домой.

– Это правильно. Парень и так обделён судьбой, сирота, ещё такая болезнь. Он ведь учится изо всех сил, многие учителя его хвалят… – Я вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Елена Вениаминовна действительно извинилась перед Владом. Конечно, друзьями они не стали, но терпели друг друга и на уроках, и на консультациях. Десятым классам предстояло сдавать экзамены, в том числе и по английскому языку.

***

Шурик Огонёк…С ним по-прежнему все было очень сложно. Да, конечно, мы здоровались, встретив друг друга. Но я старалась избегать и такое общение, обходя стороной кабинеты, где занимались десятиклассники, дабы лишний раз не встречаться со своим бывшим учеником. Индивидуальные занятия с того памятного дня, когда у меня побывала его мать, я больше не проводила. И мне их очень не хватало. Конечно, я привыкла к Шурику, к его внимательному взгляду, желанию во все вникнуть, все понять. Я просто привыкла, что он всегда рядом. Больше, чем с ним, в Городке я не проводила внеучебное время ни с кем, даже с приятельницами.

По наблюдениям Ирины Петровой, Огонёк снова начал встречаться с Наташей Гороховой – видела их не раз то в магазине, то в кинотеатре «Юбилейный».

– Ну и замечательно, – я старалась не показывать вида, что меня интересуют эти разговоры, но после них становилось не по себе.

«Ревную что ли?» – задавала себе вопрос. – Но этого не может быть. Просто не может быть никогда».

На Последнем звонке мы стояли друг против друга – педагоги школы и десятиклассники. Мероприятие шло своим чередом: выступали директор, учителя, родители, гости – все давали напутствия выпускникам, в общем, пожелания сводилось к одному – успешной сдаче экзаменов. Настало время дарить цветы учителям. Не люблю этот момент: стоишь и ждешь, как выставочный экземпляр, – пройдут мимо или остановятся. Неприятно, хочется сбежать. Разворачиваюсь, чтобы тихо, не привлекая внимания, ретироваться. Ан, нет.

– Светлана Владимировна, это вам. Спасибо за все.

Оборачиваюсь – с букетами цветов стоят Огонёк, Швец, Хазаров и Оля Непченко.

– Спасибо, ребята. Удачи вам. Не люблю этого – ни пуха ни пера. Поэтому – просто удачи. – И ухожу. В ногах дрожь, дрожь в теле, даже в голосе. Что же это такое? Оля Непченко делает вслед комплимент:

– Светлана Владимировна, вы сегодня очень красивая, платье – просто чудо.

Ну, да, как там у Маяковского:

Брошки – блещут... на тебе! – с платья с полуголого. 

Эх, к такому платью бы да ещё бы... голову.

А вот с этим сложнее…Да уж, жизнь иногда весьма витиевато прокладывает свой маршрут!

Немного отвлек меня от самобичевания приезд Ольги Решетовой, подруги, можно сказать, с пеленок. Родились мы в один день и в одном роддоме, а наши мамы с того времени очень подружились. Что нам еще оставалось делать, как ни стать неразлучными во всем? 

С первого по десятое июня я должна была ассистировать на экзаменах, а с пятнадцатого начинался отпуск. Вот мы и договорились с Ольгой, что она недельку поживет у меня, а потом вместе поедем в родной город. Подруга и в правду своим присутствием внесла нотку оптимизма. Она рассказала о событиях этого года, ведь многое мне было неизвестно – виделись мы, когда я приезжала домой, а это случалось нечасто. Итак, главное событие года: у Ольги со Славкой назначена свадьба на начало июля.  

– Знаешь, какой он внимательный и заботливый? А как меня любит! Вот посмотришь, трёх дней не пройдет, приедет. Уже соскучился, наверное, – предположила подруга.  – Ну, что ты такая грустная? Помнишь: «Эй, смотри, хандра хуже холеры. Холера поражает тело, а хандра убивает душу».

– О, вот и Пушкин пригодился. Оптимистка ты моя. Знаешь ведь, наверное, оптимизм – это недостаток информации.

– То есть я оптимистка, потому что чего-то не знаю? – провела, как всегда, логическую цепочку Ольга. – Подробнее, пожалуйста. Что мне не известно?

Я промолчала. Как можно рассказать о таком постыдном факте – влюбилась в собственного ученика?

– Знаешь, – решила поучить меня уму-разуму Ольга, – однажды, я стала свидетелем разговора неизвестных мне мужчины и женщины. И не заинтересовалась бы я этими случайными прохожими, если бы не внешний вид женщины, который не просто говорил, он кричал: «Горе! Горе! У меня неразрешимые проблемы!» Мужчина, напротив,  казался очень счастливым. Я прислушалась к их беседе.

– Что случилось? Почему ты так грустна? Проблемы? – поинтересовался мужчина.

– Сын попал в аварию, лежит в больнице! Муж – инвалид, – говорила женщина, едва сдерживая слезы.

– Нельзя падать духом, слышишь? Нельзя! Ты и только ты сможешь помочь своим близким. Ты же сильная, я знаю.

– Все я понимаю, только где же взять силы?

– Где? Подними голову и посмотри вокруг – мир прекрасен. Как красиво поют птицы! Вон воробей носится за мошками для своих ненасытных детенышей. Уж тут, казалось бы, не до песенок. И всё же он щебечет что-то весёлое. А воздух какой! А солнце! Ты посмотри, как ярко и радостно светит солнце. Все это для тебя! Весь мир – для тебя! Вздохни глубоко, и ты почувствуешь необыкновенный прилив сил!  

– Ты, оказывается, романтик, – улыбнулась женщина. 

– Приходится иногда. Дай, думаю, попробую, может, и здесь поможет. Видишь, ты уже улыбаешься.

Уходя, мужчина добавил:

– А сын выздоровеет. Обязательно выздоровеет, и мужу твоему станет легче!  Ты только верь!

Они попрощались. Пройдя метров пять, женщина воскликнула:

– Из-за своих проблем я совершенно не поинтересовалась, как у тебя дела?

– Все хорошо. Только вернулся со службы в Афганистане. Я счастлив! – последовал ответ.

– Да это прямо притча какая-то. Сама придумала, философ ты мой? – спросила я, смеясь.

– Уже смеешься, значит, все хорошо. Нет, ничего я не придумала, так все и было…А ты не увиливай, говори, у тебя что-то с Саней Широковым?

– С чего ты взяла, что у меня роман? – с недоумением посмотрела я на подругу. 

– Он всегда на тебя так смотрел, когда думал, что другие не видят. Да вы ведь и переписываетесь?

– Я и с Витькой переписываюсь. Так что же? В женихи всех запишем? Не придумывай на ходу.  Мы все просто друзья.

– Ну, это было раньше. Обратила бы внимание на Сашку, ведь хороший парень и любит тебя, кажется. Помнишь, прошлым летом дарил тебе огромные букеты ромашек? Да и относится он к тебе как-то очень нежно, восхищённо даже. Все уже давно заметили.

– А чем восхищаться? Красотой? Душевными качествами? Не смеши.

– Ты себе цены не знаешь. Какая-то вся из комплексов. Откуда это – не пойму. – Она подвела меня к зеркалу и продолжила: – Посмотри на себя. Да, ты не первая красавица, но очень миленькая: большие серые глаза, тонкие черты лица, густые тёмно-русые волосы, ещё и длинные, по пояс, что нравится мужикам. И фигура – загляденье. Стройняшка… Прошу тебя, обрати внимание на Саню. Любит он тебя.

– Оль, не придумывай, пожалуйста. Он  всех любит.  И тебя тоже. Дон Жуан, что с него взять, то ли ты не знаешь.

– Меня – нельзя, я замуж выхожу. Одно плохо: свободы не будет.

Ну, слава богу, переключилась на любимую тему.

– Странные существа люди: собираются в семьи, племена, нации, государства и при этом мечтают о свободе, – размышляла я.  

– Ну, да. Парадокс. А что это у тебя цветочки полусухие в вазе стоят? – переключила она своё внимание. – Уж не с Последнего ли звонка? Пора бы выкинуть. Или дороги как память? – иронично ухмыльнулась Оля. – Да. Много подарили. Любят, наверное. Для нас, учителей, вообще Первый да Последний звонок, как для лошади свадьба – голова в цветах, а все остальное в мыле!

Вскоре, не выдержав без невесты нескольких дней, приехал Славка да не один, а с упомянутым выше Сашкой Широковым. Оба они были в отпуске на зависть мне, которая в эту чудесную летнюю пору продолжала работать. Мальчики остановились у Саниной тёти, но проводили у неё только ночи, а все остальное время зависали у нас, либо на речке с интересным названием Поперечка. Речка Поперечка. Купались, рыбачили. Однажды ребята наловили штук десять карасей, предварительно почистили их на огороде Сашкиной родственницы, пришли к нам с уловом и попросили пожарить. Конечно, мы не против, нам нетрудно. За ужином парни дурачились, травили анекдоты об армии, рассказывали школьные байки. Саня вдруг остановился на полуслове, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Свет, ты в курсе, что твой ученик Шурик Огонёк двадцать первого июня уходит в армию? Нет? Что так побледнела? Ты гляди, прям в день твоего рождения.

– Ага. И я не побледнела, я вообще бледная. Летом – от жары, зимой – от мороза.

– Вот не повезло парню, летом служить ужасно, ведь жарко, – прокомментировала известие Ольга.

– Ты что, наоборот повезло. Осенью призываться плохо – тоска смертная. А летом –весело. Плохо одно – не будет у парня выпускного. Сразу после последнего экзамена – в военкомат, – размышлял Саня.

– А помнишь, ты рассказывал о годах учебы в военном училище, – смеясь, спросила Ольга.

– Ну и что? Я много что рассказывал.

– А расскажи всем, как ходили в увольнение, – попросила я, – ты ещё в письме описывал. 

– Хорошо. Короче, мне хотелось пощеголять во время увала, ну, и я нашел способ, как это сделать. Был у нас один молодой преподаватель, офицер, сам такой же выпендрежник. И вот он продал мне офицерские брюки с вшитыми лампасами. Стою я на построении такой красивый в офицерских брюках, а взводный проходит и осматривает каждого, попутно делает замечания по внешнему виду, а по пути проводит воспитательною беседу о правилах поведения в увольнении. Проходит мимо меня, ничего не замечая, и вдруг останавливается, пораженный наглостью курсанта, то есть меня.

– Это что? – говорит. – Это что за наглость? Это откуда лампасы? Вон из строя! Пойдешь в увольнение, когда лампасы выпорешь.

Ну, я понесся в каптерку за своими брюками, глядь, а они грязнючие. Что делать? Я к товарищу:

– Дай, друг, свои брюки.

Тот дал, я бегом к взводному, представился. Тот посмотрел: все в порядке, разрешил идти в увал. Вечером, после увольнения, опять построение, я опять в своих офицерских штанах с лампасами. Взводный малость обалдел:

– Ты же выпорол лампасы?

– Да вот, опять вшил, – докладываю. Всё. Занавес. Все от хохота животы надорвали.

– Вы же знаете, что я служил в Забайкальском Военном округе, куда все советские призывники мечтали не попасть, но мы попали, – продолжил Слава. – Наш комдив страдал странным для военнослужащего дефектом речи, он не выговаривал несколько звуков, а уж если пьян, то вообще сложно догадаться, что он бормочет. Так вот, перед Новым годом должна была состояться министерская проверка, об этом все знали, но комдив как пил, так и продолжал пить. Приезжает он как-то в часть и перед штабом, вывалившись из машины, начинает топать ногами и орать во всю силу командирских легких:

– Попилить! От земли на сорок сантиметров. Попилить!  – И снова уезжает.

Все начинают пилить деревья – приказ поступил, надо выполнять. Через пару дней комдив возвращается трезвым, на удивление, и видит «голые казахские степи», как в том анекдоте, а также стоящие там пеньки. Сначала он обалдел от такой наглости подчиненных, а потом поднял страшный вопль:

– Я же сказал побелить деревья от земли на сорок сантиметров! По-бе-лить! И мы двое суток в снег сажали новые деревья. А что делать, проверка на носу.

– Прямо анекдоты какие-то, – сказала Ольга.

– Да ясно, анекдоты, конечно, мы шутим! 

– На самом деле, армия каждый день выдает такие анекдоты, – продолжил Слава, – весело, там, одним словом.

Как ребята не пытались меня растормошить, в голове крутилась одна грустная мысль: вот и всё. Он скоро уедет. И я его никогда не увижу. Разве не этого я хотела? Разве ни к этому шла? Что остается? Одно – жить, улыбаться и ещё раз улыбаться.

«Что же делать? – думала я каждый день до отпуска. – Вот так взять и уехать, не попрощавшись с ним, или все-таки встретиться? Нет. Решение приняла давно, отступать нельзя. Всё скоро забудется. Всё».

Подруга вопреки обещаниям уехать на малую родину вместе, ждать меня не стала, отбыла вместе с женихом – Славу срочно вызвали на работу. Ольгин отец – генерал позвонил мне в школу, поскольку других средств связи у нас не было, и передал просьбу: вернуть будущего зятя –лейтенанта в родную милицию. Там в нём очень нуждаются.

Саня проводил со мной много времени, был предельно предупредителен, любезен, заботлив, а я терялась в догадках: неужели он так оказывает мне знаки внимания? Парень всегда общался со мной только по-дружески, как и с остальными мальчишками и девчонками, я не сомневалась в этом. В прошлом мы с Ольгой принимали участие во всех начинаниях ребят. Маленькими так и вовсе лазали с ними по деревьям, играли в войнушку, на спор переплывали глубокую и широкую старицу, да много чего было. Во главе всех этих дел, иной раз едва не доведенных до беды, был Саня, несмотря на то, что Слава на два года старше нас всех. Став взрослее, ребята немного угомонились, хотя дух авантюризма не потеряли. Однажды у брата Славы появился новенький «Запорожец», ну, что значит – у брата? У брата, значит, – и у Славы.

– Почему «Запорожец» все время стоит в гараже? Давайте махнем в Новосибирск? – загорелся интересной идеей Саня. – Ты же права тоже получил?  

– А то, с первого раза и теорию, и вождение сдал!

– Так поехали, чего ждать, машина должна ездить, а не в гараже стоять.

– Завтра первое сентября, надо подготовиться к занятиям, – запричитали мы с Ольгой.

– Чего там готовить? Парадную одежду погладить? Успеем всё, – пообещал Саня. – Тут ехать-то всего двести тридцать километров. Два с половиной часа. Поехали! Завалим к Наташке в общагу. Представляете, как она нам обрадуется?

Мы предполагали, что Саня не равнодушен к Наташке – Витькиной сестре, студентке железнодорожного института. Посмотрев внимательно на нас, парень добавил:

– В Новосибирске сегодня показательные выступления парашютистов. Едем? 

Последний аргумент оказался самым значимым в нашем решении ехать. Через три часа мы действительно были у Наташки, она обрадовалась гостям, каждого обняла и поцеловала. Санька порозовел, раздобрел, только что не мурлыкал. Попили чайку, поболтали о том, о сём да вспомнили о дальнейших планах. 

– А вы, ребята, опоздали, соревнования по парашютному спорту окончились в четыре часа дня, а уже шесть. Езжайте-ка вы домой, а то будете по темноте добираться, – заволновалась Витькина сестра.

– Успеем, – уверенно ответил ей Саня, – не волнуйся.

С трудом оторвав парня от чая с плюшками, мы все часов в восемь вышли на улицу, Наташка решила нас проводить и даже поцеловала Саньку куда-то в нос. Он от прилива такого вселенского счастья стал красным, как помидор, размякшим и полностью поглупевшим. Тем не менее, находясь в счастливой прострации, с успехом отдавал приказания Славке. Тот послушался друга и поехал, как выяснилось, не в ту сторону. Долго мы ещё блуждали по Новосибирску, ища федеральную трассу. А погода все хуже и хуже. Ветер порывистый, дождь полил, как из ведра, стало очень холодно. Печка в машине топлива поглощала невероятно много. Да и не запустишь её просто так – стекла запотевают сразу. Надо было бы окна раскрыть, а там дождь хлещет. Видимость упала, дороги почти не видно, да ещё Славка в диком напряжении с непривычки, устал, аж руки задрожали. Кажется, я всё же задремала, а он вдруг как даст резко по тормозам! И тут нас кинуло вправо. Тормоза у «Запорожца», конечно же, были, но со смещением: одно колесо всегда лучше другого тормозило – вот нас и понесло по размытой дороге и прибило к обочине. Как потом мы поняли, Слава не обратил внимания на аварийный поворот от строящегося моста или не увидел его вообще и на полной скорости прилетел сюда. Увидел впереди предупреждение и бетонные блоки, резко нажал на тормоза, и мы оказались в полуметре от обрыва! Ужас! Высота обрыва метров пять. Ещё бы эти пятьдесят сантиметров, и мы бы спикировали в черную гладь реки, она хоть и не очень глубокая, но проблем бы доставила много.

Уже была ночь – двенадцать с лишним. Холодина! Мы поснимали чехлы с машины, какие-то коврики с сидений, обмотали себя ими. Домой, в город, въехали при параде в три ноль пять утра безмерно счастливые.

Юность. Игры. Забавы. А то что сейчас происходит – каким словом называется? Тоже своего рода игры, забавы, только взрослые?

Каждый вечер Саня проводил у меня. Вспомнил далёкое и недавнее прошлое, переделал всю мужскую работу: перепаял, перестругал, прибил, почистил. Шутя обнимал, в щёчку целовал, приносил букетики цветов, наслаждался жизнью, вёл себя вполне дружелюбно, был мил и услужлив и за рамки дозволенного не заходил. Мне это очень нравилось, я принимала всё как должное, стараясь ничего не придумывать. Вспомнилось, как всего-то три месяца назад мечтала заключить фиктивный брак с Саней, чтобы избавиться от дурацкой ситуации, в которой оказалась. Сейчас же сомневалась: целесообразно ли вообще поднимать тему фиктивного замужества, парню-то это зачем надо? Может, ничего и не нужно делать: всё само собой пройдет, всё забудется? Тем более, Огонёк уходит в армию. И вторая проблема с секретарем райкома комсомола постепенно рассосалась.

И все-таки разговор, необычный для меня, состоялся. Да, уж, действительно: держи подальше мысль от языка, а необдуманную мысль от действий. Надо об этом почаще вспоминать.

Видимо, Широков не стал откладывать дела на потом. Начал он весьма оригинально: показал под своё «а помнишь» фотографию, на которой был запечатлен «ну очень интересный» момент: перед крыльцом моего подъезда мелкими камушками из щебня вдавлены в свежий уложенный асфальт буквы: «А.+ С.= Л.» 

 – Помню, конечно. Это крыльцо нашего дома, а буквы перед ним я видела где-то с класса седьмого – восьмого, – не поняла я подвоха.

– Всё верно, с седьмого. Не догадываешься, что они означают?

– Почему же не догадываюсь? Кто-то кому-то признаётся в любви, наверное, Алешка Емельянов или ты Снежанке Горюновой из нашего подъезда, – сказала я тоном, каким разъясняла задание нерадивым ученикам.

– Причем здесь Горюнова? Я – тебе.

– Ты же, по-моему, увивался то за Снежанкой, то за Наташкой, Витькиной сестрой?

Здесь удивился Саня:

– А, по-моему, это они оказывали знаки внимания, а я не отказывался, чтобы вызвать ревность у тебя. Но ты какая-то непробиваемая, как-то не очень реагировала. Для меня никогда не существовало других, только ты, поверь. И я всё ждал, когда ты хоть немного обратишь на меня внимание, подрастёшь что ли. – На минуту мы оба задумались.

– Ты ошибался. Тот самый мальчик по имени Саня мне нравился всегда, ещё класса с шестого, но ты всегда был окружён девочками: Горюновой, Иркой, Ленкой, Танькой, а потом Наташкой. Я оставалась в стороне и ни на что не рассчитывала. Привыкла  видеть в тебе только друга. Ладно, закончим день воспоминаний. Пусть детство останется там, где должно быть – в прошлом.

– Хорошо. Тогда, может, обсудим день сегодняшний? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я люблю тебя, Светочка, давно, со школы. Окончательно осознал это, когда поступил в военное училище. Хотел сказать об этом ещё тогда, но ты почему-то меня избегала, стала другой. Я знал, что ты ещё не готова к этому разговору и решил почаще напоминать о себе, поэтому и забрасывал письмами. Если бы ты знала, как я радовался твоим сообщениям, как ждал их. Наверное, то, что я говорю, похоже, с точки зрения многих, на оголтелую романтичность. Такое поведение, конечно же, не свойственно мужчинам. Пусть это так. В общем, я прошу тебя стать моей женой. Не жду мгновенного ответа, пожалуйста, подумай хорошо, тем более, если согласишься, тебе придется поехать со мной в Красноярск – по месту службы.

Вот таким Саня и был с самого детства: открытым, прямым. Эти умения: всё анализировать, решительно говорить – мне очень импонировали. Тем не менее, я была растеряна и по-прежнему молчала. Он подошел, поцеловал в губы и сказал:

– Думай, пожалуйста, до завтра. Вечером зайду. Больше ждать не буду, – и ушёл.

Проходила короткая летняя ночь, я же лежала без сна, так и не найдя верного решения. Конечно, мои мысли были в смятении: во-первых, от неожиданности, во-вторых, мне казалось, умный, красивый Санька не мог заинтересоваться такой заурядной личностью, какой я считала себя. За ним всегда толпы красавиц со всего района бегали. Нет, одно дело – фиктивное замужество, где кроме штампа в паспорте ничего не нужно, другое – настоящее, как говорится, по взаимной любви. Любви же у меня к нему давно уже не было, возможно, когда-то я устала ждать Саню, устала наблюдать бесконечный круговорот в природе обожающих его девчонок. А когда не чувствуешь взаимности, устаёшь идти навстречу. Вот тут и вспоминаешь правило одиннадцатого шага о том, что мужчину и женщину разделяют двадцать шагов. Ты должен сделать свои десять шагов и остановиться. Если там тебя не встретили, не делай одиннадцатого – потом придётся делать двенадцатый̆, тринадцатый̆ – и так всю жизнь. Свои десять шагов я сделала ещё в детстве - юности, но ответного шага не заметила. Парень пытался меня уверить, что всегда любил, но не чувствовала я ничего, не ощущала никакой его любви.

Придя в школу, я отправилась на учебно-опытнический участок. Сегодня не было экзаменов, и рабочее время я проводила с ребятами пятых классов – трудовая четверть в разгаре. Как мне нравились дети этого возраста: всегда открытые, интересные, непосредственные!

На участке, за которым ухаживали ребята, росли разные лекарственные растения. Поливая зеленую аптеку с учениками, я решила в перерыве рассказать сказку, чтобы придать значимость нашему труду. Начала я так:

 – Давно это было. Правил тогда царством славный Додон. Где бы он ни был, всегда торопился домой к молодой жене Элизе и старался никогда надолго с ней не расставаться. Однажды, возвращаясь с охоты, Додон не увидел своей жены в пятой башне замка, она всегда его там встречала. Вообще замок был мрачным: не было слышно ни птиц, ни зверей, деревья стояли понурыми, травинки прижались к земле. А теперь продолжите сказку. Что могло произойти с Элизой? – Прервала я свой монолог. 

– Ее похитил Змей Горыныч… Съел злой волк…Она умерла… Она уснула на триста лет, – соревновались дети, строя предположения.

– Она вышла замуж за другого, – услышала я знакомый голос. Обернулась и увидела стоящего за мной Шурика Огонька. 

– Что ты здесь делаешь? – Не нашла я другого вопроса.

– Заходил в школу оправдаться за отсутствие на выпускном вечере. Вы, наверное, знаете, что я ухожу в армию?

– Известили, знаю, – опустив глаза, тихо ответила я.

– До какого часа сегодня работаете? – наседал парень.

– До часа, – сказала я, не сообразив, что ответ звучит комично.

– Я зайду, – и ушел.

Я стояла по стойке смирно, на минуту забыв, что здесь делаю и кто рядом со мной. Очнулась оттого, что мои пятиклашки загалдели, почувствовав изменение в настроении учительницы:

 – Светлана Владимировна, а что дальше-то было? В сказке? Что случилось с  Элизой? Она осталась жива?

Повернувшись к ребятам, я ответила:

– Ну да, конечно. Слушайте продолжение. Въехал царь в ворота, а навстречу ему нянька:

– Заболела наша Элизонька, кто только не лечил её, ничего не помогало: голова болит очень сильно, поднять не может.

И дал приказ царь – найти лекарство, которое поможет Элизе. Старая нянька пошла в лес в надежде отыскать то самое лекарство, которым её когда-то в детстве спасли от смерти.

– Что, бабушка, за помощью к нам пришла? – тихо зашелестели листочки. И когда рассказала старая женщина, в чём дело, они тут же отозвались: – Пойди к ромашкам, они вылечат, помогут.

Обрадовалась нянюшка, целую корзину цветов набрала. Приготовила она дома волшебный отвар, стала им поить Элизу. День ото дня всё лучше становилось царице, а через неделю она и вовсе поправилась! Вот такая сказка…Ну, что, идём поливать лечебные ромашки? 

– Да, а в конце лета мы будем варить волшебные отвары, чтобы все были здоровыми, – придумали дети.

В конце лета. Кто бы мне сказал, что будет в конце лета?

Как и обещал, ровно в час пришел Огонёк. Конечно, у меня были мысли сбежать из дома, но что это за детство – пора уже всё сказать твердо и окончательно. 

– Хотел, как мечталось, этот разговор отложить до выпускного, когда нас не будут связывать отношения ученик и учитель. Но, поскольку у меня выпускного не будет, поговорим сейчас?

– Поговорим, но ничего нового я тебе не скажу, – опустив голову, сказала я.

– Мне есть что сказать. Надеюсь, удастся тебя убедить. Послушай, – продолжил он после длительной паузы, – я знаю, что основная преграда для тебя сейчас – это возраст и социальный статус. Что касается последнего, он скоро изменится – ты перестанешь быть для меня педагогом, я для тебя  – учеником. Конечно, у тебя высшее образование, но и у меня оно будет после службы в армии. Возраст? Это сложнее. Но обещаю, через два года ты не почувствуешь, что старше меня, а ещё через пять ощутишь, что старше из нас двоих я. И ещё, я тебя люблю, безумно люблю, мне трудно объяснить почему и как это случилось, но это так. Я уверен, что ты ко мне тоже не равнодушна и потому испугана. Как следствие, пытаешься бежать от мысли, что мы должны быть вместе. 

Выговорившись, он замолчал. Ну, что ж, очередь моя.

– Шурик, дорогой мой, послушай и ты меня, это сейчас всё так видится. Пройдет пять-шесть лет, о которых ты говоришь, и с возрастом, новым статусом изменишься и ты. Взгляд будет иной на жизнь, на отношения. Вряд ли тогда я тебе буду нужна – наверняка, интерес вызовут более молодые и красивые. Знаю по своей семье. Мама – учительница, старше отца на шесть лет, он её выпускник. И по привычке, как и ранее в школьные годы, она брала решение разных вопросов на себя. Отец от всего был освобожден, в бытовом смысле, конечно. Жил как у Христа за пазухой, однако всё равно ушел от нас. Ушёл к более молодой, красивой и перспективной коллеге. Мне тогда было восемь, сестре – три года. И мы его очень любили. С тех пор с ним больше не виделись.

– Я думаю, дело не в возрасте твоих родителей, а в их отношении друг к другу, – сказал Шурик.

– И я о том же. Мама рассказывала, что он в молодости часто говорил о своей неземной любви к ней, и вот итог. Я не хочу повторения её судьбы. Это невыносимо тяжело. Послушай, ты же общаешься со своими ровесницами, в кино ходишь с ними, ещё куда-то, вот и найди себе невесту в своей среде. Например, Наташу Горохову.

Я понимала, мелочно говорить это, но ничего уже не могла с собой поделать – меня несло.

– Так, уже донесли. Мы ходили в кино и ещё куда-то, как ты говоришь, не только с Наташкой, но и с Димкой Тарасовым, и Маратом Хазаровым. Все вместе. Что такого? Мы – друзья.

– Вот и отлично. Иди в армию, служи спокойно, поверь мне, со временем произойдет переоценка ценностей. И спасибо за все. Я тебя буду помнить всегда.

– И это всё?

– Да.

– Ну, что ж, прощай, – подняв голову, гордо сказал Огонёк. И, не дожидаясь ответа, ушёл.

Я лежала на кровати, согнувшись калачиком. Было абсолютно ясно: только что я разрушила собственное счастье, добровольно отказавшись от любви. В то время мне это решение казалось единственно верным.   

Говорят, что счастливый человек чувствует крылья за спиной. Так и есть. Ко мне пришло такое ощущение, когда шесть лет назад родилась моя Сонечка. Помню, я долгое время пребывала в полной уверенности, что не хожу, а парю, и крылья помогают мне. Имя дочке столь необычное по тем временам выбирала свекровь, очень нам помогавшая первое время и специально для этого приехавшая из Энска. А что, красиво: Саня, Соня и Светлана. Я была не против.

Часто вспоминается, как мы с дочкой, нагулявшись вдоволь, шли домой, а Соню так и  тянуло побродить по майским лужам. Это только говорится – по майским, на самом деле май в Красноярске холодный и дождливый. Но такое состояние погоды не мешало городу в любое время выглядеть красивым, уютным и ухоженным. Я быстро привыкла к климату, к природе, к людям. А самое главное – это теперь родина моей дочки, а значит, – и моя родина. Конечно, тоже Сибирь, только другая, диковатая что ли, необузданная, колоритная. Красота!

Почти семь лет назад я впервые переступила порог этого дома. Да, именно так – семь лет. Саня Широков во время службы, будучи холостяком, жил на квартире, но, женившись, выбил квартиру в этом, как его называли красноярцы, офицерском доме. Имел право – семейный человек. Расписались мы в своем родном городе, там же сыграли скромную свадьбу, не в пример Скачковым. Вот у них, кажется, собрался весь местный бомонд. Все чинно, благородно, очень торжественно.

Жили мы хорошо, я всё удивлялась – вышла замуж без всякой любви, по дружбе, а как удачно. 

Почти всех сослуживцев Сани, а также жён, их детей я знала, с иными поддерживала приятельские отношения. Многие женщины, с кем я общалась, работали. Хотела и я пойти в школу, куда же ещё, но сразу же после свадьбы муж поставил условие: жена должна заниматься домом, детьми, хотя допускал мелкое репетиторство. Я активно протестовала, моя свободолюбивая натура не выдерживала никакого диктата: хотелось на работу. Саня же мотивировал своё решение следующим: денег хватает, зачем жене работать? Главное её назначение – забота о семье. Душу посоветовал отводить с детьми, которые будут ходить на дополнительные занятия к нам домой, но учеников должно быть не более двух, иначе времени и сил на родственников не останется. Поспорив, я со временем подчинилась, найдя доводы мужа убедительными. В остальном разногласия были мелким, бытовыми: приготовила котлеты с лапшой, муж хотел c гречкой, купила себе не такое платье, не того фасона, не той длины, а Сане – не того цвета рубашку, майку – я на это не обращала внимания. Главное, он очень заботился о нас с дочерью. Захотели в выходные в заповедник «Столбы», – пожалуйста, в санаторий – ещё лучше, в отпуск – в Крым, Сочи, Петербург. С этим вопросов не было, как и в целом с вниманием к своей семье. За это ему прощалось многое. Наверное, я ошиблась, когда-то решив, что из Сани не получится хорошего мужа, ведь в юности любил рискованные дела, менял бесконечно девушек. Притягивал он внимание женского пола, зачастую не специально. Видела я, с каким большим уважением к нему относились коллеги - друзья. В праздники нас тянуло в их общество, надо знать Саньку – повеселиться он умел и любил это. Что поделаешь – лидер во всем.

Свой родной дом я никогда не забывала: к маме с сестрой ездила обычно два раза в год: летом на две недели и зимой на  неделю, после Нового года. Как нас ждали мои родные! Особенно они были рады, когда мы приезжали всей семьей.

…Эта телеграмма от сестры пришла в середине мая. Лена просила срочно приехать – у мамы инсульт, она в больнице, нужен уход сейчас и после выписки. Сестра работала фельдшером на станции скорой помощи, часто дежурила через сутки. Конечно, она взяла личный отпуск на неделю, больше не дали, поэтому требовалось моё присутствие на родине не менее месяца. На столь длительное время я ещё из Красноярска не уезжала. Саня хотел, чтобы Софья осталась с ним, но она не ходила в сад, а у мужа – служба, частые командировки, выезды в летние лагеря, поэтому иного выхода не было, кроме как забрать дочку с собой. Быстро собравшись, мы вылетели из Красноярска в Энск.  Нас будто ждал прямой рейс, были в наличии и билеты.

Поездка затянулась на полтора месяца, это время было трудным для нас всех: встав утром, приготовив завтрак для дочери, я бежала в больницу и проводила там два часа. Конечно, в отделении были санитарки, но и им нужно было помогать: переворачивать маму, кормить с ложечки, менять пеленки, разрабатывать ноги и руки. Вечером я приходила к семнадцати часам, а уходила из больницы в двадцать два. Болезнь осложнилась воспалением легких. Спасибо Ольге Скачковой, бравшей Софью к себе, когда мне нужно было бежать к матери, не знаю, что бы я делала без подруги, палочки-выручалочки. А ведь у неё ещё свои дети – двойняшки, ровесники дочери. Через двадцать с лишним дней маму выписали. Она почти не разговаривала, приходилось работать над произношением трудных для неё звуков. Кроме того, маме назначили комплекс физических упражнений для обретения силы мышц, чем мы и занимались, благо Ленка-медработник. Только-только врачи разрешили сидеть на кровати, подперев спину высокими подушками, а мы уже радовались этим нашим общим победам. Через три недели после выписки маме стало значительно лучше: она могла самостоятельно переворачиваться, сидеть, уже говорила, хоть и не совсем понятно. Подумать только: чуть более пятидесяти, а уже инвалид. 

Муж звонил два - три раза в неделю. Последнее время его интересовал вопрос: когда мы вернемся домой. Очень ему хотелось, чтобы мы приехали к моему дню рождения. Я не надеялась успеть, поэтому сказала, что выйдем из Энска где-нибудь через неделю - две.

Наш последний разговор услышала Лена.

– А обязательно ли сейчас твое присутствие? – спросила она. Я отдыхаю трое суток, сутки попрошу побыть с мамой нашу сотрудницу. Заплачу, конечно, ей за это, а с понедельника пойду в тарифный отпуск, поэтому ты можешь смело выдвигаться домой. Конечно, в конце июля нужно будет приехать, когда я выйду на работу, но, думаю, это на месяц, не более. Если такими темпами пойдет выздоровление, то мама к концу лета будет чувствовать себя значительно лучше. Начнем работать над восстановлением памяти, будем вспоминать её любимого Пушкина, может, продекламирует, как раньше, всего «Евгения Онегина»?

Меня такая надежда улыбнула.

Решив сделать Сане сюрприз, мы выехали домой без звонка. Я надеялась вернуться в Красноярск 21 июня, в мой день рождения. Хоть Соня и не оставалась в Энске без внимания детей и взрослых, ей все же хотелось домой – очень скучала по отцу и соседским приятелям: Сережке, Игорьку, поэтому по приезде запрыгала от счастья, когда увидела друзей. Было часов двенадцать – время прогулки малышей, поэтому на детской площадке находилось много народа. Софья вырвала руку из моей и стремглав побежала к ребятам. Я же присоединилась к одной из мамаш, подруге и соседке Иринке, её муж служил в той же части, что и Саня. Мужчины не дружили, но все мы иногда встречались в компаниях приятелей. Что тут скажешь?  Красноярск – город маленький.

– Ирина, посмотри за Софьей, – попросила я, – пойду вещи распакую, приготовлю что-нибудь; вечером, наверное, сходим с мужем в ресторан, поэтому сделаю легкий салатик да суп сварю дочке.      

– Иди, конечно, и с днём рождения тебя ещё раз. Подарок от меня вечером. Не знала о вашем приезде. Мы вчера у Мавриных их годовщину свадьбы праздновали, вот там и разговаривали с Сашей. Он сказал, что ждёт вас через неделю, не раньше.

Довольная предстоящей встречей с мужем, я пошла домой. По моим подсчетам он должен быть на службе до вечера. «Как хорошо, всё успею сделать. Но сначала в душ», – подумала я. В прохладной тишине квартиры я ощутила новый прилив счастья – дома. Оставив вещи в коридоре, отправилась в ванную набирать воду. Но что-то мне показалось неправильным, странным, и я вернулась в прихожую. На трехъярусной подставке для обуви рядом с туфлями мужа стояли красные босоножки моего размера. «Может, это он мне купил? – успела подумать я, – но нет, они ношеные». И тут из полуоткрытой двери спальни услышала короткий женский всхрап. На цыпочках войдя в комнату, я увидела «картину маслом»: в нашей супружеской кровати, обнявшись, лежали муж и незнакомая мне девица. «До чего же тривиальная ситуация, – подумала я, – как в анекдоте: муж, а в моем случае жена, возвращается из командировки». Почему-то всегда была уверена, что меня подобная история не коснется. Жаль, Саня не знал о моих мыслях.

В спальне стоял сильный запах перегара. Муж слегка приподнял голову, видимо, почувствовав чужое присутствие, посмотрел мутными глазами, раскрыл рот, желая что-то сказать, но я прижала палец к губам: тсс, и тихо закрыла дверь. Решение созрело мгновенно. Я подошла к шкафу, забрала свидетельство о заключении брака, свой диплом, третью часть из накопленных денег, достала ещё одну сумку и бросила туда наши с Софьей зимние куртки и другие вещи. На всё ушло не более десяти минут. Покинув жилище, я распрощалась со своими, как до этого считала, счастливыми годами жизни.

Конечно, не будь у меня дочери, я бы наверняка тут же нашла, каким транспортом уехать из этого города, хотя бы и на попутках. Но со мной была Софья, нельзя было рисковать её жизнью и здоровьем. Я, оставив вещи у Ирининого подъезда, подошла к мирно играющим детям.

– Мама, когда пойдём домой? Я уже наигралась. А папа на работе? – Дочка с любопытством смотрела на меня.

– Сонечка, мы должны снова ехать к бабушке, – не отвечая на вопросы, бросила я.

– Света, что случилось, почему ты снова с вещами? – Это последовало уже от Иринки. Как же вам сложно отвечать.

– Ирина, можно до вечера побыть у вас, хотя, может, раньше удастся уехать? Мне нужно узнать, на какой транспорт есть билеты до Энска. Телефон работает?

– Да, – с недоумением ответила подруга. – Что же все-таки случилось?

– Не бери в голову, ничего особенного. Просто нужно уехать.

– Ладно, идёмте к нам, позже разберемся. Сергей, Игорь, домой, – крикнула подруга.