Свет над Грозовым Створом

Господи, как больно.
В груди словно взорвался огненный шар. Я... Я только что хватала ртом воздух в переговорной, видела испуганные глаза секретарши Лены, слышала, как упала ручка... А потом свет выключили.
Я умерла? Это смерть? Почему тогда так холодно? В аду должно быть жарко. Или, если я в раю — тепло и светло. А здесь пахнет... Боже, чем это пахнет? Грязным бельем? Скисшим супом? Меня тошнит.
Я попыталась открыть глаза, но веки словно заклеили. Кто-то трогал меня. Грубо, больно.
— Да пусти ты, старая ведьма! — женский голос, визгливый, злой, совсем рядом.
Меня дернули за руку так, что в плече хрустнуло. Я распахнула глаза от боли и ужаса. Надо мной нависало лицо. Красное, потное, с белесыми ресницами. Какая-то девка в сером платке. Она выкручивала мне палец. Мой безымянный палец!
— Отдай! — шипела она, впиваясь ногтями в мою кожу. — Всё равно подохнешь к утру, зачем тебе в гроб золото? Отдай, ведьма!
Что происходит? Кто это? Почему она меня трогает?!
Я хотела закричать: «Помогите! Уберите её!».Но вместо крика из горла вырвался сиплый, страшный хрип. Я не могла пошевелиться. Тело было тяжелым, ватным, чужим.
Девка плюнула мне на руку — прямо на палец! — и с силой рванула кольцо.​ Боль пронзила кисть. Но следом за болью по венам пробежала странная, золотистая искра.

Я увидела, как на мгновение, всего на долю секунды, кожа вокруг содранной царапины разгладилась, став молодой и упругой, прежде чем снова собраться в морщины.

Что это было? Магия?
— Ааахх... — выдохнула я, и слезы брызнули из глаз.— Есть! — торжествующе выдохнула она, пряча кольцо в карман грязного фартука. — И одеяло заберу. Тебе-то уже не мерзнуть, покойница.
Она сдернула с меня одеяло.
Ледяной воздух ударил по всему телу, пробирая до костей. Я инстинктивно попыталась прикрыться и увидела...Боже. Боже, нет. Это не мои руки. Это руки старухи. Желтые, сморщенные, в старческих пятнах. Синие узловатые вены. Костлявые пальцы, похожие на птичьи лапы. Паника накрыла меня цунами. Это сон? Кошмар? Я в коме?
Сердце заколотилось где-то у горла, пропуская удары. Мне стало нечем дышать.Я хватала ртом ледяной воздух, пытаясь осознать, почему я лежу в каких-то трущобах, а не в реанимации. Но стоп. Я «железная леди». Я вытаскивала заводы из банкротства. Я поднимала мертвые проекты. 
Я посмотрела на свои руки еще раз. Да, они старые. Но внутри, под дряблой кожей, я чувствовала странное, горячее пульсирование. Словно мое появление здесь запустило какой-то скрытый резерв.

Это тело — просто оболочка. Изношенная, запущенная, но живая. А любой актив можно отреставрировать, если есть ресурсы. Я верну себе силу. И молодость верну. Чего бы мне это ни стоило.

Девка уже была у двери с моим одеялом в охапку.
— Чтоб ты сдохла поскорее, — бросила она буднично, без злости, просто с брезгливостью. — Весь замок извела, кикимора.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов. Темнота. Я осталась одна. Полуголая. В ледяном склепе. Меня трясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что я боялась прикусить язык.
— Мама... — прошептала я. Это вырвалось само. — Мамочки...
Я заскулила от ужаса и холода, сжавшись в комок.
Я чувствовала каждую косточку. Спина горела огнем. Ноги крутило. Меня бросили. Обокрали. Оставили умирать, как собаку. Слезы текли по вискам, горячие и соленые. Я не хочу умирать. Не так! Не в грязи!
Я попыталась натянуть на себя край простыни, но пальцы не слушались. Они были ледяными и скрюченными.
 «Успокойся, Лена. Успокойся», — билась паническая мысль. — «Дыши. Просто дыши. Если будешь плакать — замерзнешь быстрее».
Я засунула ледяные ладони подмышки, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. В ногах лежало что-то мягкое - тяжёлая шкура. Волчья? Я с трудом натянула её на себя и поджала ноги к груди. Страх никуда не делся. Он был липким и холодным. Но сквозь него, сквозь слезы и унижение, пробивалось другое чувство. Обида. Жгучая, детская обида. За что? Почему со мной так? Я не заслужила этого. Я не "кикимора". Я — Елена Викторовна. И я... я не позволю какой-то воровке решать, когда мне умирать.
— Не... дождешься... — всхлипнула я в темноту. 
Сил не было. Сознание мутилось. Темнота сгущалась, утягивая меня на дно.
Я провалилась в сон, как в черную яму, с одной единственной мыслью: «Только бы проснуться. Пожалуйста, только бы проснуться».

Первым явился холод.

Он не подкрался незаметно, как бывает, когда случайно сбрасываешь одеяло во сне. Нет, этот холод был фундаментальным, тяжелым, с запахом сырого камня и вековой пыли. Он просачивался сквозь кожу, вгрызался в мышцы, заставляя их ныть тягучей, тупой болью, словно тело пролежало в сугробе несколько часов.

​Попытка сделать вдох обожгла горло ледяной крошкой. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим, шершавым, словно кусок старой пемзы, и прилип к небу. Сглотнуть не получилось — горло отозвалось резкой, царапающей болью.

​«Господи, неужели забыла закрыть окно?» — мысль была вялой, ленивой, какой-то чужой.

​Я пошевелила пальцами ног. Или попыталась. Вместо привычного легкого отклика почувствовала сопротивление. Ноги были ледяными, онемевшими, и укрывало их что-то невообразимо тяжелое. Не любимое пуховое одеяло, легкое, как облако, и не мягкий плед из микрофибры. На мне лежала гора. Грубая, давящая, пахнущая псиной и нестираной овчиной гора.

​Раздражение начало пробиваться сквозь пелену сна. Ненавижу спать в холоде. Ненавижу тяжелые одеяла. И больше всего ненавижу, когда пересыхает горло.

​— Воды, — попыталась произнести я, но вместо своего голоса услышала хриплый, каркающий звук. Словно старая дверь скрипнула на ржавых петлях.

​Поморщилась. Даже мимика далась с трудом. Кожа на лице ощущалась стянутой, сухой, словно пергамент, который вот-вот треснет. Веки налились свинцом.

​Нужно встать. Просто протянуть руку к тумбочке, нащупать стакан с водой, который всегда оставляю с вечера, и сделать глоток. Простая задача, отработанная годами.

​Заставила себя открыть глаза.

Мир вокруг был серым. Мутным. Расплывчатым, словно кто-то залапал объектив камеры жирным пальцем.

​Моргнула раз. Другой. Картинка не стала четче, но детали начали проступать из полумрака. И это были неправильные детали.

​Надо мной не было белого потолка с аккуратным карнизом и датчиком дыма. Нависал грязно-серый камень. Грубый, необтесанный, уходящий куда-то вверх, в темноту, где колыхалась паутина толщиной с бечевку.

​Повернула голову. Шея отозвалась громким, сухим хрустом, и острая игла боли пронзила позвоночник, отдаваясь в затылок. Я тихо зашипела сквозь зубы.

​Слева не было тумбочки из ИКЕА. Там стоял массивный, темный, уродливый сундук, обитый железом. На нем оплывала толстая, кривая свеча, залившая все вокруг желтоватым воском. Огонек едва теплился, дрожал от сквозняка, гулявшего по комнате так свободно, словно стен не существовало вовсе.

​— Что за черт... — прошептала я.

​Попыталась приподняться на локтях. Тело сопротивлялось. Оно было чужим. Тяжелым, неповоротливым, затекшим. Суставы ныли, поясницу тянуло так, будто меня били палками. Высвободив руку из-под тяжелой, вонючей шкуры, я оперлась о матрас.

​И замерла.

Матрас был жестким, бугристым, словно набитым соломой и камнями. Но не это заставило меня похолодеть изнутри так, что внешний холод показался ерундой.

​Я смотрела на свою руку.

Это была не моя рука.

​Моя была ухоженной, с аккуратным маникюром «нюд», гладкой кожей и тонкими пальцами, привыкшими порхать по клавиатуре. Рука, которая сейчас опиралась на грубую серую простынь, была старой.

Кожа дряблая, покрытая сеткой мелких морщин и пигментных пятен, похожих на рассыпанную гречку. Суставы пальцев узловатые, распухшие, искривленные, словно корни старого дерева. Ногти желтоватые, ребристые, коротко и неровно остриженные.

​Я смотрела на выпирающие синие вены под пергаментной кожей, и чувствовала, как в груди нарастает паника. Глухая, темная, удушливая волна ужаса.

​Сжала кулак. Чужая старая рука дрогнула, пальцы медленно, с видимым усилием и тихим хрустом согнулись.

Это я. Я управляю этим.

​Сердце — единственное, что казалось живым и быстрым в этом теле, — заколотилось где-то в горле, ударяясь о ребра так сильно, что стало больно дышать.

​— Нет, — выдохнула я. Звук снова получился скрипучим, старческим. — Нет, нет, нет.

​Резко откинула тяжелую шкуру. В нос ударил запах несвежего тела, пота и какой-то сладковатой затхлости, похожей на дух старых книг и лекарств.

Посмотрела на себя.

​На мне была длинная ночная рубашка из грубой серой ткани, натиравшей кожу. Но под ней... Под ней было тело, которое прожило жизнь. Обвисшая грудь, дряблый живот, сухие, тонкие ноги с выступающими коленями.

​Замутило. Желудок сжался в спазме, к горлу подступила горечь. Голова закружилась от нехватки воздуха и сюрреализма происходящего. Я крепко зажмурилась, надеясь, что сейчас открою глаза и увижу свою спальню, увлажнитель воздуха, телефон на зарядке.

​«Проснись, Лена, — приказала себе мысленно. — Ты переработала. У тебя приступ. Ты в больнице. Это галлюцинация от наркоза».

​Открыла глаза.

Каменный потолок. Дрожащая свеча. Чужие узловатые руки на серой тряпке. И холод. Бесконечный, могильный холод, от которого зуб на зуб не попадал.

​Зажмурилась снова, до цветных кругов перед глазами. Сильнее. Так сильно, что веки задрожали, а в висках застучала тупая, пульсирующая боль.

— Это сон. Это просто дурацкий, гиперреалистичный кошмар, вызванный переутомлением и, возможно, бокалом вина, который я позволила себе вчера... Или не вчера?

​Память буксовала. Она была похожа на старую кинопленку, которая рвется и плавится в проекторе. Я пыталась нащупать «вчера», но натыкалась на пустоту.

​Что было последним?

Так, успокаиваемся, Лена. Я перестала сжимать веки и уставилась в темноту под потолком, пытаясь дышать ровно. Вдох — хрип. Выдох — свист. Мои новые, старые легкие работали с натугой, словно кузнечные меха, в которых прохудилась кожа.

​ Совещание.

Филиал в Твери. Полный бардак в накладных, проворовавшийся завскладом, три часа криков и угроз судом. Я была выжата как лимон. Раскалывалась голова, и я мечтала только об одном: горячей ванне с солью и тишине.

​Потом... Потом резкий толчок в груди. Не удар, нет. Словно кто-то огромный и невидимый сжал мое сердце в кулак и дернул вниз. Боль была ослепительной. Она выжгла воздух из легких, заставила руки соскользнуть с руля. Я помню вкус меди во рту. И темноту. И... Меня пыталась обкрасть какая-то девка. Нет! Она меня обокрала!

​Я умерла?

Мысль прозвучала в голове не с ужасом, а с каким-то холодным, отстраненным удивлением. Как констатация факта в отчете: «Объект не подлежит восстановлению».

​Если я умерла, то где я?

Снова огляделась, стараясь не делать резких движений. Каждое шевеление отзывалось скрипом в шее.

Это не похоже на рай. В раю должно быть тепло, и, наверное, там дают кофе.

Ад? Для ада здесь слишком... скучно. И холодно. Адское пекло, видимо, отключили за неуплату.

​Медленно подняла руку — чужую, узловатую — и коснулась лица. Пальцы наткнулись на дряблую, холодную щеку. Кожа сухая, тонкая, как папиросная бумага. Провела ниже. Подбородок... опущенные уголки губ... глубокие носогубные складки, в которые кончик пальца проваливался, как в канаву.

​Господи.

Ощупала лоб. Морщины. Глубокие, горизонтальные борозды. Волосы... Дернула рукой вверх. Вместо густой, окрашенной в «шоколад» укладки, пальцы запутались в чем-то жидком, спутанном и сером. На голове был надет нелепый чепец, сбившийся набок.

​Меня затрясло. Не от холода, а от животного ужаса осознания.

Я заперта. Я заперта в развалине. В изношенном, больном, умирающем скафандре.

Желудок снова сжался, к горлу подкатил ком. Попыталась сглотнуть слюну, но во рту было сухо, как в картонной коробке. Язык казался слишком большим и неповоротливым.

​— Зеркало... — прошептала я. Голос сорвался на сип.

Нужно увидеть. Мне нужны факты. Я не могу строить стратегию на ощущениях. Мне нужно визуальное подтверждение ущерба.

​Попыталась сесть.

Это оказалось сложнее, чем я думала. Мышцы пресса, которые я когда-то поддерживала пилатесом, здесь отсутствовали как класс. Вместо них была какая-то вялая тряпка. Пришлось упереться локтями в матрас, преодолевая дрожь в слабых руках, и рывком подтянуть тяжелое тело вверх.

​В голове взорвалась сверхновая. Кровь отлила от лица, перед глазами поплыли черные мушки. Я закачалась, хватая ртом ледяной воздух. Сердце — старое, изношенное сердце — затрепыхалось пойманной птицей, пропуская удары.

​«Тихо. Тихо, старая дура, — приказала себе, чувствуя, как холодный пот течет по спине под рубашкой. — Если ты сейчас умрешь от инфаркта через пять минут после воскрешения, это будет самым идиотским провалом в твоей карьере».

​Я замерла, сидя на кровати, обхватив себя руками, пытаясь унять головокружение. 

Шкуры сползли на пол, обнажив ноги. Я уставилась на них с мрачным, брезгливым интересом.

Худые, жилистые икры с просвечивающей синей сеткой варикоза. Желтоватая кожа, шелушащаяся на голенях. Ступни деформированы — выпирающие косточки у больших пальцев говорили о годах ношения неудобной обуви или подагре. Ногти толстые, желтые, загибаются, как когти хищной птицы.

​Меня передернуло.

— Педикюр отсутствует, — пробормотала я, и этот нервный, неуместный комментарий немного привел в чувство. — Гигиеническое состояние объекта — критическое.

​В комнате было тихо. Только свист ветра где-то в щелях кладки. Я сидела на краю жесткой кровати, в чужом теле, в чужом мире, и чувствовала, как холод камня проникает через тонкую подошву старческих ступней, поднимаясь выше, к костям.

​Мне нужно было встать. Но я боялась, что если опущу ноги на этот пол, они просто рассыплются в прах.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил вздрогнуть всем телом. Сердце, и без того работавшее на пределе, совершило болезненный кульбит.

​Не успела я открыть рот, чтобы ответить — или хотя бы прохрипеть что-то, — как тяжелая дубовая дверь распахнулась. Без скрипа, но с тем глухим, тяжелым звуком, с каким открываются двери в тюремных камерах или склепах.

В комнату ворвался новый поток воздуха — еще более холодный, чем тот, что уже царил здесь, но теперь с примесью запаха дыма, жареного лука и чего-то кислого.

​Вошла девушка. Слава богам, не та, что ночью! Молодая, крепкая, с красными обветренными руками и лицом, на котором застыло выражение привычного, тупого недовольства. На ней было простое платье из грубой коричневой шерсти, поверх — засаленный передник.

Никакого «Доброе утро». Никакого поклона.

​Она прошагала к столу, грохая каблуками грубых ботинок по камню, и с размаху опустила на него деревянный поднос. Звук удара дерева о дерево эхом отскочил от стен.

​— Завтрак, — буркнула она, не глядя на меня.

​Я сидела на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в край тяжёлой шкуры, и лихорадочно соображала. Кто я для нее? Хозяйка? Пленница? Сумасшедшая родственница, которую держат на чердаке? Если я начну говорить как современный менеджер — «Девушка, почему без стука?» — меня, скорее всего, сожгут на костре или начнут лечить кровопусканием.

​«Молчи и наблюдай, — приказала я себе. — Ты актриса. Ты играешь роль капризной, старой аристократки. У тебя амнезия, мигрень и ПМС. Импровизируй».

​— Воды, — голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нем было столько натуральной муки пересохшего горла, что это сошло за повелительный тон.

​Служанка обернулась. В ее глазах не было сочувствия. Там плескалась смесь страха и брезгливости. Так смотрят на бродячую собаку, которая может укусить, а может и сдохнуть прямо на коврике.

​— Нету воды, — отрезала она. — Травяной взвар. Мерца велела. Для... — она замялась, скользнув взглядом по моему лицу, — для успокоения.

​Она кивнула на кувшин на подносе.

​Я медленно, стараясь не выдать дрожь в коленях, спустила ноги с кровати. Каменный пол обжег ступни ледяным холодом, словно я встала на сухой лед. Закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и пошаркала к столу.

Каждый шаг давался с трудом. Тазобедренный сустав справа щелкал. Спина не разгибалась до конца, заставляя горбиться. Я чувствовала себя марионеткой, у которой перепутаны нитки.

​Добравшись до стола, рухнула на тяжелый деревянный табурет. Взгляд упал на «завтрак».

В глиняной миске со сколотым краем лежала серая, комковатая масса. Овсянка? Ячмень? Она уже подернулась пленкой остывающего жира. Рядом лежал ломоть черного хлеба, настолько плотного на вид, что им можно было бы забивать гвозди.

​Аппетита не было. Желудок сжался в тугой узел тошноты. Но жажда была невыносимой.

Схватила глиняную кружку. Руки тряслись, жидкость плеснула на стол. Взвар был теплым — единственное теплое пятно в этом ледяном аду.

Жадно сделала глоток. ​Вкус был отвратительным. Горький, вяжущий, с привкусом аптечной ромашки и какой-то затхлой травы. Но жидкость смочила пересохшее небо, и я едва не застонала от облегчения.

​Служанка все еще стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Она явно хотела уйти, но что-то ее удерживало. Ожидание приказа? Или она следит за мной?

Мне нужно было проверить, не сошла ли я с ума. Мне нужно было подтверждение контекста. Где я, в конце концов?

​Поставила кружку на стол, стараясь, чтобы это не выглядело так, будто у меня Паркинсон (хотя, возможно, у этого тела он и был). Подняла на девушку глаза. Тяжелые веки пришлось удерживать усилием воли.

​— Господин... — сделала паузу, надеясь, что память тела подкинет имя. Или титул. О, вот, что-то всплыло. — Лорд у себя?

​Девушка фыркнула.

— Так он на плацу, где ж ему быть. С рассвета гоняет гарнизон. Злой, как черт, после вчерашнего...

Она осеклась, словно сболтнула лишнее, и бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

​«После вчерашнего». Отлично. Значит, вчера что-то случилось. И «Лорд» — это военный. Плац, гарнизон. Пазл складывался. Мой «муж» — солдафон.

​— Пусть зайдет ко мне, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Когда закончит.

​Девушка вытаращила глаза.

— Лорд Сторм? К вам? — в ее голосе было столько искреннего изумления, что мне стало не по себе. — Так он же велел не беспокоить... Сказал, пока вы... пока приступ не пройдет...

​Приступ. Значит, я тут известная истеричка или больная. Это удобно. Любую странность можно списать на «приступ».

​— Сегодня мне лучше, — солгала я, чувствуя, как внутри все холодеет от страха разоблачения. — Иди. И... — я посмотрела на грязный поднос. На крошки на столе. На грязные ногти служанки. Профессиональная деформация директора по качеству подняла голову и взвыла. — ...И в следующий раз принеси воды. Чистой. Кипяченой.

​Служанка открыла рот, закрыла его, странно посмотрела на меня — как на говорящую табуретку — и, буркнув что-то вроде «как скажете», выскочила за дверь.

​Я осталась одна. Тишина снова навалилась на уши.

Посмотрела на серую кашу. Поковыряла ее деревянной ложкой. Внутри обнаружился кусок нерастопленного сала.

​— Углеводы, жиры, клетчатка, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы бессилия. — Санитарные нормы нарушены по всем пунктам.

Кусочек хлеба отломился с трудом. Он был плотным, кислым и пах перебродившими дрожжами.

Плевать. Этому старому, разваливающемуся автомобилю нужно топливо, иначе он просто не заведется.

Хлеб отправился в рот. Челюсти двигались с усилием, но зубы — на удивление свои, хоть и стертые — справились с окаменевшей коркой.

Нужно найти зеркало. Я должна увидеть лицо врага. То есть — своё лицо.

Последний кусок проглочен и залит остывшим, невыносимо горьким взваром. Желудок отозвался тяжестью, словно туда упал булыжник, но тошнота отступила. Топливо загружено. Теперь — диагностика.

Встать удалось, придерживаясь за край стола. Колени дрожали, но уже не так предательски. В углу комнаты, над уродливым сундуком, висел небольшой мутный овал в почерневшей серебряной раме.

Я шагнула к нему, чувствуя, ка ледяной пол вытягивает остатки тепла из босых ступней.

Зеркало было грязным. Слой пыли и копоти.

«Два балла за клининг», — механически отметила я, поднимая рукав грубой ночной сорочки и с силой протирая стекло.

Из мутной глубины на меня посмотрела старуха.

Я знала, что увижу это. Готовилась. Но знать и видеть — разные вещи.

В свои сорок два я выглядела неплохо. Уколы красоты, массаж, дорогой уход. Да, уставала, но кожа сияла.

Здесь же...

Из зазеркалья смотрело лицо цвета несвежего пергамента. Глубокие, скорбные складки у рта. Обвисшие брыли. Под глазами — темные, отечные мешки, похожие на синяки. Седые, жидкие волосы торчали из-под чепца неопрятной паклей.

Но страшнее всего были глаза. Они были мои. Того же серо-зеленого цвета, с тем же выражением жесткого, оценивающего интеллекта. Живой, молодой взгляд в маске мертвеца.

Этот диссонанс пробирал до костей посильнее холода. На крошечном пыльном столике стояла пустая шкатулка. На крышке было вырезано имя Матильда.

— Ну, здравствуй, баба Матильда, — прошептала я одними губами. — Запустила ты себя, конечно, знатно.

Отвернулась. Смотреть было больно.

Холод был вездесущим. Казалось, он исходил из самого центра костей. Меня затрясло — мелко, противно, с дробным стуком зубов.

Если сейчас не согреюсь — заболею. Пневмония в этом теле и в этом средневековье — смертный приговор.

— Движение, — скомандовала сама себе. — Нужно разогнать кровь. Лимфодренаж. Кардио. Хоть что-то.

Ладони зашуршали друг о друга, как наждак. Начала с шеи. Осторожные наклоны. Вправо — хруст. Влево — хруст.

— Раз, два. Раз, два. Аккуратнее, старая развалина, не сломай позвонки.

Руки поползли вверх, пытаясь растянуть позвоночник. Плечи отозвались острой болью, суставы скрипнули, как несмазанная телега. Но я заставила себя потянуться. Потом — круговые движения тазом, стараясь игнорировать унизительную скованность.

— Разгоняем кровь. Генерируем тепло. Физика, седьмой класс. Трение и работа мышц.
Приседания. Неглубоко, осторожно, вцепившись в спинку стула. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Дыхание сбилось мгновенно. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть. Но где-то в глубине груди появился крошечный, спасительный огонек тепла.

— И-и-и раз! И-и-и два! — шептала я, входя в ритм, вспоминая занятия пилатесом в фитнес-клубе с панорамными окнами.

Дверь распахнулась без стука.

Я замерла в полуприседе, держась за стул, с отставленным назад тазом и багровым от натуги лицом.

На пороге стояла та же служанка с пустым подносом.

Ее глаза округлились, став похожими на два блюдца. Она застыла, уставившись на свою «больную» госпожу, раскорячившуюся посреди комнаты в непристойной позе.

Пауза затянулась. Слышно было только мое тяжелое, сиплое дыхание и свист ветра в щелях.

Я медленно, очень медленно выпрямилась. Спина предательски щелкнула.

Служанка попятилась, словно увидела призыв демона.

— Вы... миледи... — пролепетала она. — Вам дурно? Позвать лекаря? У вас судороги?

Я выдохнула, стараясь вернуть лицу надменное выражение. Хотя с красными пятнами на дряблых щеках это было задачей со звездочкой.

— Это не судороги, — произнесла я ледяным тоном, копируя интонации своей бывшей начальницы. — Это... лечебная гимнастика. Древняя методика. Для суставов.

Девушка моргнула. Слово «гимнастика» явно было ей незнакомо, но уверенный тон сработал. Она осторожно прошла к столу и начала с грохотом сгребать посуду.

— Забирай это, — я махнула рукой на поднос. — И стой.

Она замерла с кружкой в руке.

Я посмотрела на свои ноги. Они были синими от холода. Стоять босиком на камне было невыносимо.

— Где моя обувь? — спросила я. — Не эти деревянные колодки для улицы, а домашняя обувь. Теплая.

Служанка посмотрела на мои ноги, потом на меня с недоумением.

— Так нет у вас, миледи... Вы ж в постели все время, или в туфлях парадных... А старые валенки моль побила еще в прошлую зиму, Мерца велела выкинуть.

— Выкинуть? — переспросила я тихо.

— Ну да. Дырявые были.

Внутри закипела холодная ярость. Моль побила. Выкинули.

Значит, жена Лорда ходит босиком по ледяному камню, пока ее муж муштрует солдат? Отличная логика. Просто блестящая. 

— Найди мне что-нибудь, — сказала я твердо, глядя ей прямо в глаза. — Прямо сейчас. Мне плевать, что это будет. Валенки конюха, шкура медведя, обмотки из шерсти. Но если через десять минут мои ноги не будут в тепле, я... — на секунду задумалась, чем пригрозить, — ...я лично приду к Мерце и спрошу, почему экономка не следит за здоровьем хозяйки. И поверь, мой вопрос ей не понравится.

Служанка сглотнула. Упоминание экономки и странный, стальной блеск в моих глазах — который совсем не вязался с образом старой развалины — напугали ее.

— Я... я посмотрю у Томаса, у него были лишние чуни из овчины... но они грубые, мужские...

— Неси, — оборвала я ее. — И воды. Горячей.

Она выскочила за дверь, забыв закрыть ее плотно.

Я осталась одна, трясясь от холода и адреналина. Первая победа. Маленькая, бытовая, но победа. Я посмотрела на свои посиневшие пальцы ног.

«Ничего, Лена. Сейчас утеплимся. А потом пойдем разбираться, кто здесь отвечает за отопление. И боги всемилостивые, туалет здесь - это ночной горшок?».

Служанка вернулась на удивление быстро. Видимо, угроза поговорить с Экономкой подействовала лучше любых молебнов.

Она водрузила на стол глиняный кувшин, от которого валил густой, благословенный пар, и швырнула на пол рядом с табуретом нечто бесформенное, меховое и коричневое.

— Вот, — выдохнула она, вытирая руки о передник. — У Томаса забрала. Он ругался, говорит, самому в конюшне холодно.

Я уставилась на «обувь». Чуни. Грубые, сшитые из необработанной овчины, мехом внутрь. Они выглядели огромными, размера на три больше моего, и пахли копченой кожей и немного — навозом.

Но для меня они были прекраснее лодочек от Jimmy Choo.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Можешь идти.

Едва дверь закрылась, я буквально нырнула ногами в эти меховые пещеры.

Ощущение было божественным. Грубый мех обнял ледяные ступни, и колючее тепло мгновенно поползло вверх по лодыжкам. Я закрыла глаза и застонала от удовольствия.

— Господи, как мало человеку надо для счастья. Просто не чувствовать, как отмерзают пальцы.

Пошевелила пальцами в просторных чунях. Выглядела я, должно быть, нелепо: в ночной рубашке, чепце и огромных мужицких тапках. Но мне было плевать. Тепло возвращало способность мыслить.

Горячая вода в тазу стала вторым актом воскрешения.

Вода была жесткой, мыла не нашлось (в список «Сделать срочно»), но горячая влага смыла сонную одурь. Я вытерла лицо куском грубой ткани, висевшим на спинке стула. Ощущение — пилинг наждачкой, но кожа, кажется, даже порозовела. Обтирание нового тела я решила отложить. От мысли, что мне нужно смотреть на себя, затрясло.

Я села на табурет, поджав ноги в чунях, и огляделась.

— Итак, — сказала вслух, проверяя голос. Он стал тверже. — Давай признаем факт, Лена. Ты не в больнице. Ты не спишь. Ты — Леди Матильда Сторм.

Имя казалось чужим на языке, как невкусная конфета. Но отрицание — трата ресурса. Я всегда говорила своим подчиненным: «Не ноем, что подвёл поставщик. Работаем с тем, что есть на складе».

Мой склад теперь — это холодная башня и тело пятидесяти? Шестидесяти? Многоватолетней женщины.

Значит, будем работать с этим.

Я встала и шаркающей походкой «Леди Йети» направилась к большому сундуку. Инвентаризация.

Крышка была тяжелой. Петли скрипнули так, что я поморщилась.

Внутри пахло сушеной лавандой и затхлостью — запахом вещей, которые годами лежат без движения.

Я начала перебирать содержимое. С каждым новым предметом настроение падало на несколько пунктов.

Одежда.

Всё серое, коричневое, темно-бордовое или черное. Цвета увядания.

Ткани — тяжелая шерсть, колючее сукно. Никакого шелка, никакой мягкости.

Я вытащила одно из платьев. Оно весило килограмма три.

— Как она это носила? — пробормотала я. — Это же не платье, это вериги. В этом можно идти в крестовый поход, а не на ужин.

Нижнее белье повергло в уныние. Длинные панталоны и рубашки из грубого, желтоватого льна. Швы толстые, грубые.

— Бедная женщина, — искренне пожалела я прежнюю хозяйку тела. — Теперь понятно, почему ты была такой злой. В таких трусах любой станет мизантропом.

Я рылась дальше, надеясь найти хоть что-то ценное. Шкатулку с драгоценностями? Тайник с золотыми монетами?

Ничего. Пара гребней из кости, один с выломанным зубцом. Потускневшее серебряное зеркальце. Стопка носовых платков с монограммой «М», вышитой кривовато.

Это была нищета. Гордая, скрытая за каменными стенами, но нищета. Леди Матильда была очень бедной. Как, видимо, и ее муж-солдафон.

Добралась до самого дна сундука. Пальцы наткнулись на что-то твердое, завернутое в кусок промасленной кожи.

Книги?

С трудом вытащила тяжелый сверток и положила на пол.

Развернула кожу.

Это были не печатные книги. Рукописные тетради, сшитые грубыми нитками. Пергамент старый, пожелтевший, местами в пятнах от воска или чего-то бурого.

Открыла первую тетрадь наугад.

Почерк ужасный — мелкий, дерганый, острый. Строчки ползли вниз и переплетались.

Но то, что я увидела, заставило забыть о холоде.

Это были не стихи и не дневник.

Это были схемы.

Кривые, неумелые рисунки растений. Списки ингредиентов. Значки, похожие на алхимические символы — треугольники, кресты, круги с точками.

Прищурилась, вчитываясь в текст.

«Корень змеевика — две части. Сушеная жабья кожа — полчасти. Варить три часа на лунном свету...»

— Бред какой-то, — фыркнула я. — Жабья кожа. Серьезно?

Перелистнула страницу.

«Для тепла в костях. Взять серу горючую, смешать с жиром медвежьим...»

Я замерла.

Сера. Жир - липидная основа?

Это не просто бред сумасшедшей бабки. Это... примитивная, искаженная суевериями химия.

Я листала дальше. Формулы становились сложнее. Некоторые были перечеркнуты с яростью, порвавшей бумагу.

«Не работает!!! Остывает мгновенно!!!» — гласила надпись поперек страницы.

Провела пальцем по строчкам.

Она пыталась что-то изобрести. Она экспериментировала.

Вот здесь — попытка создать мазь от боли в суставах.

А здесь...

Я остановилась на странице, где был нарисован сложный круг с вписанными в него векторами. Это выглядело как смесь геометрии и эзотерики. Подпись гласила: «Малый Тепловой Круг. Требует жертвы крови».

— Жертвы крови? — меня передернуло. — Ну уж нет. Мы пойдем другим путем.

Закрыла тетрадь. Сердце билось чуть быстрее.

Это было наследство. Не золото, не бриллианты.

Это была база данных. Кривая, ошибочная, полная средневековой чуши, но база.

Прежняя Матильда была не просто злой старухой. Она была исследователем-самоучкой, зашедшим в тупик.

— Ну что ж, коллега, — прошептала я, поглаживая шершавую обложку. — У тебя не было таблицы Менделеева и понимания термодинамики. А у меня есть. Посмотрим, что мы сможем выжать из твоих «жабьих шкурок».

В животе снова заурчало, напоминая, что одной кашей сыт не будешь.

Я спрятала тетради обратно на дно сундука и тщательно прикрыла их грубыми платьями. Интуиция подсказывала, что Лорду Сторму, который гоняет солдат на плацу, не стоит знать о моем интересе к «жабьим шкурам».

Выпрямилась, чувствуя, как хрустнул позвоночник.

Теперь у меня был план.

Первое: одеться во что-то, что не напоминает власяницу.

Второе: найти кухню. Если гора не идет к Магомету с нормальной едой, Магомет пойдет и проведет аудит пищеблока.

Начала натягивать на себя шерстяное платье, морщась от его веса и запаха пыли.

Дверь моей комнаты — нет, моей камеры — оказалась тяжелой, как крышка гроба. Пришлось навалиться всем весом, уперевшись ногами в новых, пахнущих овчиной чунях в каменный пол, чтобы заставить створку поддаться.

Она открылась с протяжным, мучительным стоном несмазанных петель, от которого заныли зубы.

— Смазка WD-40. Внести в список, — пробормотала я, вытирая испарину со лба. Одно только открывание двери стоило мне одышки.

Я шагнула в коридор.

Если в комнате было просто холодно, то здесь царил настоящий ледниковый период. Коридор был узким, темным и вытянутым, как кишка. Камень стен влажный, покрытый белесым налетом плесени или соли.

Сквозняк ударил в лицо с такой силой, что заслезились глаза. Он гулял здесь по-хозяйски, свистя в бойницах, расположенных высоко под потолком.

— Энергоэффективность здания — минус ноль, — констатировала я, плотнее запахивая на груди колючее шерстяное платье.

Первый шаг. Тазобедренный сустав отозвался глухим щелчком. Второй шаг. Колено стрельнуло острой болью.

Инстинктивно потянулась рукой к стене, ища опору. Пальцы коснулись осклизлого, ледяного камня.

«Никаких перил. Никаких поручней. Доступная среда для маломобильных граждан отсутствует».

Я шла медленно, шаркающей походкой, прижимаясь плечом к стене. Моей целью был запах.

Вездесущий запах жареного лука и кислой капусты, который, как путеводная нить, тянулся откуда-то снизу. Там, где еда, там тепло. И там люди.

Лестница стала настоящим испытанием. Ступени высокие, стертые посередине миллионами ног, проходивших здесь веками. Спускаться по ним в теле пятидесятилетней женщины с артритом было все равно что балансировать на канате над пропастью.

Я спускалась приставным шагом. Левая нога вниз. Опора. Подтянуть правую. Перевести дух.

— Раз. Два. Дышим, Лена. Это просто очень медленный фитнес.

Где-то этажом ниже послышались голоса. Громкие, уверенные. Звон ключей.

Я замерла на площадке, переводя дыхание. Сердце колотилось в горле, ладони стали влажными от напряжения.

Из бокового прохода, ведущего, судя по запаху, в хозяйственное крыло, выплыла — иначе не скажешь — женщина.

Она была необъятной. Монументальной. Широкая в кости, плотно сбитая, с красным, мясистым лицом и маленькими, колючими глазками, утонувшими в складках щек. На поясе, поверх безупречно чистого, накрахмаленного передника, висела внушительная связка ключей. Они звенели при каждом ее шаге, как кандалы.

Мерца. Экономка. Я поняла это сразу. Так выглядят женщины, которые держат в кулаке не только кладовые, но и жизни всех обитателей. Власть — она пахнет уверенностью.

Она увидела меня и остановилась. Не поклонилась. Даже не изобразила подобие уважения. Просто уперла руки в бока и оглядела с ног до головы.

Ее взгляд задержался на моих ногах в огромных, грязных чунях конюха. Губы скривились в брезгливой усмешке.

— Вышли? — голос низкий, грудной, похожий на лай. — А Лорд велел вам лежать. Сказал, у вас опять помутнение.

Я выпрямилась. Насколько позволяла больная спина. Почувствовала себя маленькой, слабой и жалкой перед этой горой здоровья и хамства.

Но внутри проснулась Елена Викторовна. Директор по качеству. Я видела таких «хозяек» сотни раз. Они воруют продукты, разбавляют молоко водой и считают себя главнее гендиректора.

— Мне стало лучше, Мерца, — произнесла я. Голос был тихим, скрипучим, но я постаралась вложить в него максимум холода. — И я проголодалась. Тот помой... тот взвар, что принесла служанка, трудно назвать едой.

Мерца фыркнула.

— Еда по расписанию. Обед через два часа. Кухня занята, готовим для гарнизона. Не до ваших капризов, леди.

Она сделала шаг, собираясь пройти мимо, словно я была предметом мебели. Старой, поломанной вешалкой.

— Стоять, — сказала я.

Это вырвалось само. Не громко, но хлестко.

Мерца остановилась, медленно поворачивая голову. В ее глазках мелькнуло удивление.

— Я не спрашивала про расписание, — продолжила я, чувствуя, как дрожат колени под шерстяной юбкой. — Я Хозяйка этого замка. И если я хочу яблоко или бульон, ты мне их дашь.

Мерца рассмеялась. Это был неприятный, клокочущий звук.

— Хозяйка? — переспросила она с издевкой. — Вы, миледи, здесь — обуза. Лорд Виктор держит вас только из-за клятвы отцу и той бумажки, что подписали при венчании.

Она шагнула ближе. От нее пахло потом, луком и пренебрежением.

— «Неисчислимое богатство», — процедила она, выплевывая эти слова как ругательство. — Так гласит пророчество Рода Стормов. «Возьми в жены увядающую лозу, и принесет она тебе богатство, равного которому нет в королевстве».

Она ткнула толстым пальцем в сторону моего живота.

— Два года прошло. Где богатство, леди? Лорд продал последние земли, чтобы залатать крышу, а вы только переводите дрова и лекарства. Вы не лоза. Вы — сухостой. И все мы ждем, когда Лорд освободится от этого ярма.

Удар был точным. Жестоким.

Пророчество. Значит, Виктор женился на старой женщине не по любви (очевидно) и не ради денег (которых у нее нет), а из-за мистического обещания прибыли. Он ждал золотого дождя, а получил больную пенсионерку.

Теперь его холодность и раздражение стали понятны. Я для него — неудачная инвестиция. Биткоин, который рухнул.

К горлу подкатила обида — не моя, а той, прежней Матильды. Но я задавила ее.

Эмоции — это для бедных. Мне нужна информация.

— Значит, пророчество... — протянула я задумчиво, глядя прямо в ее колючие глаза. — «Богатство, равного которому нет». Интересная формулировка.

Посмотрела на ее связку ключей.

— А скажи мне, Мерца... Почему при таком «бедственном» положении Лорда, ты так хорошо питаешься? Твой передник едва сходится на талии.

Лицо экономки пошло багровыми пятнами.

— Да как вы смеете! Я служу Роду тридцать лет! Я ночами не сплю, экономлю каждую крошку!

— Вот мы и проверим, — тихо сказала я. — Как ты экономишь. И крошки, и дрова, и мое здоровье.

Я развернулась, чтобы уйти. Эффектно не получилось — едва не споткнулась о собственные чуни. Но спину держала прямо, несмотря на прострел в пояснице.

— Обед принесут в комнату, — бросила Мерца мне в спину. Голос звучал злобно, но в нем появилась новая нотка. Настороженность. — Бульона нет. Съели солдаты. Будет капуста.

Я не ответила. Ковыляла обратно к лестнице, чувствуя, как внутри разгорается не просто злость, а профессиональный азарт.

«Сухостой, говоришь? Ну держись, Мерца. Я тебе покажу такой "аудит", что ты похудеешь быстрее, чем я помолодею».

Но сначала нужно добраться до кровати. Ресурс исчерпан. Ноги гудели, руки тряслись. Встреча с «боссом уровня» забрала последние силы.

Я ползла вверх по лестнице, и в голове билась только одна мысль:

«У меня есть два часа до обеда. Мне нужно найти тетрадь. Мне нужна формула. Если я не восстановлю это тело, они меня просто сожрут».

Поставила ногу на первую ступеньку, готовясь к привычному уже прострелу в колене, и... ничего не произошло.

Точнее, боль была — тупая, фоновая, как старая мозоль, — но того острого, парализующего скрипа, который заставлял меня спускаться крабиком, больше не было.

Сделала еще шаг. Увереннее.

Правое бедро сработало мягко, словно кто-то невидимый капнул масла в заржавевший шарнир.

— Ну надо же, — пропыхтела я, поднимаясь выше. — Синовиальная жидкость выработалась. Кровоток пошел. Работаем, девочки, работаем.

Подъем, который десять минут назад казался восхождением на Эверест, теперь превратился в обычную, хоть и тяжелую, физкультуру. Дыхание все еще сбивалось, сердце колотилось, как у зайца, но мышцы налились теплом. Приятным, живым теплом, которое шло изнутри, а не от чугунка с водой.

«Это не развалина, — думала я, хватаясь рукой за ледяной камень стены. — Это просто очень, очень запущенный механизм. Машина, которая простояла в гараже десять лет. Ей нужно ТО, замена масла и... хороший водитель».

Пока поднималась, адреналин от стычки с Мерцей начал уступать место профессиональному зрению. Теперь, когда я не боялась упасть на каждом шагу, я начала смотреть.

Вот угол лестничного пролета. В нем скопился слой пыли толщиной в палец. Серый, свалявшийся войлок.

«Уборка не проводилась минимум месяц, — отметила я. — А Мерца выглядит так, будто вылизывает полы языком. Показуха».

Вот факел в держателе на стене. Он не горел, но стена над ним была покрыта жирной, черной копотью.

«Плохая тяга? Или используют дешевое, смолянистое дерево, которое коптит, а не греет? Еще одна статья расходов, улетающая в трубу».

Добралась до двери своей башни. На лбу выступила испарина, но руки больше не тряслись от холода. Щеки горели. Я чувствовала себя живой. Злой, уставшей, старой, но — живой.

Толкнула дверь. Теперь она поддалась легче. Или я стала сильнее?

В комнате все еще было холодно, но после ледяного коридора этот воздух показался почти комфортным.

Я закрыла дверь, привалившись к ней спиной.

— Сухостой, значит? — прошептала в тишину, вспоминая слова Экономки. — Ну, Мерца, ты сама напросилась. Сухостой отлично горит. И если надо, я устрою тебе такой пожар инспекций, что ты сама сбежишь.

В комнате меня настигло изнеможение. Но отдыхать было некогда. Я оттолкнулась от двери и подошла к сундуку. Теперь двигалась быстрее. Чуни глухо шлепали по камню, но этот звук меня не раздражал. Это был звук моих шагов. Шагов хозяйки.

Откинула крышку сундука, уже не морщась от скрипа.

Руки сами потянулись к стопке белья, под которой я спрятала тетрадь.

— Итак, «Пророчество Неисчислимого Богатства», — пробормотала я, доставая заветный сверток в промасленной коже. — Виктор ждет чуда. Мерца ждет моей смерти. А я жду обеда.

Села на кровать, скрестив ноги по-турецки (тазобедренный сустав снова возмутился, но я шикнула на него: «Терпи, растягивайся!»).

Открыла тетрадь на странице с «Малым Тепловым Кругом».

В прошлый раз я закрыла ее, испугавшись слов «жертва крови». Сейчас, с разогретой кровью и холодной головой, я решила вчитаться внимательнее.

«...Крови достаточно капли, дабы замкнуть цепь жизни...»

— Капли, — хмыкнула я. — Всего-то? Диабетики делают это пять раз в день. Это не жертвоприношение, это анализ.

Провела пальцем по схеме. Векторы. Направление энергии.

В химии есть экзотермические реакции — те, что выделяют тепло.

Магия в этом мире, судя по всему, работала по тем же законам физики, только катализатором служила воля... и, видимо, биологический материал оператора.

Посмотрела на свои руки. Кожа сухая, тонкая.

Если я смогу нагреть эту комнату без дров... Если я смогу согреть воду без помощи Мерцы...

Это будет мой первый актив. Моя первая независимость.

— Ну что, Елена Викторовна, — сказала я себе, чувствуя, как в животе снова урчит от голода, но теперь это был голод деятельности. — Попробуем запустить этот реактор?

Начала искать чем уколоть палец. Взгляд упал на костяной гребень с отломанным зубцом. Острый скол. Подойдет.

Но сначала — дезинфекция. Макнула гребень в остатки остывшего взвара (там, кажется, был спирт или что-то бродящее).

— Не по СанПиНу, — вздохнула я. — Но мы работаем в полевых условиях.

Приготовилась к эксперименту.

Занесла острый скол гребня над подушечкой безымянного пальца и замерла.

Рука не дрожала. Дыхание было ровным, лишь слегка сиплым из-за старых бронхов.

И тут меня накрыло странное осознание. Не страха, нет. Осознание собственной ненормальности.

«Почему я не кричу?» — этот вопрос прозвучал в голове отчетливо, как голос диктора.

Я нахожусь в чужом теле. В средневековом замке. Я умерла на совещании и очнулась здесь. Любой нормальный человек сейчас бился бы головой об стену, выл, звал маму или щипал себя до синяков.

А я? Я сижу в мужских тапках, дезинфицирую гребень самогоном и собираюсь колдовать.

Я спокойна. Пугающе, неестественно спокойна.

Опустила руку с гребнем на колени и прислушалась к себе.

Это было похоже на анестезию. Словно между мной и реальностью опустилось толстое, пуленепробиваемое стекло. Я видела ужас своего положения, я понимала его головой, но эмоции... эмоции были отключены.

— Профессиональная деформация, — прошептала я.

Сколько раз я это проходила?

Звонок в три часа ночи: «Склад горит». Или: «Партия просрочена, СЭС уже у ворот».

В первую секунду сердце падает в пятки. А потом — щелчок. Эмоции выключаются. Включается холодный, циничный алгоритм.

Паника — это расход энергии. Истерика — это потеря времени.

Мой мозг, переживший смерть и пересадку в это дряхлое тело, просто перешел в аварийный режим. Safe mode. Только основные функции: анализ, действие, сохранение энергии. На истерику у этого организма просто нет ресурса. Если я сейчас начну рыдать, у меня, скорее всего, снова остановится сердце.

И была еще одна причина. Смешная. Постыдная.

Книги.

Я горько усмехнулась, глядя на пляшущий огонек свечи.

Сколько вечеров я убила, читая романы про попаданок? Сотни. Я знала этот сценарий. Я знала правила игры.

Мой мозг, столкнувшись с невозможным, просто подсунул мне знакомый шаблон: «А, это мы проходили в книге "Герцогиня поневоле". Глава первая. Адаптация».

Это защищало меня от безумия. Я воспринимала это не как кошмар, а как сюжет, в который меня засунули.

— Ладно, — сказала я вслух, и голос прозвучал твердо. — Будем считать, что истерику я отложила на четверг. Сейчас у нас по плану магия.

Это циничное спокойствие было тонким льдом. Я знала, что однажды он треснет, и меня накроет так, что мало не покажется. Но не сейчас. Не пока я сижу в холоде и голоде.

Снова подняла гребень.

— Капля крови, говоришь? — посмотрела на схему в тетради. Она была подписана размашисто: «Vis Vitalis» (Жизненная Сила).

Я надеялась, что это значит энергия. Тепло. Хоть что-то, что разгонит этот могильный холод. Если сейчас не согреюсь, просто околею в этой каменной коробке.

— Ну давай. Только ради науки. И ради отопления.

Резко надавила острием на кожу. Боль была мгновенной. На пальце выступила темная капля. Я с силой прижала палец к центру нарисованного круга.

— Активация, — прошептала, стуча зубами от холода. — Давай. Грей! Энергия! Тепло!

Зажмурилась, представляя, как от страницы идут волны жара, как от камина.

«Ну же! Работай, чертова физика!»

В ушах тонко звякнуло. Словно лопнула струна.

Распахнула глаза, ожидая увидеть дымящуюся бумагу или почувствовать тепло.

Ничего.

Бумага осталась холодной. Пятно крови просто размазалось, став бурым и неопрятным. В комнате было так же холодно, изо рта шел пар.

— Брак, — выдохнула разочарованно. — Шарлатанство. Никакой магии не существует, Лена. Ты просто сумасшедшая старуха, которая тычет пальцем в бумажку.

В ярости захлопнула тетрадь. Хотелось швырнуть ее в стену.

И тут почувствовала запах.

Сладкий, густой, пьянящий аромат, который был здесь совершенно неуместен. Он перебил запах пыли, овчины и старого камня.

Подняла голову.

На каминной полке, в трех метрах от меня, стояла массивная, треснувшая ваза. В ней уже много лет (судя по слою паутины) торчала сухая, черная, корявая ветка. Мусор, который забыли выкинуть.

Теперь на кончике этой мертвой коряги, гордо и вызывающе, распустился бутон.

Огромный. Ярко-малиновый. Пышный, как на конкурсе садоводов в Челси.

Это был пион. Или роза-мутант.

Он сиял в полумраке холодной спальни, как неоновая вывеска. Живой, сочный и абсолютно, издевательски прекрасный.

Я уставилась на него, открыв рот.

— Ты издеваешься? — спросила у цветка. Голос дрогнул. — Я просила тепла! Я тут умираю от гипотермии! А ты мне... икебану?!

Цветок не ответил, лишь слегка качнулся от сквозняка, распространяя волну аромата.

Я истерически хохотнула.

Вот оно. Мое великое магическое наследие. Я могу выращивать цветы на мертвых палках посреди зимы.

— Очень полезно, — прошипела я, вытирая испачканный палец о простыню. — Просто невероятно практично. Если на нас нападут враги, я их закидаю петуниями. Или умру от холода, но в красивом гробу.

Абсурдность ситуации была такой вопиющей, что мне захотелось плакать. Я — кризис-менеджер, который вместо решения проблемы создал декорацию.

В этот момент в дверь постучали.

Четко. По-военному.

Я вздрогнула. Цветок!

Посреди серой, убогой, ледяной комнаты это малиновое пятно орало: «Здесь творится чертовщина!».

Если это Экономка или Лорд, они решат, что я окончательно спятила. Или колдую.

— Войдите! — крикнула я, а сама лихорадочно дернула одеяло, пытаясь прикрыть собой обзор на камин, но поняла, что это глупо. Цветок стоял высоко.

Дверь открылась, и вошел Виктор.

Он остановился в двух шагах от порога. Словно боялся заразиться. Или обжечься.
​Я смотрела на него снизу вверх, сидя на кровати в своих гигантских овчинных чунях, и проводила быстрый визуальный анализ.
​Лорд Виктор Сторм был впечатляющим мужчиной. Высокий, широкоплечий, с той сухой, жилистой фигурой, которая бывает у людей, живущих в седле и на тренировках, а не за пиршественным столом. Его лицо было жестким, обветренным, с резкими скулами и пепельно-серой щетиной, которую он, видимо, не успел сбрить с утра. Темные волосы были стянуты в хвост, открывая высокий лоб, прорезанный глубокой морщиной вечного напряжения.
​Но больше всего меня зацепили его глаза. Они были цвета грозового неба — темно-серые, почти черные. И в них не было ни любви, ни даже интереса. Только глухая, свинцовая усталость и настороженность. Так смотрят на бомбу, которая тикает, но которую нельзя обезвредить.
​И еще перчатки.
Он был в мундире (потертом, но безупречно чистом), и на руках у него были плотные кожаные перчатки. В помещении. В собственной спальне жены.
«Барьер, — отметила я. — Он боится коснуться меня голой кожей. Боится магии».
​— Вы звали меня, леди Матильда? — его голос был низким, хрипловатым, с металлическими нотками. В нем не было вопроса, только формальное исполнение долга.
​Я медленно вдохнула. Горло снова пересохло, и мне мучительно захотелось сглотнуть, но я сдержалась. Нельзя показывать слабость.
​— Звала, — ответила я. Мой старческий голос проскрипел, но прозвучал ровно. — Присаживайтесь, милорд. Разговор будет долгим.
​Я указала на единственный табурет.
Виктор даже не шелохнулся.
— У меня нет времени на рассиживания. Гарнизон ждет смотра. Говорите, что вам нужно. Лекаря? Священника? Или Мерца снова не доложила вам дров?
​Он атаковал первым. Типичная защита.
​— Мне не нужен лекарь, — спокойно парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужна еда. Нормальная еда, Виктор. Не помои, которыми вы кормите свиней, а белок и клетчатка.
​Его брови поползли вверх. Он явно ожидал жалоб на призраков, боли в спине или проклятия. Но претензия по кейтерингу его сбила с толку.
​— Вы получаете то же, что и я, — отрезал он. — Овсянка, хлеб, взвар. Мы в осаде, леди. В осаде бедности и зимы. У меня нет для вас жареных фазанов.
​— Я не прошу фазанов, — я подалась вперед, и пружины матраса скрипнули. — Мне нужны яйца. Свежие. Ежедневно. И... — я сделала паузу, понимая, что сейчас прозвучу как сумасшедшая, но ломка была невыносимой, — мне нужны зерна. Кофейные зерна. Черные, горькие. Их варят.
​Виктор смотрел на меня как на умалишенную.
— Кох-фе? — переспросил он, ломая слово. — Вы говорите о «черной крови юга»? О том яде, который пьют торговцы из Халифата, чтобы не спать сутками?
​— Это не яд, — я почувствовала, как у меня буквально текут слюнки при одном упоминании. — Это тонизирующий напиток. И он мне жизненно необходим. У вас есть запасы?
​Он усмехнулся. Это была злая, горькая усмешка, которая сделала его лицо еще жестче.
— Миледи, мешок этих зерен стоит столько же, сколько годовое жалованье моего лейтенанта. Вы бредите. У нас нет денег на соль, а вы требуете заморскую роскошь.
​Он сделал шаг назад, собираясь уйти. Разговор для него был закончен: старая жена снова чудит.
​— Стойте, — сказала я.
Я не кричала. Я просто вложила в это слово всю свою управленческую волю.
​Он замер.
— Виктор, — я впервые назвала его по имени, и его спина напряглась. — Посмотрите на меня.
Он неохотно обернулся.
— Вы женились на мне ради пророчества. Ради «неисчислимого богатства». Так?
Он молчал, его челюсти сжались так, что заходили желваки.
— Два года вы ждете, что я наколдую вам золото. А я только старею и трачу ваши дрова. Вы считаете меня пассивом. Убыточным активом.
​В его глазах мелькнуло удивление. Слова «актив» и «пассив» были ему незнакомы, но интонацию он понял.
​
— Я не знаю этих слов, — процедил он. — Но я знаю, что за два года я не увидел от вас ничего, кроме истерик и требований.
​— Это изменится, — я подняла руку с тетрадью (которую так и держала прижатой к бедру, но теперь решила использовать как реквизит). — Но машине нужно топливо. Я не смогу дать вам... результат... на пустой овсянке. Если нет кофе — найдите мне аналог. Цикорий. Жженый ячмень. Что угодно, что горькое и бодрит. И яйца.
​Я видела, как он борется с собой. Желание послать меня к черту боролось с суеверным страхом упустить шанс. Вдруг старуха и правда что-то затеяла? Сегодня она говорила иначе. В ее глазах не было мутной пелены безумия. В них был холодный расчет.
​— Я скажу Мерце насчет яиц, — наконец произнес он глухо. — Если куры несутся. Но «кох-фе»... забудьте. Если хотите взбодриться — выйдите на стену. Ветер там такой, что сносит с ног.
​Он резко развернулся, звякнув шпорами о камень.
​​— И, Матильда...
​Он уже взялся за ручку двери, но вдруг замер. Его ноздри дрогнули. Он почувствовал запах. В этой промерзшей башне, пахнущей старостью, аромат свежего, сладкого пиона был как удар под дых.
​Он медленно повернул голову.
Его взгляд скользнул по мне, по кровати и уперся в каминную полку.
В малиновый, невозможный цветок на сухой палке.
​Тишина стала звенящей.
Я видела, как расширились его зрачки. Как рука в кожаной перчатке сжалась в кулак так, что кожа заскрипела.
Это был не просто цветок. Для него это было доказательство того, чего он боялся больше всего. Неконтролируемая, неестественная жизнь.
​— Откуда это? — спросил он тихо. Голос упал до шепота, но в нем было столько угрозы, что мне захотелось спрятаться под одеяло.
​Я сглотнула. Врать. Быстро и уверенно.
— Нашла в сундуке, — сказала я, пожимая плечами. — Искусственный. Шелк и духи. Старая леди любила красивые вещи. Решила украсить этот склеп.
​Виктор смотрел на цветок еще секунду. Потом на меня. Он не поверил. Я видела, что не поверил. Искусственные цветы не пахнут жизнью.
Но он предпочел не проверять. Он боялся подойти и коснуться его. Ему было проще принять ложь, чем столкнуться с магией лицом к лицу.
​— Выглядит... нелепо, — бросил он резко. — Как румяна на покойнике. Уберите это.
​Дверь захлопнулась с грохотом.
​Я выдохнула, откидываясь на подушки.
Цветок на камине радостно качнул бутоном.
— "Румяна на покойнике", — повторила я его слова. — Ну спасибо, муж. Зато я теперь точно знаю: магия есть. И ты её боишься до чертиков. А значит, у меня есть козырь.​
Я посмотрела на свои чуни. Кофе нет. Зато есть цветок и страх Лорда.
— Ладно, — сказала я цветку. — Живи пока. Но если ты не научишься греть воду, толку от тебя мало.​
Адреналин от схватки схлынул, оставив после себя дрожь в руках и пустоту в желудке. Кофе нет. Денег нет. Муж считает меня убожеством.​Но он согласился на яйца. Это была первая успешная сделка.
​Я посмотрела на свои огромные, мохнатые чуни и хмыкнула.
— Зато мне тепло, мой дорогой Лорд. А вот тебе в твоем красивом мундире и гордыне, держу пари, чертовски холодно.
​Я откинулась на подушки. Голова кружилась. Мне нужно было составить план. Если я не могу купить кофе, я должна его заработать. Или... изобрести.
Когда шаги Виктора стихли в коридоре, я осталась одна. Наедине с холодной кашей, малиновым пионом на камине и тетрадью, полной алхимического бреда. ​До обеда оставалось около двух часов. В моем прошлом мире это время я бы потратила на планерку или проверку почты. Здесь у меня была задача поважнее: составить бизнес-план по спасению собственной шкуры.
​Я нашла на дне сундука огрызок угольного карандаша и перевернула тетрадь с формулами, открывая чистый, желтоватый лист в конце.
​
— Итак, — прошептала я, устраиваясь за столом поудобнее (насколько это возможно на деревянной табуретке). — Проект «Реновация». Вводные данные — катастрофические.
​Я провела грифелем черту, деля лист пополам.
​
ПРОБЛЕМЫ / РЕШЕНИЯ
​Я писала быстро, сокращая слова, используя привычные аббревиатуры. Уголь крошился, пачкая пальцы, но это помогало сосредоточиться.
• ​Ресурс Тела (Износ > 70%).
• ​Симптомы: Артрит, сухость кожи, атрофия мышц, седина, отсутствие энергии.
• ​Решение: Белковая диета (яйца выбила, мясо — под вопросом). Витамины (зелень? Где взять зимой? Проращивание!). ЛФК (йога, пилатес — ежедневно, через боль).
• ​Гигиена и Среда.
• ​Симптомы: Антисанитария, холод, риск инфекций.
• ​Решение: Кипячение воды (строго!). Утепление окон (найти ветошь). Очистка тела (нужен скраб, мыло — сделать самой?). Туалет??? 
• ​Финансы и Статус.
• ​Симптомы: Денег нет, авторитета нет (Мерца — враг, Виктор — скептик).
• ​Решение: Аудит кладовых (найти, где воруют). Создание продукта (что я могу продать?).
​Я отложила уголек и посмотрела на свои руки.
Грифель въелся в сухую, потрескавшуюся кожу вокруг ногтей. На запястье просвечивала синяя, вздутая вена. Кожа на локтях, которые я поставила на стол, была грубой, как наждак, и шелушилась серыми чешуйками.
​Меня накрыло. ​Внезапно, без предупреждения. Не холодный анализ, который держал меня на плаву последний час. А горячая, удушливая волна жалости к себе.
​Я вспомнила свою ванную комнату. Бежевая плитка, мягкий свет, полки, заставленные баночками с кремами. Запах лаванды и масла ши.
Я вспомнила, как приятно касаться своей кожи после душа — гладкой, напитанной, живой.
Я вспомнила ощущение шелковой пижамы, а не этой дерюги, которая сейчас кусает меня за плечи.
​— Господи, за что? — вырвалось у меня. Голос дрогнул и сорвался.
​Почему я? Я просто хотела отдохнуть. Я пахала двадцать лет без отпуска. Я строила карьеру, я была хорошей, черт возьми, эффективной женщиной! Почему я получила это?
Это тело — тюрьма. Грязная, холодная, скрипучая тюрьма.
​Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Злые, горькие слезы обиды.
В груди, там, где раньше было мое здоровое сердце, а теперь билось старое и уставшее, начал разгораться жар.
Это не была физическая боль. Это был ком эмоций. Желание все исправить. Желание вернуть себе красоту. Желание цвести, а не увядать.
​
— Я не хочу быть старухой! — крикнула я в пустоту комнаты, ударив кулаком по столу. — Я хочу быть собой! Я хочу жить!
​Эмоция выплеснулась из меня, как пар из-под крышки.
В ушах снова тонко дзенькнуло. Дзззззь.
По коже пробежала волна мурашек, словно статический разряд. Волоски на руках встали дыбом. Воздух в комнате на секунду стал плотным, наэлектризованным, пахнущим озоном и... чем-то сладким.
​Я замерла, хватая ртом воздух. Слезы высохли, не успев скатиться.
Что это было?
Опять?
​Я медленно подняла голову, озираясь.
Пион на камине стоял спокойно.
Но запах... Запах изменился. К аромату розы примешался новый нот — резкий, свежий, весенний. Запах влажной земли и пыльцы.

Я повела носом, как гончая. Источник был где-то в углу, у двери.
Там стоял инвентарь, который забыла служанка или который просто жил там веками: грубое деревянное ведро и старая метла. Обычная метла из связки прутьев, привязанных к толстому, кривому черенку из необработанной осины. Черенок был серым, мертвым, отполированным до блеска мозолистыми ладонями слуг.
​Я встала и подошла ближе.
​На самой верхушке черенка, прямо там, где грубое дерево было небрежно обрублено топором, что-то белело.
​
Я наклонилась. Из мертвой, сухой древесины, вопреки всем законам ботаники и здравого смысла, пробился нежный, тонкий зеленый стебелек. А на нем, дрожа от сквозняка, раскрывался цветок. ​Это был нарцисс. Ярко-белый, с желтой сердцевиной. Хрупкий, водянистый, бесконечно живой. Он рос прямо из древесины метлы, словно это была плодородная почва.
​
— Да вы издеваетесь... — прошептала я, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз.
​Я протянула руку и коснулась лепестка. Он был бархатистым и прохладным. Настоящим.
Метла зацвела.
Потому что я устроила истерику и захотела "цвести".
​Я отступила на шаг и рухнула обратно на табурет. Смех начал булькать в горле — нервный, немного безумный смех.
​— Значит, так, Елена Викторовна, — сказала я вслух, глядя на цветущую метлу. — Фиксируем механику процесса.
Эмоция — это катализатор.
Моя магия не понимает слов "тепло" или "огонь". Она понимает суть желания.
Я хотела "жить" и "не быть старой". Подсознание перевело это как "рост" и "цветение".
И поскольку я не направила этот вектор никуда конкретно (как в случае с тетрадью), магия ударила в ближайшую органику. В метлу.
​Я закрыла лицо руками.
— Отлично. Просто великолепно. Я — ходячее удобрение. Если я расстроюсь рядом с обеденным столом, у нас, чего доброго, жареная курица закудахчет и убежит.
​Но сквозь иронию пробивалась и другая мысль. Пугающая и манящая.
Если я могу оживить сухую палку метлы...
Если я могу заставить цвести то, что умерло годы назад...
​Я медленно опустила взгляд на свои руки. На старческую кожу.
Я — тоже "сухая палка".
Если я смогу направить этот поток не вовне, не на метлы и камины, а внутрь?
На свои клетки. На свои сосуды.
​— Регенерация, — прошептала я. — Не ботаника. Биология. Мне нужно заставить цвести себя.
​Взгляд упал на тетрадь.
«Жертва крови» для активации. Эмоция для силы. Вектор для направления.
Мне нужно переписать формулу. Мне нужно создать схему для себя.
​В животе снова заурчало, напоминая о приближающемся обеде.
Я посмотрела на нарцисс на метле.
— Придется тебя оторвать, дружок, перед приходом служанки. Иначе меня точно сожгут. Хотя...
​Я вдруг поняла, что этот нарцисс — это витамины.
— Интересно, — задумчиво протянула я. — Является ли магически выращенный цветок съедобным? Или это каннибализм?
​Я решила пока не есть метлу. Но план действий пополнился новым пунктом:
4. Управление гневом и желаниями. Иначе замок превратится в джунгли.
Я вздрогнула, осознав, что улика торчит посреди комнаты. Нарцисс на метле сиял белизной, как маяк.
Если сейчас войдет служанка с обедом и увидит цветущий инвентарь — слухи поползут быстрее, чем плесень по стенам.
​Я вскочила (колени отозвались недовольным хрустом) и подбежала к метле.
— Прости, — шепнула я цветку и безжалостно отломила хрупкий стебель. ​Куда его деть? В камин? Жалко, да и запах паленого цветка будет странным.
Я метнулась к сундуку, приоткрыла тяжелую крышку и сунула цветок вглубь, между складками колючего шерстяного плаща. Пусть пока лежит там. Ароматизатор для моли.
​Едва я успела захлопнуть крышку и плюхнуться обратно на табурет, изображая величественную скуку, как дверь открылась.
​На пороге снова была та же служанка (кажется, ее звали Эльза, или я просто придумала ей это имя?). В руках дымился новый поднос.
​— Обед, миледи, — буркнула она, ставя ношу на стол рядом с моим тазом для умывания.
​Я с трудом сдержала хищный блеск в глазах. Голод, усиленный магическим выбросом, скручивал желудок в узел.
​Я посмотрела на еду.
Обещанная Мерцей капуста.
В глубокой глиняной миске плавала серо-зеленая масса. Это был не суп и не рагу. Это была тушеная квашеная капуста, щедро разбавленная водой для объема. Сверху плавали редкие круги жира и, кажется, один крошечный кусочек мяса, который выглядел как случайная ошибка повара.
Рядом лежал все тот же кирпич черного хлеба.
​Запах был... специфическим. Кислый, резкий дух брожения, смешанный с запахом старого сала.
​— Лорд велел передать, — вдруг сказала служанка, не глядя на меня, а теребя край передника. — Яйца будут завтра. Если куры снесутся.
​Я подняла на нее глаза.
— Передай Лорду мою благодарность, — ответила я сухо. — А теперь иди.
​Когда дверь закрылась, я набросилась на еду.
Первая ложка обожгла язык, но я даже не поморщилась.
Вкус был ужасен. Капуста была пересолена — так в средневековье хранили продукты, соль была главным консервантом. Кислота сводила скулы. Жир обволакивал нёбо неприятной пленкой.
​— Натрий хлор превышен раз в пять, — пробормотала я с набитым ртом. — Почки спасибо не скажут. Отеки мне гарантированы.
​Я выловила единственный кусочек мяса. Это оказалась жила. Жесткая, нежующаяся.
Пришлось выплюнуть ее на край тарелки.
​Но я ела. Методично, ложка за ложкой, заставляя себя проглатывать эту кислую жижу. Потому что там был витамин С. Потому что там были калории.
Машине нужно топливо. Даже если это дешевый дизель.
​Когда миска опустела, я откинулась назад, чувствуя тяжесть в животе.
Губы горели от соли. Пить хотелось неимоверно, но в кувшине осталась только теплая вода для умывания.
Я налила ее в кружку и выпила. Вкус мыла (которым я не пользовалась, но воображение дорисовало) мерещился, но это была вода.
​
Я посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали.
После еды навалилась сонливость. Гликемический индекс у хлеба был высоким, инсулин скакнул. Старое тело требовало «тихого часа».
​— Нет, — сказала я себе, вставая. — Спать будешь ночью. Сейчас у тебя есть энергия. Нужно использовать ее, пока она не ушла в жир на боках.

​Я подошла к окну. Оно было узким, с мутными слюдяными вставками в свинцовом переплете, но одна створка открывалась.

Я потянула за задвижку.
​В лицо ударил ледяной, чистый горный воздух. Он выветрил запах кислой капусты за секунду.
Я выглянула наружу.
Подо мной, метрах в десяти, был внутренний двор замка. Тот самый плац.
​Там, внизу, крошечные фигурки солдат месили грязь со снегом. Слышались отрывистые команды.
И среди них я увидела его. Виктора.
Он выделялся ростом и тем, как он стоял — неподвижно, как скала, пока другие бегали.
​Я прищурилась. Мое зрение было неидеальным, но я видела достаточно.
Замок был старым. Крепким, но запущенным. Крыша конюшни просела. Кладка стены местами осыпалась.

Но главное — я видела потенциал.
Южная стена. Та, что была справа от меня. Она была освещена скупым зимним солнцем. Там не было снега. Камень нагревался.

​— Тепловая карта, — прошептала я, щурясь от ветра. — Южный склон. Там можно сделать теплицу. Или хотя бы грядки весной.

​Взгляд упал на подоконник. Он был широким, каменным и ледяным.
Если я хочу зелень... Если я хочу витамины, которые не плавают в пересоленном жире...
Мне нужны семена. И земля.
И моя "цветочная" истерика.
​Я закрыла окно, дрожа от холода. План на вторую половину дня оформился окончательно.
Я иду на кухню.
Не просить.
Воровать.
Мне нужны зерна. Любые. Овес, пшеница, горох. Все, что может прорасти.
Перед выходом я провела ревизию своего «инвентаря».
​Платье из грубой шерсти имело одно неоспоримое преимущество перед современной одеждой — оно было многослойным и объемным. Под широкой юбкой можно было спрятать хоть небольшую дыню, и никто бы не заметил.

Но мне нужна была тара.
Я не могла нести зерна в руках. Взгляд упал на наволочку одной из лишних подушек. Ткань была застиранной, серой, но плотной.

— Прости, подушка, — прошептала я. — Твоя жертва не будет напрасной.

​Я, кряхтя, стянула наволочку. Попыталась разорвать ткань руками — куда там. Лен был старым, но крепким, как корабельный парус. Пришлось искать в сундуке маленькие ножницы для вышивания (тупые, как моя жизнь здесь) и долго, мучительно пилить ими ткань.
В итоге у меня получилось два кривых лоскута. Я связала их узлами, соорудив нечто вроде мешков-карманов. Пояса у меня не было, поэтому я использовала веревку, которой была перевязана стопка старых писем в сундуке.
​Я повязала веревку на талию (точнее, на то место, где она должна была быть), прицепила к ней свои самодельные мешки и опустила сверху тяжелую юбку платья.
Я похлопала себя по бокам. Ничего не видно. Только шуршит немного.

— Операция «Хомяк» началась, — скомандовала я себе.

​Я снова натянула свои спасительные чуни. Идти в них в "свет" было нарушением всех норм этикета, но я решила, что образ "сумасшедшей старухи" мне сейчас только на руку. Сумасшедшим прощают странную обувь. Их вообще стараются не замечать.

​Я вышла в коридор.

Теперь у меня была цель, и идти было легче. Я спускалась по лестнице, ориентируясь на запах.
Запах менялся.
Если на втором этаже пахло сыростью и сквозняком, то чем ниже я спускалась, тем плотнее становился воздух.
К запаху кислой капусты примешивались нотки гари, старого жира, мокрой шерсти и... чеснока.
И тепла.

​На первом этаже было заметно теплее. Но это было не то приятное тепло, о котором я мечтала. Это было душное, влажное тепло плохо вентилируемого помещения.
​Я добралась до арки, ведущей в хозяйственное крыло.
Здесь было шумно. Грохот котлов, звон ножей, чьи-то крики, шарканье ног.
Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенью. Мое серое платье отлично камуфлировало меня на фоне грязного камня.
Заглянула внутрь.
​Кухня Замка Грозовой Створ напоминала преисподнюю, которой управляли очень неряшливые черти.
Огромное помещение с низкими закопченными сводами. В центре — гигантский очаг, в котором полыхал огонь (вот где все дрова!). Над огнем висели черные, покрытые вековой накипью котлы, в которых бурлило что-то серое.

— Нарушение норм пожарной безопасности, — автоматически отметила я, глядя, как искры летят прямо на кучу сухого хвороста, сваленную у стены.

​Вокруг котлов суетились люди. Потные, краснолицые кухарки в грязных передниках. Чумазые поварята, таскающие воду в ведрах, расплескивая ее по жирному, скользкому полу.

​Антисанитария была тотальной.
Я увидела, как толстая кухарка помешивает варево огромным черпаком, потом пробует с него, облизывая край, и сует его обратно в котел.
Меня передернуло.

— Обмен микрофлорой, — простонала я беззвучно. — Теперь понятно, почему у Виктора такой серый цвет лица. Хронический гастрит и кишечные инфекции.

​Но главной фигурой в этом хаосе была не кухарка.
В дальнем углу, за отдельным массивным столом, сидела Мерца.
​Она царила.

Вокруг нее был островок относительного порядка.
И она ела. Я прищурилась, стараясь рассмотреть детали.
​Перед Экономкой стояла не глиняная миска со сколотым краем, а оловянная тарелка.
И на тарелке была не капустная жижа.
Там лежал кусок пирога. С румяной, золотистой корочкой. И, судя по тому, как Мерца отламывала куски, внутри было мясо. Настоящее, сочное мясо, а не жилы.
Рядом стоял кувшин, и Мерца наливала себе в кружку что-то густое и темное. Пиво? Или вино?
​Волна холодной, расчетливой ярости поднялась во мне.
«Ах ты ж тварь, — подумала я, глядя, как она отправляет в рот кусок пирога, пока ее господа давятся кислой водой. — "Мы в осаде", говоришь? "Экономим каждую крошку"?»
​Это было классическое хищение на производстве. Завскладом жирует, списывая недостачу на «усушку и утруску» и «прожорливых солдат».

Я очень хотела подойти и перевернуть этот стол ей на голову.
Но я сдержалась.
Я — старая, слабая женщина. Если я устрою скандал сейчас, меня просто выставят за дверь, а Мерца станет осторожнее.
Мне нужны доказательства. И мне нужны союзники.
А пока — мне нужны зерна.
​Я перевела взгляд на другую часть кухни. Кладовая.
Тяжелая дверь была приоткрыта — поварята то и дело ныряли туда за продуктами.
​Я дождалась момента, когда Мерца отвлеклась, чтобы наорать на какого-то мальчишку, уронившего полено, и двинулась вперед.

Я шла не как Леди. Я шла как тень. Ссутулившись, опустив голову, шаркая чунями.
В суматохе кухни на меня никто не обратил внимания. Для них я была просто еще одной старой ветошью, мелькнувшей на периферии зрения.

​Я скользнула в кладовую.
Здесь было прохладно и пахло пылью и зерном.
Вдоль стен стояли мешки и бочки.
​Я начала читать маркировку — точнее, заглядывать внутрь, так как надписей не было.
Мука. Серая, грубого помола, с жучками. (Минус балл).
Соль. Каменный монолит.
А вот и они.
​В углу стояли открытые мешки с зерном.
Я запустила руку в первый.
Овес. Неочищенный. Отлично. Это и каша, и отвар для желудка, и микрозелень.
Я оглянулась на дверь. Никого.
Я быстро задрала верхнюю юбку и, зачерпнув горсть овса, сыпанула его в левый самодельный карман. Еще горсть. Еще.
​Следующий мешок.
Горох. Сухой, желтый, твердый как пули.
Белок!
Я сыпанула горох в правый карман.
​Третий мешок.
Что-то мелкое, темное. Я поднесла горсть к глазам.
Репа? Или брюква? Семена корнеплодов.
— Берем, — шепнула я, ссыпая их к овсу.
​Мои карманы оттянули пояс. Теперь я стала шире в бедрах сантиметров на десять.
— Надеюсь, это сойдет за кринолин, — хмыкнула я.
​Я уже собиралась уходить, когда мой взгляд упал на полку выше.
Там, в тени, стояла небольшая корзина.
Я потянулась к ней (плечо хрустнуло, но я закусила губу).
В корзине лежали луковицы. Обычный репчатый лук. Но многие из них уже начали прорастать — из верхушек торчали бледные, желтоватые перья.
​— Зеленый лук, — я чуть не заплакала от умиления. — Фитонциды. Живые витамины.
​Я схватила две самые проросшие луковицы. Куда их? Карманы полны.
В рукава? Выпадут.
Я сунула их за пазуху. Холодная, шелушащаяся шелуха коснулась кожи груди, но мне было все равно. Я прижала их к сердцу, как котят.
​Вдруг за дверью послышались тяжелые шаги и звон ключей.

Мерца.

​— Кто там копошится? Ганс, это ты, паршивец, опять масло лижешь?

​Я замерла.
Бежать некуда. Кладовая — тупик.
Если она найдет меня здесь, с полными карманами ворованного овса и луком в лифчике... Это будет конец моей репутации "Леди". Я стану просто вороватой сумасшедшей.
​Я лихорадочно огляделась.
В углу стояла бочка с квашеной капустой. Открытая.
Я сделала шаг к ней.
Если нельзя спрятаться, нужно сменить контекст.
​Мерца ввалилась в кладовую, загородив собой весь свет.

— А ну пошел вон... — начала она и осеклась.

​Она увидела меня.
Я стояла над бочкой с капустой. Одной рукой я держалась за край, а второй (свободной) делала вид, что изучаю содержимое.
Я медленно повернула к ней голову.
На моем лице не было страха. На нем было выражение брезгливого, научного интереса.

​— Мерца, — произнесла я ледяным тоном. — Почему рассол мутный?

​Экономка опешила. Она ожидала увидеть вора-поваренка, а увидела Хозяйку.

​— Миледи? — она моргнула. — Что вы... Что вы здесь делаете?

​— Инспекцию, — я выпрямилась, чувствуя, как мешки с зерном бьют меня по бедрам, а луковицы царапают грудь. — Я же сказала: я проверю, как ты кормишь мой дом.

​Я сунула два пальца в рассол (это было гадко, но необходимо), вытащила кусочек капусты, понюхала его и с отвращением стряхнула обратно.

— Перекисла. Нарушен температурный режим.

​Я шагнула к ней, заставляя ее попятиться.

— И кстати, Мерца. Тот пирог с мясом, что ты ела... Надеюсь, он был вкусным? Потому что в следующий раз я потребую, чтобы такой же был на столе у Лорда.

Ее глаза сузились. Она поняла, что я видела.

— Лорд не любит пироги, — буркнула она, но в ее голосе прозвучал страх.

​— Я уточню это у него лично, — бросила я и прошла мимо нее.

​Я вышла из кладовой, прошла через дымную, шумную кухню, спиной чувствуя взгляды прислуги.
Мои бедра были неестественно широкими от мешков с зерном. Моя грудь топорщилась от луковиц. Я была похожа на неуклюжую утку.
Но я несла в себе жизнь.

​«Витамины есть, — думала я, поднимаясь по лестнице и стараясь не звенеть украденным добром. — Теперь осталось заставить их расти. И найти, во что их посадить».

​Проблема «Земля» стала следующей в моем списке. Я не могла копать мерзлый грунт во дворе.
Мне нужен был горшок. Или ящик.
И я знала, где его взять.
Тот самый проклятый сундук.
Если выкинуть из него старое тряпье, это будет отличная грядка.
​А пока...

Я добралась до своей комнаты, заперла дверь на засов (впервые за все время) и высыпала свое сокровище на кровать.
Горсть овса. Горсть гороха. Горсть семян репы. Две луковицы.
​Я смотрела на эту кучу мусора и улыбалась так, словно передо мной лежали бриллианты "Тиффани".

— Ну что, ребята, — прошептала я. — Добро пожаловать в агрохолдинг «Сторм». Растите большими. И быстрыми. Иначе я вас съем сырыми.
​Я сидела на кровати, глядя на свою «добычу», рассыпанную по серому одеялу, как дракон Смауг на золото.
​Овес. Горох. Репа. Лук.
Четыре всадника моего Апокалипсиса... точнее, моего Спасения.

​— Итак, — пробормотала я, беря в руки проросшую луковицу. — Земли нет. Горшков нет. На улице минус, грунт как бетон. Если я пойду долбить землю ложкой, меня заберут в сумасшедший дом.

​Я повертела луковицу. Из ее донца торчали сухие, белые ниточки корней.

— Гидропоника, — констатировала я. — Метод Кнопа, 1860 год. Вода, кислород и минеральные соли.
​С водой проблем нет (если не считать того, что она ледяная). С кислородом тоже (сквозняки отличные). Минералы... Я посмотрела на золу в холодном камине. Калий. Фосфор.
Немного золы в воду — вот и питательный раствор.
​Я встала и начала действовать.
В качестве тары пришлось использовать все, что было в комнате: мою кружку для питья (для одной луковицы) и... ночной горшок.
Я вытащила его из-под кровати. Это была массивная керамическая ваза с крышкой, к счастью, чистая.

​— Прости, друг, — сказала я горшку. — Твоя карьера делает неожиданный поворот. Теперь ты — оранжерея.

​Я налила в горшок остатки воды из кувшина. Бросила туда щепотку золы из камина. Размешала пальцем. Поместила вторую луковицу в горлышко так, чтобы только корни касались воды.
​— Лук — на выгонку пера. Через неделю будут витамины.
​С овсом и горохом было сложнее. Им нужна была «постель».
Я оторвала еще кусок от многострадальной наволочки. Намочила тряпку, отжала, положила на дно плоской тарелки, в которой мне приносили воду для умывания.
Рассыпала сверху овес и горох.
Накрыла вторым мокрым лоскутом.

​— Микрозелень, — удовлетворенно кивнула я. — Прорастет через три дня. Если...
​Я замерла.

Вода была холодной. В комнате было, по моим ощущениям, градусов двенадцать.
При такой температуре семена не проклюнутся. Они просто сгниют или впадут в анабиоз.
Им нужно тепло. Хотя бы двадцать градусов.
​Я посмотрела на свои руки. На старческие, узловатые пальцы.
Вспомнила пион. Вспомнила нарцисс на метле.
Оба раза это был срыв. Истерика. Неконтролируемый выброс.
Но я не могу истерить над тарелкой с овсом 24 часа в сутки. Мне нужен контролируемый подогрев. Стабильный. Как в инкубаторе.
​Я снова достала тетрадь.
Открыла страницу с «Тепловым Кругом».
«Жертва крови... Вектор воли...»

​— Ладно, — сказала я тихо. — Давай разбираться.
​Я села за стол, положив перед собой тарелку с мокрыми тряпками и зерном.
Положила руки по бокам от тарелки, не касаясь ее.

​— Задача: повысить температуру воды в ткани. Не вскипятить. Не сжечь. Просто согреть.
Я закрыла глаза.
​В прошлый раз я хотела тепла для себя. Я хотела комфорта.
Сейчас я должна хотеть тепла для них.
Это было сложнее. Жалеть себя легко. Жалеть овес — требует фантазии.
​Я представила, как маленькие ростки внутри твердых зерен пытаются пробить оболочку. Им холодно. Они спят.
Я вспомнила ощущение, когда ложишься в холодную постель, но потом согреваешь ее своим теплом. Уют. Безопасность. Кокон.
​— Грейся, — шепнула я.

​Я попыталась вызвать то самое чувство электричества в затылке.
Тишина.
Ничего не происходило.

​— Ну же, — разозлилась я. — Я вырастила цветок на палке! Неужели я не могу подогреть мокрую тряпку?
​Я уколола палец (старая ранка уже затянулась) острием гребня. Снова капля крови.
Я прижала окровавленный палец к краю тарелки.

​— Vis Vitalis, — произнесла я формулу из книги, но вложила в нее свой смысл. — Энергия = Масса на Скорость Света в квадрате. Дай мне энергию!
​И тут я почувствовала.
Не звон. А тягу.
Словно из моего солнечного сплетения потянули невидимую нить. Через плечи, через руки — в пальцы.
Это было неприятно. Это было похоже на тошноту или на то, как берут кровь из вены большим шприцем.
Я почувствовала, как силы уходят.
Голова закружилась.
​Но ладони вдруг стали горячими.
Я открыла глаза.
Воздух над тарелкой дрожал, как над асфальтом в жару.
От мокрой тряпки поднимался легкий, едва заметный парок.

​— Есть, — выдохнула я.
​Я держала руки, чувствуя, как тепло течет из меня в зерна.
Это не было «чудом». Это был обмен.
Я отдавала свои калории (которых у меня и так было мало), свою жизненную силу, чтобы согреть эту воду.

Закон сохранения энергии работал безупречно. Магия здесь не бралась из воздуха. Она бралась из оператора.
​Через минуту меня начало трясти. Крупная дрожь, холодный пот на лбу. В глазах потемнело.
Я отдернула руки и рухнула грудью на стол, хватая ртом воздух.
​Сердце колотилось как бешеное, пропуская удары.
— Аритмия... — прохрипела я. — Перерасход энергии. Батарейка села.
​Я потрогала тряпку в тарелке.
Она была теплой. Приятно, ощутимо теплой. Как тело живого существа.
​Я слабо улыбнулась, лежа щекой на холодном столе.
— Я сделала это. Я — микроволновка.
​Но цена...

Я попыталась встать и поняла, что ноги меня не держат.
Я потратила на этот «подогрев» столько сил, словно разгрузила вагон угля.
Голод вернулся мгновенно, скрутив желудок в болезненный спазм. Та капуста, которую я съела час назад, сгорела в топке магии без остатка.

​— Ошибка в расчетах, — прошептала я, сползая со стула и на карачках (потому что встать сил не было) двигаясь к кровати. — КПД... отвратительный. Если я буду греть овес собой, я умру от истощения раньше, чем он прорастет.

​Я с трудом забралась на кровать, зарываясь в шкуры. Меня била крупная дрожь — «откат» после магического выброса.
Зубы стучали так громко, что казалось, этот звук слышен в коридоре.
​Мне нужно внешнее топливо.
Не моя кровь. Не моя энергия.
Мне нужен источник.
Огонь.
Настоящий огонь в камине.
​Взгляд уперся в черную, пустую пасть камина, где лежало три жалких, прогоревших полена.
Дров нет.
Томас, истопник, выдает их по норме. А норма, судя по температуре — «чтоб не сдохли сразу».

​— Завтра... — простучала я зубами, сворачиваясь в позу эмбриона под грудой вонючих шкур. — Завтра я пойду к Томасу. И если он не даст мне дров... я его самого сожгу.

​Глаза закрывались. Старое тело выключило рубильник, отправляя систему в принудительную перезагрузку.
Последнее, о чем я подумала перед тем, как провалиться в черный сон без сновидений:
«Надо было съесть луковицу... сырой...»

Яркий, беспощадный солнечный луч пробился сквозь мутное стекло окна и ударил мне прямо в глаза, как прожектор на допросе.

Я зажмурилась и застонала, пытаясь натянуть на голову шкуру, которая за ночь сползла на пол.

​Голова раскалывалась.

Но это была не та тупая мигрень от давления, что мучила меня вчера. Нет. Это было ощущение тотальной, звенящей пустоты внутри черепной коробки. Словно кто-то вычерпал оттуда все мысли большой ложкой, оставив только эхо.

​Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось протестом. Мышцы ныли так, будто я всю ночь разгружала вагоны с углем, а потом меня этими же вагонами переехали. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Сердце трепыхалось где-то в горле, слабое и частое, как у перепуганной птички.

​— Магическое похмелье... — прохрипела я. Голос был сухим и ломким, как осенний лист. — Доброе утро, Елена Викторовна. Поздравляю с успешным разрядом аккумулятора в ноль.

​С трудом разлепила веки. Комната была залита светом. За окном сияло солнце. Настоящее, зимнее, злое солнце. Небо было пронзительно-голубым, высоким и чистым. На каменном подоконнике искрился иней, рисуя фантастические узоры, похожие на папоротники.

Это было бы невыносимо красиво, если бы не было так холодно.

​Изо рта вырывались облачка пара. Вода в кувшине, стоявшем на столе, покрылась тонкой корочкой льда.

​Резко села на кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные круги, но я удержалась. Мой взгляд метнулся к столу. К тарелке с мокрыми тряпками.

​Спустила ноги на пол (чуни я, слава богу, не сняла на ночь) и, шатаясь, подошла к столу.

​Тряпка была ледяной. За ночь она остыла и даже слегка затвердела по краям.

Сердце упало. Неужели зря? Неужели я едва не убила себя вчера ради того, чтобы заморозить горсть ворованного овса?

​Дрожащими пальцами приподняла верхний лоскут наволочки.

​Под ним лежали зерна. Овес и горох. Они набухли. Они стали в два раза больше, напитавшись влагой. И у одной горошины — всего у одной, самой смелой — лопнула желтая шкурка, и показался крошечный, бледный, как червячок, кончик корешка.

​— Живой, — выдохнула я.

​Улыбка, слабая и кривая, тронула губы. Я запустила процесс. Я дала им толчок. Дальше — их работа. Но теперь, чтобы этот росток не погиб, ему нужно тепло. Внешнее тепло. Я больше не могу быть грелкой. Если я попробую еще раз — я просто не проснусь.

​Желудок скрутило спазмом голода. Страшного, волчьего голода. Вчерашний ужин сгорел без остатка. Мое тело кричало: «Дай мне энергии! Или я начну переваривать собственные мышцы!»

​Посмотрела на камин. Холодная, черная пасть. Зола. Пустота.

​Перевела взгляд на дверь. Мне нужно найти Томаса. Истопника. Мне нужны дрова. Много дров. И мне плевать, что я леди, а он слуга. Я выгрызу у него это топливо зубами.

​Начала одеваться. Это было мучительно. Пальцы не слушались, пуговицы на шерстяном платье казались неприступными бастионами. Натянула поверх платья старую, вытертую меховую душегрейку, которую нашла в сундуке. На голову — шаль.

​Выглядела я, наверное, как пугало. Но пугало решительное.

​Вышла в коридор. Здесь было еще холоднее, чем вчера, но солнечный свет, падающий из бойниц, создавал иллюзию тепла. Пылинки танцевали в лучах.

​Спускалась вниз, в хозяйственное крыло, но не на кухню. Я искала выход во двор. Или в котельную. Где здесь держат дрова?

​По запаху дыма и сажи нашла нужную дверь в конце первого этажа. Она была массивной, обитая железом, и вела, судя по всему, на задний двор.

​Толкнула ее. В лицо ударил морозный, свежий ветер и ослепительный свет.

​Зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Передо мной был хозяйственный двор. Снег здесь был утоптан и грязен, покрыт соломой и навозом. Слева — конюшни. Справа — огромный навес, под которым лежали они.

Поленницы. Горы дров. Аккуратно сложенные, пахнущие смолой и лесом. Богатство. Калории тепла.

​У навеса стоял мужчина. Невысокий, коренастый, кривоногий. Одет в грязный тулуп, перепоясанный веревкой. Лицо черное от сажи, видны только белки глаз и зубы. В руках он держал огромный топор-колун.

​Томас.

​Он с размаху опустил топор на чурбак. Хрясь! Полено разлетелось на две идеальные половины с сухим, звонким звуком.

​Я набрала в грудь ледяного воздуха.

— Томас!

​Он замер, не опуская топора. Медленно обернулся. Увидев меня — закутанную в шали, в мужских чунях, бледную как смерть, но стоящую посреди двора — он выронил топор.

​— Свят-свят... — пробормотал он, делая шаг назад. — Миледи? Вы... вы чего тут? Вам же нельзя... На мороз...

​— Мне нужно поговорить с тобой, Томас, — сказала я, подходя ближе. Снег скрипел под моими подошвами. — О тепловой эффективности и распределении ресурсов.

​Он вытаращил глаза.

— Чего?

​— Дрова, Томас, — перевела я на общедоступный. — Мне нужны дрова. В мою комнату. Сейчас. И не те три гнилушки, что ты даешь обычно. А нормальная, сухая береза.

​Он подобрал топор, и к нему вернулась его обычная ворчливость.

— Не положено, миледи. Норма — три полена на покои. Мерца заругает. Зима долгая, лесу мало. Лорд велел экономить.

​— Лорд велел экономить, — повторила я, подходя к нему вплотную. От него пахло дымом и потом. — А Лорд знает, что ты топишь улицу?

​Томас нахмурился.

— Какую улицу? Я ничего не топлю! Я исправно службу несу!

​— Да? — я указала рукой на дым, валивший из трубы кухни. Он был черным и густым. — Посмотри на цвет дыма. Неполное сгорание. Ты забиваешь топку сырым хворостом, тяги нет, тепло улетает в трубу. КПД твоего котла — процентов тридцать, не больше. Ты сжигаешь лес, а замок холодный.

​Он смотрел на меня, открыв рот. Он не понимал слов "КПД", но он понимал интонацию. Я говорила как мастер.

​— А теперь слушай меня, — я понизила голос, делая шаг еще ближе. — Я замерзаю, Томас. Мои кости болят. И если я заболею и умру, знаешь, что будет?

​Он молчал, хлопая глазами.

​— Лорд Виктор останется вдовцом. И он будет очень зол. И он спросит: "Кто морозил мою жену?". И я, даже с того света, приду и покажу на тебя пальцем.

​Суеверный страх мелькнул в его глазах. Все знали, что Леди Матильда — "ведьма".

​— Но мы можем договориться, — сменила тон на деловой. — Ты дашь мне дрова. Полную корзину. Сухих. Прямо сейчас. А я...

Я сделала паузу, лихорадочно соображая, что я могу ему предложить. Денег нет. Магию тратить нельзя.

Взгляд упал на его руки. Они были красными, потрескавшимися, с черными, въевшимися в кожу следами сажи, которые не отмывались годами.

​— А я дам тебе мазь, — солгала я вдохновенно. — Для рук. И для спины. Я знаю, как у тебя ноет поясница после колки дров.

​Его глаза расширились. Поясница у него действительно ныла. Это профессиональное.

​— Мазь? — переспросил он с надеждой. — От спины? Травница ваша?

​— Моя. Особая.

Я знала, что смогу сделать примитивную разогревающую мазь из жира, перца (если найду) или просто массажную смесь. Главное — продать идею.

​— Дрова вперед, — сказала я твердо. — Корзину в башню. Сейчас. И мазь будет к вечеру.

​Томас почесал затылок грязной рукой. Посмотрел на окна замка (не видит ли Мерца). Посмотрел на мою бледную, решительную физиономию. И махнул рукой.

​— Ладно. Бес с вами, миледи. Но если Мерца узнает...

​— Не узнает, — пообещала я. — Я умею хранить секреты.

​Он повернулся к поленнице и начал выбирать поленья. Хорошие, звонкие, березовые.

Я стояла и смотрела на это. Солнце слепило глаза, мороз щипал нос, но мне было тепло. Первая сделка состоялась. Бартерная экономика в действии.

​Теперь у меня будет огонь. А значит, будет и овес. И, возможно, я доживу до весны.

​В комнате было тепло. Не жарко, не «Ташкент», как я любила раньше, но воздух больше не кусался.

В камине весело трещали березовые поленья — Томас сдержал слово. Поясница ныла глухой, тянущей болью. Шея была как деревянная — видимо, подушка слишком высокая. Колени напоминали, что их ресурс исчерпан еще в прошлом десятилетии.

​— Отставить нытье, — скомандовала я себе хриплым спросонья голосом. — Начинаем техобслуживание. Прогрев двигателя.

​Спустила ноги на пол (в чуни, конечно же). Встала. Позвоночник отозвался серией сухих щелчков, словно кто-то ломал сухие ветки.

​— Ох... — выдохнула я, упираясь руками в поясницу. — Остеохондроз, сколиоз, и, возможно, протрузии. Полный букет.

​Подошла к той части комнаты, где лежал относительно чистый, хоть и потертый ковер. Сняла меховую душегрейку, оставшись в ночной рубашке.

Начала разминку.

​Медленно. Очень медленно. Никаких резких движений. Наклон головы к правому плечу. Тянет. Мышца жесткая, как канат. Я задержалась в этом положении, дыша глубоко и ровно.

— Вдох... Выдох... Расслабляем трапецию...

Потом влево. Хруст.

​Перешла к плечам. Круговые движения назад. Суставы скрипели и перетирались. Ощущение было такое, будто внутри плеч насыпан песок.

— Ржавчина, — пробормотала я. — Нужно больше движения. Нужно разогнать лимфу.

​Подняла руки вверх, сцепив пальцы в замок, и потянулась к потолку. Это было больно и приятно одновременно. Позвонки растягивались, освобождая зажатые нервы. Кровь прилила к лицу. Я почувствовала, как тепло от камина и тепло изнутри начинают встречаться.

​— Наклоны, — скомандовала я. — Аккуратно.

​Начала медленно опускаться вниз, стараясь достать руками до пола. Куда там. Пальцы зависли где-то на уровне колен. Задняя поверхность бедра была забита намертво. Спина не гнулась.

— Деревянная Буратино, — констатировала я без жалости. — Ничего. Вода камень точит.

​Начала пружинить. Мелко, осторожно. Раз, два, три. С каждым наклоном опускалась на миллиметр ниже. Кровь зашумела в ушах. Сердце ускорило ритм, но теперь это была не аритмия страха, а рабочая нагрузка.

​Я делала «кошку» стоя, опираясь руками о стол, прогибая спину и выгибая ее дугой. Это было лучшее упражнение. Я буквально чувствовала, как жизнь возвращается в мой позвоночник. Боль отступала, сменяясь горячим покалыванием.

​— Еще немного, — шептала я, чувствуя, как на лбу проступает пот. — Мы тебя починим, старая развалина. Ты у меня еще бегать будешь.

​В этот момент в дверь постучали.

Я замерла, опираясь руками о стол и тяжело дыша.

— Войдите!

​Это была Эльза. Она вошла, неся поднос, и в нос мне ударил запах еды.

Но в этот раз, кроме привычного кислого духа капусты, я уловила что-то еще. Запах... победы.

​Эльза поставила поднос на стол, косясь на меня с опаской. Мое раскрасневшееся лицо и взъерошенные волосы, видимо, снова навели ее на мысли о «припадке».

​Подошла к столу.

На подносе стояла миска с овсянкой (горячей!). А рядом, на маленьком деревянном блюдце, лежало оно.

Яйцо. Вареное. В коричневой скорлупе. Одно-единственное, маленькое, но абсолютно прекрасное.

​Я посмотрела на него так, как другие смотрят на бриллиантовое колье.

— Яйцо, — выдохнула я. — Белок. Аминокислоты. Строительный материал.

— Лорд велел, — буркнула Эльза. — Сказал, раз уж вы... просили. Но только одно. Куры плохо несутся.

​— Передай Лорду, что я ценю его щедрость, — ответила я, садясь за стол.

​Взяла яйцо в руки. Оно было теплым. Покатала его в ладонях, грея пальцы. Потом аккуратно разбила скорлупу о край стола.

Чистить его было наслаждением. Белая, упругая плоть под скорлупой. Желток, наверное, яркий, домашний.

​Откусила половину.

Желток был немного переварен (серый ободок, минус повару), но вкус... Это был вкус настоящей еды. Сытной. Плотной.

Я ела медленно, пережевывая каждый кусочек, чувствуя, как энергия вливается в меня напрямую.

​— Эльза, — сказала я, доедая яйцо. — Вода.

— Я принесла, миледи, — она кивнула на кувшин.

— Этого мало, — я отодвинула пустую тарелку. — Мне нужна вода для мытья. Не умыться. Помыться.

Я подняла руку и понюхала свой рукав. От меня пахло старым потом, пылью, овчиной и немного — дымом. А еще я чувствую запах самой Эльзы. Нестираная одежда, грязные волосы, запах тела. В этом замке, кажется, вообще никто не мылся целиком зимой. Они просто «проветривались».

​Для меня, с моим обонянием и привычкой к душу дважды в день, это было пыткой. Я чувствовала себя грязной. Липкой. Кожа чесалась под слоями ткани.

​— Я хочу, чтобы вечером мне приготовили лохань, — сказала я твердо. — И много горячей воды.

​Эльза вытаращила глаза.

— Лохань? Вечером? Миледи, так ведь суббота только через три дня... Банный день... И дров столько...

​— Я договорилась с Томасом насчет дров, — перебила я ее. — Вода есть. Твоя задача — нагреть ее и принести сюда.

​— Но это ж сколько ведер таскать... — заныла она. — Спина отвалится. И Мерца...

​— Эльза, — я посмотрела ей в глаза. — Посмотри на меня.

Она подняла взгляд.

— Я дала Томасу мазь для спины. Если ты принесешь мне воду и поможешь помыться... я дам мазь и тебе. Или, может быть, у тебя руки сохнут от стирки? Или цыпки на морозе?

​Ее взгляд метнулся к ее красным, огрубевшим рукам. Я попала в точку. У всех здесь что-то болело. И медицина была на уровне «поплюй и приложи лопух».

​— У меня есть рецепт, — солгала я снова (точнее, не совсем солгала, мазь еще предстояло сделать). — Кожа станет мягкой, как у младенца. Но мне нужна чистота. Я не могу наносить мази на грязное тело.

​Жадность и надежда боролись в ней с ленью. Надежда победила.

— Ладно, — вздохнула она. — Принесу. Но только вечером, когда Мерца спать ляжет. А то крику будет...

​— Договорились.

​Я встала, чувствуя прилив сил после завтрака. Подошла к сундуку.

Мне нужно было переодеться. Но во что?

Вытащила очередное платье. Темно-бордовое, шерстяное. Оно выглядело чуть приличнее серого, но...

Приложила его к себе перед мутным зеркалом.

​Оно висело мешком. В плечах — узко (из-за сутулости прежней хозяйки и моего артрита), а в талии и бедрах — парашют. Рукава длинные и широкие, мешают работать. Прежняя Матильда, видимо, любила кутаться в ткани, пряча свое тело.

— Это невозможно носить, — пробормотала я. — Я путаюсь в подоле. Я выгляжу как копна сена.

​Повернулась к Эльзе, которая собирала посуду.

— Эльза, кто у нас занимается починкой одежды? Мне нужно ушить это платье. И укоротить подол.

​Служанка посмотрела на меня с недоумением.

— Так некому, миледи. Старая Берта померла еще по весне. А новую швею Лорд не нанял. Дорого, говорит. Сами латаем, кто как умеет.

​— Сами? — переспросила я. — То есть, во всем замке нет никого, кто умеет держать иголку, кроме как пришить пуговицу?

​— Ну... Мерца умеет, но она ж не будет вам шить. А мы так... заплатки ставим.

​Я опустила платье. Еще одна дыра в штатном расписании. Отсутствие квалифицированного персонала. Значит, я хожу в лохмотьях, потому что некому сделать вытачки?

​Посмотрела на свои руки. Я не шила с уроков труда в школе. Я умела управлять людьми, которые шьют. Но, кажется, придется вспоминать, как работает иголка.

​— Ясно, — сказала я холодно. — Принеси мне нитки. Иголки. И ножницы. Нормальные, острые ножницы, а не то тупое убожество, что лежит в сундуке. Попроси у Томаса наточить, если надо.

​— Вы будете шить? Сами? — Эльза выглядела так, словно я сказала, что буду танцевать на столе. Леди не шьют. Леди вышивают крестиком на пяльцах. А штопка — удел черни.

​— Если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сама, — процитировала я любимую поговорку. — Иди. И не забудь про воду вечером.

​Когда она ушла, я села на кровать, положив бордовое платье на колени.

Ткань была добротной, хоть и старой. Шерсть. Натуральная. Если ее постирать, отпарить... Если убрать эти ужасные рюши на воротнике, которые пахнут нафталином. Если сделать вытачки, чтобы подчеркнуть, что у меня все-таки есть талия (или будет, когда я перестану есть только хлеб).

— Ладно, — сказала я платью. — Ты будешь моим первым дизайнерским проектом. «Коллекция "Грозовой Створ", осень-зима».

​Я чувствовала себя странно. Проблемы сыпались одна за другой: грязь, холод, отсутствие одежды, отсутствие персонала. Но я не чувствовала отчаяния. Я чувствовала азарт. Яйцо дало мне силы. Разминка дала мне гибкость. Я начинала захватывать этот плацдарм. Сантиметр за сантиметром.

​Посмотрела на окно. Там, на подоконнике, в горшке с золой и водой, стояли мои луковицы. А под мокрой тряпкой просыпался горох. Жизнь налаживалась.

Теперь главное — помыться. И не сдохнуть от запаха, когда горячая вода начнет распаривать многолетнюю грязь этого места.

​Как только за Эльзой закрылась дверь, моя уверенность сдулась, как проколотый шарик.

Я прислонилась спиной к шкафу и сползла вниз, уставившись в потолок.

​— Молодец, Лена, — поздравила я себя вслух. — Ты только что пообещала двум ключевым сотрудникам премиальный бонус, которого не существует в природе. Если я вечером вручу Томасу пустую банку или, что хуже, банку с золой, он перестанет топить. И я замерзну.

​Мне нужна мазь. Два вида. Одна — разогревающая, для спины лесоруба. ("Финалгон", средневековая версия). Вторая — смягчающая, заживляющая, для рук прачки. ("Бепантен" или хотя бы "Детский крем").

​Встала и подошла к сундуку. Пришло время перетряхнуть наследие бабки Матильды по-настоящему.

Я вываливала на пол всё: тряпки, старые башмаки, мотки шерсти. На самом дне нашла то, что искала. Точнее, то, на что надеялась.

​Аптечка.

Это была небольшая деревянная шкатулка с ячейками. Внутри стояло несколько глиняных горшочков, запечатанных воском, и пучки сухих трав, превратившихся в труху.

​Вскрыла первый горшок. В нос ударил резкий, прогорклый запах старого свиного жира. Внутри была серая, зернистая масса.

— Основа, — констатировала я, морщась. — Окислившиеся липиды. Гадость редкостная, но выбирать не приходится.

​Второй горшок. Что-то черное, липкое, пахнущее дегтем.

— Антисептик? Или смазка для колес? Ладно, пойдет для "мужской" версии.

​Посмотрела на камин. Огонь горел. У меня была железная кружка. У меня была вода.

Мне не хватало активных ингредиентов.

Для разогрева нужен был перец, горчица или змеиный яд. У меня не было ничего.

Для смягчения нужны были эфирные масла, витамин Е, алоэ. Тоже по нулям.

​И тут я вспомнила про "улику".

Откинула плащ в сундуке. Нарцисс, который я в панике спрятала туда час назад, лежал там. И он не завял. В темноте и сухости, без воды, он оставался таким же свежим, упругим и белоснежным, как и на метле. Он даже, кажется, слегка светился в полумраке сундука.

​— Магическая флора, — прошептала я, доставая цветок. — Ты создан из чистой жизненной силы. Регенерация. Рост. Цветение.

​Это идеальный компонент для крема Эльзы. "Vis Vitalis" в чистом виде.

А для Томаса...

​Посмотрела на тетрадь с формулами.

"Тепловой импульс".

Я умела греть воду руками. Но я не могу греть спину Томаса лично каждый вечер.

Могу ли я "зарядить" мазь? Запечатать тепло в жировую структуру? В физике это бред. В магии?

«Связывание стихии», — всплыла в памяти строчка из книги.

​— Ладно. Будем варить.

​Я чувствовала себя Уолтером Уайтом в юбке.

Поставила железную кружку на угли камина. Выковыряла ложкой (той самой, которой ела яйцо) прогорклый жир из старого горшка.

Когда жир расплавился, запах стал невыносимым. Как на кухне дешевой чебуречной, которая не меняла масло год.

​— Дезодорация, — скомандовала я. — Нужен сорбент.

Бросила в жир корочку черного хлеба (оставшуюся от завтрака). Хлеб зашипел, впитывая запахи. Через минуту я его выловила. Стало лучше.

​Теперь — разделение партий.

Отлила половину жира в пустой черепок (от разбитой когда-то чашки, найденной в углу).

​Партия №1: "Спина Лесоруба"

​В кружку с жиром добавила каплю того черного дегтя. Запах стал брутальным, копченым. Томасу понравится.

Теперь магия. Мне нужно было вложить в эту жижу эффект тепла. Не просто температуру, а свойство греть.

​Уколола палец (левая рука скоро станет похожа на подушечку для иголок). Капля крови упала в кипящий жир. Он зашипел.

Протянула руки над кружкой, закрыла глаза и представила горчичник. Злой, жгучий, пекущий горчичник из детства. Ощущение покалывания. Прилив крови.

​— Ignis pinguis, — ляпнула я первое пришедшее в голову псевдолатинское название (Жирный огонь).

​Жир в кружке вдруг вспыхнул на секунду синим пламенем, а потом погас. Цвет смеси изменился с серого на красноватый. От кружки шел жар. Не просто как от горячего масла. От него веяло жаром.

​— Готово. Застынет — будет мазь.

​Партия №2: "Ручки Прачки"

​Вернула в кружку вторую часть жира (очищенного).

Взяла нарцисс. Мне было жалко его рвать. Он был единственной красивой вещью в моей жизни. Но бизнес есть бизнес.

Оборвала белые лепестки и бросила их в горячий жир.

Они не сжарились. Они растаяли, растворились, как сахарная вата. Жир мгновенно побелел и приобрел текстуру густых сливок. Запах прогорклого сала исчез. Комнату наполнил тонкий, нежный аромат весенних цветов.

​— Ого, — выдохнула я. — Люксовая косметика. Экстракт магического нарцисса.

​Снова добавила каплю крови (для активации, как связующее звено). Представила шелк. Мягкость. Увлажнение.

​Смесь засияла слабым перламутровым светом.

​Разлила варево по двум пустым баночкам из аптечки, предварительно выскребя из них старую труху. Оставила остывать на подоконнике.

​Сидела на полу, вытирая жирные руки тряпкой, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Я создала продукт. Я сделала что-то полезное из мусора и магии.

​Когда за окном стемнело, в дверь поскреблись.

Сначала Эльза. Она втащила в комнату огромную деревянную лохань. Потом прибежала еще два раза с ведрами горячей воды. От нее валил пар, лицо было красным.

​— Вот, миледи. Как просили. Еле утащила, пока Мерца в погреб пошла.

​Она с надеждой посмотрела на меня.

​Я взяла с подоконника баночку с белым кремом. Он уже застыл, став похожим на дорогое суфле.

— Дай руку, — приказала я.

​Эльза протянула красную, обветренную ладонь с "цыпками".

Я зачерпнула немного крема и нанесла ей на кожу. Мазь впиталась мгновенно. Кожа на глазах посветлела, краснота спала, сухие чешуйки разгладились. Аромат нарцисса поплыл по комнате.

​Глаза Эльзы стали размером с блюдца. Она гладила свою руку, не веря ощущениям.

— Миледи... Это ж... Это ж колдовство?

​— Это наука, Эльза, — строго сказала я. — И рецепт моей бабушки. Держи банку. Мажь на ночь. И чтобы никто не знал. Если Мерца узнает — отберет.

​Она прижала банку к груди, как святыню.

— Могила, миледи! Никто не узнает! Я вам завтра еще воды принесу! И мыла кусок стяну хозяйского!

​— Вот мыло — это очень кстати, — кивнула я.

​Потом пришел Томас с новой корзиной дров. Он получил банку с красной мазью. Я велела ему намазать поясницу, но предупредила, что будет печь.

Он открыл банку, понюхал (пахло дегтем и копченостями), довольно крякнул и ушел, кланяясь ниже, чем обычно.

​Я закрыла дверь на засов. Я осталась одна.

Посреди комнаты стояла лохань с горячей водой. Огонь в камине гудел (спасибо, Томас). На столе лежало мое перешитое (точнее, пока только распоротое и сметанное на живую нитку) платье.

​Я скинула с себя грязную одежду. Всю. И ночную рубашку, и чепец, и чуни.

Я осталась нагой.

Старое, дряблое тело в свете камина выглядело жалко. Обвисшая кожа, выпирающие ребра, синие вены.

​Но я шагнула в воду. Она была горячей. Почти обжигающей.

Я села, погружаясь по шею. И застонала.

Это был экстаз. Тепло проникало в каждую пору, растворяя боль в суставах, смывая усталость, страх и грязь этого чужого мира.

Я взяла грубую мочалку и начала тереть кожу. До красноты. До скрипа. Я смывала с себя Матильду. Я смывала с себя старуху.

​— Я выберусь, — шептала я, закрыв глаза и чувствуя, как пар оседает на ресницах. — Я сделаю из этого замка конфетку. Я сделаю из себя конфетку. И этот чертов Лорд Сторм еще будет валяться у меня в ногах.

​Откинула голову на бортик лохани.

И тут почувствовала это. Легкое покалывание во всем теле. Не от горячей воды. А изнутри. Словно миллионы маленьких иголочек начали штопать меня изнутри.

Магия. Вода, насыщенная моим желанием очиститься и обновиться, работала как реактор.

​Я подняла руку из воды.

Мне показалось, или пигментные пятна на кисти стали чуть бледнее? Или это просто свет камина?

​Я улыбнулась.

Завтра будет новый день. И завтра я пойду смотреть на своего коня. Говорят, верховая езда укрепляет бедра. А мне очень нужны крепкие бедра.

***

​Утром я проснулась в тишине.

Ни ветра, свистящего в щелях. Ни стука зубов от холода. В комнате было прохладно, но это была нормальная, человеческая прохлада спальни, а не морга. Камин, прогоревший за ночь, все еще отдавал остаточное тепло камня.

​Я потянулась. И замерла, ожидая привычного хруста в позвоночнике и тянущей боли в пояснице.

Их не было.

Точнее, они были, но где-то на периферии, как эхо. Тело не скрипело, как старая телега. Оно просто... проснулось.

​Откинула одеяло и буквально подбежала к зеркалу (вчера этот маневр занял бы у меня минуту шарканья). Всмотрелась в свое отражение.

​Чудес не бывает. Из зеркала на меня не смотрела тридцатилетняя красавица. Но и старухи-зомби там больше не было.

Серая, землистая кожа приобрела легкий, едва заметный розовый оттенок. Отеки под глазами спали. Глубокая складка между бровей, придававшая мне вид вечно недовольной фурии, разгладилась.

​Поднесла руку к глазам. Кожа на кистях. Вчера она была похожа на сухой пергамент. Сегодня она была просто... сухой кожей. Трещинки затянулись.

Мазь с нарциссом, которой я щедро намазала руки Эльзе, работала. А горячая ванна с «намерением очищения» сработала как мощный детокс.

​— Сапожник без сапог, — хмыкнула я, трогая свое лицо.

​Я отдала Эльзе банку с кремом. Томасу — разогревающую мазь. А себе?

Я умылась водой, но мне нужно питание. Мне нужно увлажнение. Мне нужен лифтинг, черт возьми!

Жир, который я нашла, был прогорклым. Для рук Эльзы пойдет, но мазать это на лицо я не могла. Моя кожа (и моя гордость) этого не вынесут.

​— Список покупок, — пробормотала я, загибая пальцы. — Воск. Пчелиный воск — это основа. Мёд (для масок). И масло. Не свиное сало, а растительное масло. Оливковое? Вряд ли. Льняное? Конопляное? Хоть какое-нибудь, лишь бы чистое.

​Я представила, как сделаю себе настоящий кольдкрем. Взобью воск с маслом и розовой водой (если найду лепестки). Добавлю магию «Сияния».

У меня зачесались руки. Мне нужно было это сделать. Мне нужно было вернуть себе свое лицо.

Но для этого нужны ингредиенты. А ингредиенты стоят денег. А денег у меня нет.

​Круг замкнулся. Чтобы стать красивой, мне нужно стать богатой. Или хотя бы найти, где лежат деньги мужа.

​Повернулась к своему «дизайнерскому проекту». Бордовое платье висело на спинке стула. Вчера вечером, при свете свечи, я безжалостно распорола боковые швы и сметала их заново, убрав лишние десять сантиметров «мешка». Вытачки на груди я просто заколола булавками (надеюсь, не уколюсь).

​Оделась. Платье село.

Оно не стало от кутюр, но оно перестало быть балахоном. Оно обняло плечи, обозначило (пусть пока широкую) талию и перестало путаться в ногах.

Я выпрямила спину. В зеркале отразилась женщина. Пожилая, строгая, бедная, но — Леди. С прямой осанкой и опасным блеском в глазах.

​— Ну что, Елена Викторовна, — сказала я своему отражению. — Пора на работу. У нас запланирован аудит.

​Вышла из комнаты.

Замок просыпался. Где-то хлопали двери, слышались голоса.

Я шла не на кухню. Я шла в административное крыло. Туда, где, по логике вещей, должен быть кабинет Лорда.

​Слуги, попадавшиеся мне навстречу, шарахались к стенам и низко кланялись. Слухи работают быстрее интернета. Эльза с её мягкими руками и Томас с теплой спиной уже разнесли весть: "Старая Ведьма добрая, но строгая. И у неё есть мазь".

Я кивала им с достоинством королевы-матери.

​Нашла нужную дверь на втором этаже главного донжона. Она была массивной, темной и выглядела так, словно её не открывали неделю. Охраны не было. Видимо, воровать у Лорда Сторма считалось самоубийством (или там просто нечего было красть).

​Толкнула дверь и вошла.

​Кабинет Лорда Виктора Сторма был под стать хозяину. Аскетичный. Холодный. И запущенный.

Огромный стол из черного дерева был завален картами, сломанными перьями и какими-то железками (кажется, деталями сбруи). Стены были уставлены стеллажами с книгами, покрытыми серым войлоком пыли. В камине было пусто и черно.

​Но меня интересовали не карты и не сбруя. Меня интересовал шкаф с гроссбухами.

​Подошла к нему. Дверцы скрипнули. На полках стояли толстые книги в кожаных переплетах.

«Расходы Гарнизона. Год 1245».

«Поставки провизии».

«Доходы с земель».

​Вытащила самую свежую книгу — «Расходы. Текущий год». Она была тяжелой. Положила её на стол, смахнув рукавом пыль (поморщилась от грязи, но азарт был сильнее).

​Открыла первую страницу.

Почерк писаря был витиеватым, с завитушками, но цифры... Цифры были универсальным языком.

​Я начала читать.

Первые пять минут я просто хмурилась. Через десять минут у меня начал дергаться глаз. Через двадцать минут я была в ярости. Профессиональной, холодной, бухгалтерской ярости.

​Это был не учет. Это была филькина грамота. Хаос. Бардак. И наглое, неприкрытое воровство.

​— Так, — прошептала я, водя пальцем по строчкам. — «Закупка овса для лошадей — 50 золотых марок». Вы что, кормите их золотым овсом? Рыночная цена — максимум 30, даже с учетом доставки в горы.

​Перелистнула страницу.

«Ремонт северной стены — 200 марок. Материалы и работа».

Я видела северную стену из окна. Там дыра на дыре. Ремонтом там и не пахло.

«Закупка сукна для мундиров».

«Закупка мяса».

​Везде, в каждой строчке, я видела завышение цен на 20, 30, а то и 50 процентов. Кто-то, кто вел эти книги (или кто диктовал цифры), считал Виктора идиотом. Или был уверен в своей полной безнаказанности.

​— Генерал Алан, — вспомнила я имя, которое мелькало в разговорах слуг. Правая рука Лорда. Интендант.

Конечно. Кто же еще. Виктор — воин. Он машет мечом на плацу. Ему некогда сверять накладные. Он подписывает счета, не глядя, потому что верит своему боевому товарищу. А товарищ строит себе дачу.

​Достала из кармана (вшитого мною вчера!) огрызок угля. Бумаги у меня не было. Я начала писать прямо на полях гроссбуха. Да, это вандализм. Но это наглядность.

​Пересчитывала суммы. Обводила жирным кружком итоговые цифры. Ставила вопросительные знаки. Мой мозг работал как калькулятор.

Дебет. Кредит. Сальдо. Недостача.

​— Неисчислимое богатство, — прошипела я. — Пророчество не врало. Богатство здесь действительно "неисчислимое", потому что никто его, блин, не считает!

​Дверь кабинета скрипнула. Я не обернулась. Я была слишком увлечена подсчетом того, сколько марок украли на закупке репы.

​— Что вы здесь делаете? — раздался мужской голос.

Не Виктора. Голос был вкрадчивым, мягким, но с нотками хозяйской уверенности.

​Медленно подняла голову от книги.

На пороге стоял мужчина. Невысокий, плотный, с аккуратной бородкой и бегающими глазками-маслинами. Он был одет богато — в камзол с меховой оторочкой, на пальцах блестели кольца.

​Я узнала его по описанию. Управляющий. Или тот самый казнокрад.

​— А, мессир... — я сделала паузу, давая ему представиться.

​— Интендант Бруно, миледи, — он шагнул в кабинет, и его взгляд упал на открытую книгу расходов. Его лицо на мгновение исказилось тревогой, но он быстро натянул маску вежливой снисходительности. — Вам не стоит утруждать свои прелестные глазки этими скучными цифрами. Это мужские дела. Вы, наверное, ищете романы?

​Он подошел к столу и протянул руку, чтобы закрыть книгу. Наглость. Он пытался забрать у меня улики.

​Я с размаху опустила ладонь на открытую страницу, прижимая ее к столу.

— Уберите руки, Бруно, — сказала я тихо.

​Он замер.

— Миледи?

— Я сказала: уберите руки от документации.

​Выпрямилась во весь рост (теперь, в ушитом платье, это выглядело внушительно).

— Я не ищу романы, Бруно. Я ищу деньги моего мужа. И, кажется, я их нашла.

​Развернула книгу к нему и ткнула пальцем в строчку с овсом.

— Объясните мне, интендант. Почему мы закупаем овес по цене трюфелей? У нас лошади — гурманы? Или это вы слишком много кушаете?

​Его лицо пошло красными пятнами. Маска вежливости слетела.

— Вы не понимаете... Это логистика! Горные дороги! Наценка за риск! И вообще, кто дал вам право... Лорд Виктор...

​— Лорд Виктор занят, — перебила я его жестко. — А я — нет. И я очень люблю считать.

​В этот момент я поняла: война началась.

Мерца на кухне. Бруно в кабинете. Я окружена ворами. Но у меня есть одно преимущество. Я знаю Excel. А они — нет.

​— Вон, — сказала я.

— Что?

— Вон из кабинета. Я провожу аудит. И пока я не закончу, никто не войдет сюда без моего разрешения.

​Бруно открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел в мои глаза. Я не знаю, что он там увидел. Может быть, отблеск магии. А может быть, взгляд топ-менеджера, который увольнял целые отделы одним росчерком пера.

Он сглотнул, развернулся и выскочил за дверь, хлопнув ею так, что посыпалась штукатурка.

​Я осталась одна. С книгой. И с чувством глубокого, хищного удовлетворения.

— Ну держись, Виктор, — прошептала я, снова берясь за уголь. — Сейчас я покажу тебе настоящее волшебство. Волшебство оптимизации бюджета. Но сначала... мне нужно найти, где здесь записаны расходы на воск и масло. Моя косметика сама себя не купит. А я только что нашла источник финансирования.

Я перестала писать, когда на полях гроссбуха не осталось живого места.

​Я работала, не чувствуя голода и холода, в состоянии, знакомом мне по прежней жизни: гиперфокус. Цифры, написанные на старой коже, перестали быть мертвыми записями. Они ожили, они кричали о безнаказанности и наглости.

​Сложила дебет с кредитом, вывела общее сальдо. Палец, испачканный углем, дрожал от напряжения, когда я обводила итоговую сумму.

​— Пять тысяч марок, — прошептала я, округляя в меньшую сторону, чтобы не переборщить с эмоциональной оценкой. — Пять тысяч марок, списанных на "прогоревшую поставку леса" и "неучтенные военные нужды".

​Захлопнула книгу с таким грохотом, что в кабинете эхом разлетелась пыль.

​— Вот оно, Виктор, твое неисчислимое богатство, — сказала я вслух, глядя на запыленное окно. — Это просто дыра в бюджете, которую кто-то очень умело маскировал.

​Обернулась. Мое внимание привлекла маленькая, неказистая книжка, засунутая за корешки других томов. Я вытащила ее.

Это был инвентарный список кладовых.

​Пролистала его, ища строчки, которые могли бы объяснить поведение Мерцы и интенданта.

«Воск пчелиный. Закупка для нужд свечного производства». Количество — огромное. Воск нужен мне как основа для косметики.

«Масло льняное. Для пропитки кожи и сбруи». Тоже много. Это мое растительное масло!

«Лен, тончайший, для перевязочных материалов».

​Я поняла. Они воровали не только золото. Они воровали сырье. Воск и масло продавались на рынке за реальные деньги, а в отчетах списывались на нужды замка.

​Снова посмотрела на гроссбух. Я нашла почерк Генерала Алана, который стоял как гарант под самыми крупными счетами. Все сходилось. Интендант Бруно — исполнитель, Мерца — завхоз на местах, а Генерал Алан — крыша и организатор схемы.

​Я чувствовала себя потрясающе. Мой мозг, наконец, работал в привычном режиме, и это давало мне прилив сил, больший, чем любое яйцо.

​В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Виктор.

​Он был после тренировки. На нем была кольчуга поверх простого кожаного дублета, он был без мундира. От него пахло холодным металлом, потом, землей и лошадью. На его лбу блестели капли влаги.

Он выглядел как дикий, уставший зверь, вернувшийся в логово.

​Увидев меня, сидящую за его столом в ушитом платье, с его гроссбухом и углем в руках, он замер.

​— Что это такое? — его голос был негромким, но в нем была сталь. — Вы... вторглись в мой кабинет.

​Я поднялась. Платье, обтянутое по фигуре, заставило его взгляд на секунду задержаться на моей талии, но тут же он снова стал жестким.

​— Я провожу аудит, Виктор, — сказала я, не отступая. — Интендант Бруно, кажется, сбежал. Он не смог объяснить мне некоторые цифры.

​Он посмотрел на книгу, которая была испещрена моим углем.

— Вы пишете на моих книгах? Вы портите собственность Короны? Это — документация, Матильда! Это не альбом для рисунков!

​Его гнев был направлен не на воровство, а на нарушение порядка. На вандализм.

​— Я помечаю хищение, — я указала на кресло, на которое он мог бы сесть, но он отказался. — Садитесь, Лорд. Вам это не понравится.

​Он шагнул к столу. Его лицо было мрачнее грозового неба.

— Если вы немедленно не уберете эту... грязь... с моих отчетов и не вернетесь в свои покои, я буду вынужден применить силу.

​Я посмотрела ему в глаза. Я не боялась. Он был воином, но сейчас он был растерян.

​— Вы можете ударить меня, Виктор. Вы можете запереть меня в башне. Вы можете сжечь меня на костре. Но вы не сможете заставить цифры лгать, — я развернула к нему гроссбух. — Посмотрите сюда.

​Я ткнула пальцем в строчку с "лесом".

— Вот здесь. Закупка дров. Стоимость завышена на 40%. Томас, ваш истопник, получает труху, а не сухостой, потому что кто-то присваивает лучшие поленья и продает их на сторону.

​— Это логистические расходы!

​— Нет, — я провела пальцем по итоговой сумме. — Это пять тысяч золотых марок, которые Генерал Алан с Интендантом Бруно украли у вас за последние три месяца. Они воруют вашу армию, Виктор. Они воруют ваше будущее.

​Наступила тишина. В кабинете было слышно только наше тяжелое дыхание и треск моей горящей свечи в ушах.

​Виктор смотрел на угольные пометки, потом на меня. Он не мог понять, как эта старая, больная женщина, которую он презирал, могла за полчаса найти то, что его армейская хватка не могла найти два года.

​— Вы... вы лжете, — прошипел он. — Это невозможно. Генерал Алан — мой друг! Мой боевой товарищ!

​— Друзья не воруют, Виктор. Они не распродают гарнизон, чтобы нажиться, — я знала, что это ударит его сильнее, чем цифры.

​Медленно отошла от стола. Моя миссия выполнена. Улики предъявлены.

​— Я больше не буду вас отвлекать, милорд. Но у вас два варианта. Первый: вы сжигаете меня как ведьму, и Генерал Алан продолжает вас грабить до нитки. Второй: вы проверяете мои расчеты и спасаете свой замок.

​Подошла к двери.

​— Если вы выберете второй вариант, — я обернулась. — Мне нужно немного денег. На воск и льняное масло. Для нужд моей... лаборатории.

​Он молчал. Стоял, как каменная статуя, с лицом, перекошенным от ярости и сомнения.

​— Я жду вашего решения. И, пожалуйста, зажгите огонь в этом кабинете. В нем невыносимо холодно.

​Вышла, оставив его одного посреди пыли, гнева и пяти тысяч украденных марок. Гроссбух с моими угольными пометками лежал между ними как поле битвы.

Дверь кабинета Виктора захлопнулась, оставляя его одного с его гневными мыслями и моими расчетами.

​Я стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала себя так, словно меня только что вытащили из-под завалов. Адреналин от схватки выветрился мгновенно, и в теле наступила пустота.

​Голова закружилась. Перед глазами заплясали черные точки, которые теперь уже не исчезали. В ушах звенело.

​А потом пришел голод.

​Он не был похож на легкое напоминание о скором обеде. Это был хищный, звериный голод. Желудок сжался в болезненный, судорожный узел, и я услышала громкий, унизительный урчащий звук, который, кажется, был слышен даже через толстые стены.

​Почувствовала слабость в коленях. Ноги превратились в вату. Я была как разряженная батарея. Мозг проработал на 200% в режиме экстренной проверки, и теперь требовал немедленной подзарядки.

​— Глюкоза, — прошептала я, стиснув зубы. — Мне нужен сахар. Или крахмал. Быстро.

​Я поняла, что если сейчас попытаюсь пойти в свою комнату, то просто упаду в обморок прямо на лестнице. А это будет худшим завершением триумфального аудита.

​Единственный источник пищи был внизу, в хозяйственном крыле. Там, где царствовала Мерца, которая теперь знала, что я иду за ней.

​Но выбора не было. Падать в голодный обморок было запрещено.

​Заставила себя оторваться от стены. Шла, придерживаясь за перила, избегая взгляда встреченных слуг. Я снова превратилась в «тень», но теперь это была тень, движимая инстинктом выживания, а не интригой.

​Добралась до первого этажа. Запах еды — все та же кислая капуста, смешанная с запахом горячего хлеба — ударил в нос, вызвав острый, почти болезненный приступ голода.

​Скользнула в боковой коридор, который вел мимо кухни к общим кладовым. Мне нужен был не обед (до него было еще далеко), а перекус. Что-то, что можно съесть быстро и не привлечь внимания.

​Наткнулась на техническую дверь, которая, судя по всему, вела в хлебопекарню. Из-под нее валил густой, теплый пар, и пахло свежим, хоть и кислым, хлебом.

​Приоткрыла дверь.

​Пекарня была огромной, жарко натопленной, и в ней царил полумрак. Там, на столах, лежали огромные, остывающие караваи.

​Я протиснулась внутрь.

Повар, толстый мужчина с засаленным лицом, спал, уронив голову на скрещенные руки.

​«Идеально, — подумала я, облизывая пересохшие губы. — А вот и мой источник быстрых углеводов».

​Подошла к столу. Хлеб был огромным, круглым, с хрустящей коркой. Отщипнула от края кусок, размером с кулак. Хлеб был горячий и упругий.

​Тут же засунула его в рот.

Это было божественно. Мягкая, кислая мякоть. Она таяла во рту, и каждая клетка моего тела кричала: «Спасибо!». Я жевала быстро, почти глотая. Мне нужно было восполнить дефицит глюкозы до того, как меня найдут.

​Пока я жадно ела, я огляделась.

Рядом с печами стояла огромная деревянная квашня. В ней, прикрытая тряпкой, поднималась закваска. Источник того кислого запаха, который стоял в замке.

​«Она стоит прямо у печи, — отметила я, жуя. — Это неправильно. Тепло убивает не только вредные бактерии, но и нужные дрожжи. Отсюда и кислота, и плохая подъемная сила».

​Профессиональный ум снова включился, даже несмотря на голод. Но сейчас — главное съесть.

​Съела еще один кусок.

Почувствовала, как возвращаются силы. Дрожь в руках утихла. Дыхание стало глубже.

​Спрятала оставшийся кусок хлеба в рукав (уж теперь-то я использовала все возможности своего платья) и тихо, как тень, выскользнула из пекарни.

​Направлялась обратно в свою башню.

Но теперь я шла не как загнанный зверь, а как стратег, получивший подкрепление. Я знала, что у меня есть несколько часов тишины. Виктор будет размышлять. Бруно будет паниковать. Мерца будет ждать ловушки.

​Мне нужно использовать это время, чтобы закрепить свой успех.

• ​Укрепить верность Томаса и Эльзы.

• ​Найти базу для косметики (воск/масло).

• ​И, главное, разработать схему для активации магии роста (чтобы микрозелень росла быстрее, чем они успеют меня поймать).

​Теперь, когда желудок перестал кричать, я могла снова думать о своем Неисчислимом Богатстве.

Вернулась в свои покои, чувствуя себя уже не на грани обморока, а просто на грани нервного истощения. Хлеб, спрятанный в рукаве, я доела, запив холодной водой из кувшина. Углеводы дали мне короткую передышку, но впереди была война, а не чаепитие.

​Свои соратники. Их было двое: Томас и Эльза.

Томас был слишком прост, чтобы быть шпионом. Он мог махать топором и топить камин, и это уже было немало. А вот Эльза… Эльза — это глаза, уши и руки на кухне, в самом логове Мерцы.

Я села за стол и глубоко вдохнула. Напрямую спросить, как украсть воск, было глупо. Нужно было действовать тоньше, через общие интересы.

​Вызвала Эльзу. Она пришла почти мгновенно, сжимая руки. Видимо, новость о моей стычке с Интендантом Бруно уже облетела замок.

​— Миледи?

​— Садись, Эльза, — я указала на единственный стул. — Не стой над душой.

​Эльза несмело опустилась на краешек.

​— Я сегодня проводила аудит, — начала я, глядя ей в глаза. — И обнаружила, что в этом замке воруют. Много и нагло.

​На лице Эльзы не дрогнул ни один мускул. Отличный покерфейс.

​— Меня интересует не только золото, но и ресурсы. Например, судя по документам, у нас в кладовых есть тонны пчелиного воска и льняного масла. Они закуплены для производства свечей и пропитки кожи. Но я не вижу такого количества ни свечей, ни пропитки.

​Я наклонилась к ней.

​— Когда ты вчера мазала руки кремом, который я тебе дала, тебе понравилось?

​Глаза Эльзы загорелись.

— О, миледи, это чудо. Руки мягкие, как у ребенка. Боль прошла почти сразу!

​— Отлично, — я кивнула, как довольный инвестор. — Чтобы сделать крем для тебя, для Томаса и для других слуг — и, да, для меня самой — мне нужна хорошая основа. Жир прогорклый, он годится только для самых грубых работ. А воск и масло — это идеальная база.

​Я говорила четко, как на деловой встрече, обходя тему воровства, но намекая на нее.

​— Мне нужно начать производство. Для этого нужны ингредиенты. Воск и масло, которые по бумагам лежат в кладовой, а на деле — ушли на рынок.

​Эльза опустила глаза.

— Миледи, Мерца… она продает все, что может. Ей помогает интендант, они работают вместе. Она даже лучшие куски мяса с кухни уносит. А воск и масло списывают, как негодное. Нам выдают самые дешевые свечи.

​— Я понимаю, — жестко прервала я. — Я не спрашиваю, кто ворует. Я спрашиваю, как мне получить то, что по праву принадлежит этому замку, чтобы помочь людям, работающим в нем.

​Подошла к ней и положила руку ей на плечо.

​— Эльза, ты знаешь, что я могу сделать. Я могу сделать так, чтобы твои руки никогда больше не болели. Чтобы кожа твоей матери стала мягче. Чтобы жизнь здесь стала чуть-чуть лучше. Но для этого мне нужны инструменты. Воск и масло — это мои инструменты. Я не могу попросить их у Мерцы.

​— Вы хотите, чтобы я…

​— Я хочу, чтобы ты принесла мне из кладовой немного воска и масла. Столько, сколько нужно, чтобы не было заметно. А я сделаю для тебя такой крем, который не купишь и за золото.

​Это была не просто взятка. Это было предложение о партнерстве и защите.

​Эльза посмотрела на меня, потом на свою ладонь, которую она непроизвольно поглаживала. Магия и выгода победили страх.

​— Я сделаю это сегодня вечером, миледи, — голос её был едва слышен. — Когда Мерца уйдет считать свои барыши. Я принесу вам воск и масло. И, миледи... там еще лежит тонкий белый лен. Много.

​— Тонкий лен, — повторила я, улыбнувшись впервые за день. — Для перевязочных материалов, да?

​— Да. Но его никогда не используют. Он нужен для... шитья...

​— Отлично, — я обошла стол. — Воск, масло и лен. Вот это уже похоже на полноценное снабжение. Действуй, Эльза. Будь осторожна. А теперь иди. Мне нужно кое-что почитать.

​Когда дверь за Эльзой закрылась, я снова ощутила прилив сил.

Я только что создала свою первую сеть поставок и нашла источник финансирования для своего бизнеса — ворованное сырье.

​Но прежде чем приступать к алхимии, нужно было выполнить самую важную часть плана: активация магии роста.

Мне нужно, чтобы мои магические семена превратились в полноценный урожай за одну ночь.

Подошла к подоконнику, где стоял горшок с луком. Он был холоден. Луковица, погруженная в воду с золой, молчала.

Две недели — слишком долго. Две недели — это риск, что Виктор успеет разориться, а Мерца — отравить меня.

​Достала из сундука свой единственный учебник — тетрадь прежней Матильды. На этот раз я не просто листала ее в панике. Я изучала ее.

​Нашла ту самую формулу, которая дала мне нарцисс и пион. Она была подписана: «Цветущий Крючок».

​— Крючок... для жизни, — прошептала я, водя пальцем по неряшливым символам.

​Прежняя Матильда использовала эту формулу, чтобы заставить цвести какой-то сорняк для зелья. Но ее метод был хаотичен: кровь, лунный свет, чтение заклинаний задом наперед.

​Взяла в руки кусок угля и начала переписывать. "Цветущий Крючок" (Формула Роста).

• ​1. Источник Энергии: Кровь/Воля (установлено).

• ​2. Катализатор: Сильное, чистое желание (установлено: не холод, а жизнь/цветение).

• ​3. Направление (Вектор): Схема круга (установлено).

• ​4. Объект: Растение.

​Я поняла, почему магия срабатывала так нелепо (то метла, то сухая ветка). Вектор был слишком общим. Энергия попадала в самый сильный, но самый бесполезный органический объект поблизости.

​— Если я хочу, чтобы рос лук, — сказала я вслух, — я должна направить энергию только в лук. Убрать все лишнее.

​Нарисовала на чистом листе новую схему. Простую, как детскую считалку. В центре — стилизованный рисунок луковицы. От нее исходили стрелки, а вокруг — защитный контур, который должен был блокировать энергию для всех других объектов (метла, платье, мои суставы).

​Уколола палец. Прижала его к центру схемы.

​Я не думала о цветах. Я не думала о красоте. Я думала о витаминах. О зеленом пере в салате. О фолиевой кислоте и микроэлементах. О том, как эта зелень даст мне силы, чтобы не уставать.

​— Расти, — прошептала я, сосредоточив всю свою волю на схеме. — Расти! Срочно! Мне нужны питательные вещества!

​В ушах снова тонко зазвенело. Я почувствовала знакомую, тянущую боль. Словно из меня вытянули сто граммов калорий. Но на этот раз это было контролируемо. Я сама нажала кнопку «Стоп», когда почувствовала границу.

​Открыла глаза и отдернула руку.

На луковице в горшке ничего не изменилось.

Но на тарелке с мокрыми зернами...

​Я наклонилась.

Там, где полчаса назад была только одна проклюнувшаяся горошина, теперь набухли, лопнули и выпустили белые хвостики почти все зерна. Под влажной тряпкой овес буквально за ночь увеличился в размерах вдвое.

Они были готовы к следующему этапу.

​— Успех, — выдохнула я. — КПД — низкий. Расход энергии — огромный. Но — управляемость — 80%.

Ждала Эльзу, сидя у камина и гипнотизируя взглядом огонь.

​День высосал из меня все силы. Аудит, скандал с Интендантом, магический эксперимент с луком... Мое старое тело, хоть и подстегнутое адреналином, требовало расплаты.

Спина снова начала ныть, глаза слезились.

Но спать было нельзя. Сегодня открывается моя подпольная лаборатория.

​В дверь поскреблись. Тихо-тихо, как мышь.

Я открыла засов.

​На пороге стояла Эльза. Она была бледна, но глаза горели азартом соучастницы. Под широким передником у неё что-то топорщилось.

​— Миледи... — выдохнула она, проскальзывая в комнату и тут же прижимаясь спиной к двери, словно за ней гналась сама Мерца. — Принесла.

​Она выложила добычу на стол.

Это было великолепно.

​Во-первых, воск. Огромный, желтый кусок, пахнущий медом и летом. Настоящий, неочищенный пчелиный воск.

Во-вторых, глиняная бутыль, заткнутая пробкой. Я выдернула пробку и понюхала.

— Льняное масло, — констатировала я. — Холодный отжим. Золото, а не масло. И они тратят это на смазку колес?! Варвары.

​И, наконец, ткань.

Эльза развернула сверток. Это был тончайший, отбеленный лен. Мягкий, прохладный на ощупь. Не та дерюга, из которой сшиты мои простыни, а ткань, достойная королей. Или перевязки раненых офицеров.

​— Вы чудо, Эльза, — сказала я искренне. — Это именно то, что нужно.

​Служанка зарделась.

— Мерца храпит у себя, даже не слышала, как я ключи стащила. Миледи... а тот крем... для лица... вы правда сделаете?

​Я посмотрела на её обветренное лицо.

— Я сделаю лучше. Я сделаю "Золотой Эликсир". Но мне нужна твоя помощь. Нужно следить за огнем.

​Мы работали в тишине, нарушаемой только треском дров.

Я чувствовала себя фармацевтом, смешивающим лекарство от старости.

​У меня не было водяной бани, поэтому пришлось импровизировать: маленькую миску (из-под той самой капусты, тщательно отмытую кипятком) я поставила в большую кастрюлю с водой, которую мы нагрели на камине.

• ​Фаза А: Жирная. Я накрошила ножом воск в миску. Добавила льняное масло. Пропорции определяла на глаз — примерно 1 к 4. Воск плавился медленно, превращаясь в золотистую, густую жидкость.

• ​Фаза Б: Водная. Розовой воды у меня не было. Но у меня была вода, в которой я заваривала остатки сушеной мяты из аптечки (для тонуса).

​Когда обе фазы достигли одной температуры, я начала смешивать.

Венчика не было. Я использовала две чистые деревянные палочки.

— Мешай, Эльза, — скомандовала я. — Быстро и в одну сторону. Эмульсия не должна расслоиться.

​Эльза старательно взбивала смесь, высунув кончик языка от усердия. Жидкость на глазах белела, густела, превращаясь в плотный, желтовато-кремовый крем.

​— А теперь — секретный ингредиент, — прошептала я.

​Достала остатки того самого нарцисса (лепестки я уже использовала для мази рук, но остались стебель и сердцевина, полные сока). Раздавила их в ступке и добавила кашицу в крем.

И, конечно, магия.

​Поднесла руки к миске. Уколола палец (левая рука уже выглядела как у наркомана, но цель оправдывала средства). Капля крови упала в крем.

​— Vis Vitalis, — прошептала я, закрывая глаза.

​Я представила сияние. Не просто свет. А то внутреннее свечение здоровой, молодой кожи, которого мне так не хватало. Эффект "блюра", фотошопа в реальной жизни. Гладкость. Упругость.

Я вливала в этот крем свое отчаянное желание быть красивой. 

Крем в миске на секунду вспыхнул мягким, золотым светом. Текстура стала глянцевой, однородной. Запах льняного масла исчез, сменившись тонким, свежим ароматом весеннего луга.

​— Готово, — выдохнула я, отирая пот со лба.

​Мы разлили "Золотой Эликсир" по маленьким баночкам. Получилось три штуки.

​— Одну тебе, — я протянула баночку Эльзе. — Мажь лицо и шею на ночь. И никому не давай. Это слишком дорогой продукт.

​Эльза прижала банку к груди, глядя на меня как на богиню.

— Спасибо, миледи! Я... я вам завтра еще и сыра принесу! Ганс обещал головку отложить, пока Мерца не видит!

​— Сыр — это прекрасно, — улыбнулась я. — Кальций. Иди, Эльза. И спи спокойно.

​Когда она ушла, я осталась одна со своим сокровищем.

Умылась теплой водой. А потом зачерпнула пальцем крем.

Он был густым, маслянистым, но таял от тепла кожи.

​Наносила его на лицо медленными, массажными движениями. От центра к периферии. Вверх, к вискам.

— Подтягиваем овал. Разглаживаем носогубку. Убираем "гусиные лапки".

​Кожа пила его с жадностью пустыни, на которую пролился дождь. Ощущение стянутости исчезло мгновенно. Лицо стало мягким, напитанным.

Я намазала шею. Декольте (где кожа была особенно дряблой). Руки.

​Легла в постель, благоухая медом и нарциссами. Лен, который принесла Эльза, я постелила поверх грубой простыни под голову. Щека коснулась мягкой, прохладной ткани.

​Впервые за два дня я засыпала не как загнанная лошадь, а как женщина. Ухоженная. В тепле. С запасом еды (сыр в перспективе!) и планом победы.

​«Завтра Виктор придет, — подумала я, проваливаясь в сон. — Он проверит цифры. И ему придется признать, что я права. А я встречу его не серым лицом зомби, а сиянием "Золотого Эликсира"».

​Утро наступило резко.

Меня разбудил не луч солнца и не голод.

Меня разбудил звук трубы во дворе. Тревожный, резкий сигнал сбора.

​Села на кровати. Сердце тут же забилось быстрее.

— Что случилось? Нападение?

​Быстро ощупала лицо. Кожа была мягкой, бархатистой. Отеков не было. Я чувствовала себя... крепче. Спина разогнулась легко.

Я бросилась к окну.

​Во дворе царила суматоха. Солдаты выстраивались в шеренги.

Но это был не боевой сбор. Это был смотр.

Посреди плаца, на вороном коне, возвышался Виктор. А рядом с ним, на белом, холеном жеребце, сидел еще один всадник. Мужчина в блестящих латах, с пышным плюмажем на шлеме.

​Я прищурилась.

Даже отсюда, с высоты башни, я видела, как он уверен в себе. Как вальяжно он сидит в седле.

Генерал Алан.

​— Явился, — прошипела я. — Главный казнокрад королевства.

​Виктор что-то говорил ему. Алан смеялся. Он похлопал Виктора по плечу — покровительственно, как старший брат неразумного младшего. Виктор не смеялся. Он был напряжен, как струна.

​Вдруг Виктор поднял голову.

Он посмотрел прямо на мое окно.

Наши взгляды встретились через расстояние, холод и стекло.

Он знал, что я смотрю.

И я знала, что он проверил цифры.

​Он отвернулся и резким жестом отдал команду. Солдаты начали маршировать. Это была демонстрация силы. Для Алана? Или для меня?

​Я отошла от окна.

— Ну что ж, — сказала я своему отражению (которое сегодня выглядело определенно свежее). — Аудит закончен. Начинается политика.

​Надела свое бордовое платье. Причесалась, используя каплю масла для кончиков волос.

В дверь постучали.

Не Эльза.

Тяжелый, мужской стук.

​Я открыла.

На пороге стоял молодой лейтенант. Он был бледен и явно нервничал.

​— Леди Матильда, — он поклонился, стараясь не смотреть мне в глаза (боялся ведьмы?). — Лорд Сторм просит вас спуститься в Малый зал. Немедленно.

​— Просит или приказывает? — уточнила я спокойно.

​— Он... ожидает вас, миледи. Там... там Генерал Алан. Они обсуждают поставки. Лорд сказал, что ваше присутствие необходимо.

​Я усмехнулась.

Ага. Виктор решил устроить очную ставку. Он бросает меня, "сумасшедшую старуху", под танки Генерала, чтобы посмотреть, кто кого переедет. Он все еще не верит мне до конца. Или боится верить.

​— Передайте Лорду, что я спущусь, как только закончу свой утренний туалет, — сказала я ледяным тоном. — Леди не бегают по свистку.

​Я закрыла дверь перед носом офицера.

Мне нужно было пять минут. Чтобы собраться. Чтобы нацепить свою броню из сарказма и компетентности.

​Подошла к столу. Взяла гроссбух, который "забыла" вернуть (точнее, прихватила с собой вчера).

Это мое оружие.

​— Ну, Алан, — прошептала я. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я спрошу тебя про золотой овес.

​Я вышла из комнаты.

На этот раз я не хромала. Я шла медленно, но плавно. Магия, крем и злость делали свое дело.

Я шла на войну.