Сводные. Нарушая границы

Ганс Щульц.
Мюнхенский университет.
Поздняя осень.

Ещё один дебильный поступок был засчитан в мою копилку практически автоматом. Я уже сбился со счету, сколько раз совершал подобные действия, но, по навязанному мнению общества, в любом из таких происшествий я нарекался как Scheisskerl (м*дак).

— Ну и короче, бам-бац, сделал подсечку, и тот новенький чувак как забьет гол!

Джаред в очередной раз описывал мне захватывающий, по его словам, эпизод из недавнего футбольного матча в любительской лиге. Мы сидели в столовой Мюнхенского университета на обеде, прилипая репейником к общей массе студентов, что пытались друг друга перекричать.

Я вытянул затекшую правую ногу и, облокотившись локтями на край стола, почувствовал облегчение, когда боль в колене утихла.

Буквально в следующую секунду кто-то цепнулся мыском своих сапог о мою лодыжку и с треском шлепнулся на пол. Поднос с едой разлетелся по белому кафелю, половина студентов уже с любопытством рассматривала источник такого шума, и мне не пришлось долго гадать, кто только что ударил лицо в грязь.

Это была Мария-Луиза Шульц.

Моя сводная сестра.

— Ах ты мерзкий говнюк! — прошипела сводная, смотря на меня озлобленным взглядом.

Её ругательства были беспочвенны, впрочем, как и всегда.

С самого детства мы с ней не могли найти общий язык. Это началось с того момента, как она впервые переступила порог нашего дома. С тех пор прошло девятнадцать лет, но наша неприязнь никуда не исчезла. Причина этой взаимной ненависти всегда была очевидна: обычная детская ревность, которая со временем превратилась в привычку.

Я уже было потянулся, чтобы помочь ей встать, но тут же рядом оказались её друзья: Лия, Теодор и Финн. Мне пришлось сделать вид, что не собирался ей помогать, и просто заерзал на стуле.

— Смотри под ноги, — прорычал ей в ответ.

Выбор у меня был невелик: если я начну оправдываться, то никто не поверит. От Ганса Шульца можно ожидать исключительно мерзких поступков, и ни единого слова раскаяния после…

Как же они меня все задолбали!

— Нечего тут ноги расставлять, идиот! Ты что, не заметил, что я иду? — с особой ненавистью процедила сводная, сощурив зелёные глаза.

Финн помог ей подняться, и, когда Мария-Луиза внимательно осмотрела себя, с её губ сорвался сердитый стон разочарования.

— Ты только посмотри что ты натворил!

Лу была блестящей актрисой капризов и разыгрывания ненужных сцен, уж я-то был свидетелем тысячи таких представлений.

— Ты сама виновата, что не смотрела под ноги, — мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы моя интонация прозвучала безразличной к ситуации.

— Скотина! — возмутилась Лу и, взяв с моего подноса тарелку с недоеденным пюре, со всего маху влепила им мне по лицу.

На мгновение я замер, не в силах пошевелиться. Пюре скатилось по моему лицу и упало на темные джинсы. Ярость закипала в крови, подталкивая к тому, чтобы разрушить эту столовую до основания. Я даже сжал кулаки под столом, почувствовав, как напрягаются мышцы на руках.

Резко поднявшись из-за стола, я навис над Марией-Луизой, грозно глядя в её дерзкие зелёные глаза, полные уверенности в себе.

Сводная злилась, пыталась вывести меня из себя, но, я лишь беззвучно наклонился ниже, чтобы та почувствовала страх на кончике языка, прищурился и тихо прошептал:

— Жить надоело, а?

— Пошел ты, — прошипела сводная и, толкнув меня в грудь, с гордостью стала отдаляться от меня дальше, идя по столовой, прихвати с собой свою компашку.

Шоу получилось триумфальным, не хватало только закадрового голоса, который сообщил бы, что Мария-Луиза Шульц выиграла этот батл, и бурных аплодисментов зрителей. Хотя вместо последнего по столовой пронеслась волна уморительного смеха.

— Рот завалил, — указал я пальцем на хилого парня, который снимал меня на видео. — Иначе твой нос превратится в пюре!

Незнакомый студент резко замолчал и убрал телефон, притихнув за столом.

Забрав свои вещи, я отправился в противоположную сторону, пробираясь через толпу зевак, которые так и норовили запечатлеть меня на видео. По пути к выходу мне даже пришлось выбить телефон из рук у одного из них.

— Эй, Ганс! — торопился за мной Джаред, размахивая руками.

В туалете пришлось умыться и очистить джинсы от остатков пюре, которые уже въелись в ткань. Джаред стоял рядом, облокотившись на дверной косяк, и внимательно наблюдал за тем, как я застирываю край флисовой рубашки.

— Ну она и сучка, — промямлил он.

Он не знал, что она моя сводная. Практически никто об этом не знал, кроме парочки человек, в числе которых был Финн, Тео и Лия.

Мы скрывали от окружающих, что приходимся друг другу сводными, потому что ещё в детстве договорились о трех правилах:

Первое правило: никогда не разговаривать друг с другом в стенах школы и университета без необходимости.

Второе правило: домой возвращайтесь по отдельности и ни в коем случае не выходите на остановке рядом с домом.

Третье правило: когда кто-то спрашивал, почему у нас одинаковые фамилии, мы отвечали, что являемся дальними родственниками.

Настолько дальние, что ненавидим друг друга. И это срабатывало.

— Почему ты не ответил ей тем же?

— Я не полнейший Scheisskerl, чтобы так поступать.

Выжав флисовую рубашку в раковине, я поправил ее на себе.

— Ой, да когда тебя это останавливало?

Мы с Джаредом познакомились в сложный период, когда все остальные от меня отвернулись. Он был как преданный пёс, стараясь стать мне другом, и у него это получилось. Вот только я не мог похвалиться такой же дружественной преданностью и ему.

Иногда он вызывал у меня раздражение, а его любовные похождения могли бы стать основой для нескольких успешных эротических романов, которые явно бы стали бестселлерами в Германии. Мне не нравилось вечно слушать его повторяющиеся истории, но и отказываться от него для меня значило, что я просто останусь один.

Меня беспокоило это одиночество, оно выбивало меня из колеи. Поэтому в жизни мне приходилось мириться с некоторыми вещами незамедлительно.

— У меня и так выдался не слишком удачный год, — прошипел я, оглядывая себя в зеркале. Короткая стрижка под «ежик», серые печальные глаза, ровный нос и слегка квадратное лицо. На скуле засохла картофельная крошка, которую я поспешил смахнуть. — Мне еще не хватало истерик этой чокнутой!

— Да брось, чувак, — протяжно произнес последнее слово Джаред. — Устроил бы ей взбучку.

— Я не трогаю девушек.

Фраза вырвалась у меня сгоряча, как будто я защищался. Друг лишь пожал плечами, словно не хотел со мной спорить.

Со сводной мы учились на одной кафедре, просто в разных группах. И я был на грани отчисления из-за плохой успеваемости.

Иногда у нас были спаренные уроки, и тогда приходилось сдерживать язык за зубами, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее сводной, которая то и дело старалась вывести меня на эмоции.

Иногда мне казалось, что это для неё игра — посмотреть, насколько хватит моего терпения сегодня и как далеко она сможет зайти в своих насмешках.

Оставшаяся пара была физкультурой, которая быстро прошла из-за футболки, в который мы играли. Время пролетело незаметно, и, быстро переодевшись, я направилась на выход. Джареда вызвали к ректору, поэтому я не стал его ждать, потому что через два часа у меня начиналась смена в шиномонтаже, где я подрабатывал, чтобы оплачивать съемную хату.

Забросил вещи на заднее сиденье, уселся, включил оглушительно-дробильную музыку и тронулся с места так резко, что от шин полетели искры и дым. До своей хаты я добрался быстро, принял душ и перекусив, начал собираться на работу.

И здесь меня не взлюбили. Шеф говорил, что я слишком мясистый для такой работы и не смогу нормально передвигаться по шиномонтажу. Пришлось доказывать и ему, что я чего-то стою в жизни. Ему было удобно платить мне не полную ставку, а мне было удобно работать по вечерам. У нас была отличная взаимовыгода, которая нравилась нам обоим.

Когда я был на полпути к шиномонтажу, то в кармане брюк зазвенел телефон. На экране высвечивалось: Мария-Луиза.

Отвечать не торопился. Она слишком редко звонила мне, лишь тогда, когда была в беде и подвезти ее домой. Ей было выгодно держать меня на расстоянии вытянутой руки, а я ничего не мог с собой поделать, потому что обещал отцу принять их в семью.

Я-то их принял, а они меня выгнали.

Я не поднял трубку, поворачивая на повороте. Какой-то идиот развернулся передо мной, куда-то торопясь на своей раздолбанной легковой машине, что я ему даже посигналил.

Сводная вновь позвонила. Она звонила долго, настойчиво и упорно. В моей душе поселилась тревога, которая эхом отдавалась в ушах. Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, мне пришлось ответить на звонок:

— Что тебе нужно? — прошипел я в трубку, а после меня чуть ли не парализовало. Сводная плакала в трубку. И это явно были не наигранные слезы.

— Лу? — переспросил я .

— Ганс, — тихо промямлила она сквозь слезы. — Приезжай домой.

— Что случилось? — сердце замерло в груди, пропустив удар.

— Твой отец скончался.

Я резко затормозил, вжав педаль в пол. Вокруг всё ощущалось так, будто бы мой мир рухнул. Земля ушла из-под ног, не оставив мне никакого выбора.

Левая рука сильно сжала руль от накатывающей боли, которая ядовитой лавой расходилась по венам.

— Ганс… — выла в трубку Мария-Луиза, — приезжай быстрее… Приезжай, пожалуйста…

Ее голос был переполнен грустью и печалью. Это не было похоже на шутку. Она на такое не способна. Даже её эгоизм и самовлюбленность не могли бы стать причиной подобной идеи для розыгрыша

Скорее, такие шутки были бы уместны в моём исполнении, но не в исполнении Марии-Луизы.

Я слишком хорошо знаю Лу…

Кто-то сзади настойчиво сигналил, но все остальные звуки казались мне приглушёнными. Сделал глубокий вдох и ещё раз прокрутил в голове слова Лу, которые никак не хотел принимать. Я смотрел в одну точку, пытаясь собраться с мыслями, но не мог сосредоточиться ни на чём, кроме голоса Марии-Лу, которая всё ещё плакала в трубку.

— Эй, ты чего здесь встал? — Мужчина с явным раздражением стучал мне в стекло. — Ты мешаешь движению, эй!

— Я… — Слова застряли в горле. — Я скоро буду…

— Приезжай быстрее, Ганс… — всплакнула Мария-Лу, и мы разъединили звонок.

— Ты че, глухой что ли? — продолжал яростно стучать в окно мужик.

В ушах возник белый шум, который постепенно заглушал все звуки напрочь. В теле, словно пробуждающийся вулкан, нарастала и вибрировала тёмная пустота.

Дыхание сбилось из-за учащённого пульса, и, кажется, сердце вновь пропустило один удар.

Я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, а в душе поднимается что-то забытое и далёкое, чего я не испытывал уже давно.

— Я не буду плакать, — сказал я себе, мотнув головой и облизнув пересохшие губы. — Не буду.

Шумно вобрав воздух носом, посмотрел на мужика, который, как обезьяна, прыгал около моего коня и грозился, что обязательно пожалуется на меня куда-то там.

Но мне было по барабану.

Показав ему средний палец со злостью на лице, я переключил передачу и стартанул с места до ближайшего разворота, где резко, нарушая все дозволенные правила и собирая все штрафы по камерам, развернулся, не пропуская других машин, и погнал дальше.

К Марии-Луизе.

В свой дом, из которого меня когда-то выгнали.

Находясь в оглушительной абстракции, я даже не заметил, как быстро доехал до дома, резко затормозив на парковке. Хотя из Мюнхена в Штарнберг дорога занимала минут сорок, но кажется, я долетел за все двадцать минут.

Отстегнув ремень безопасности и практически пулей вылетев из машины, я со злостью хлопнул дверью. Около дома стояло несколько машин, мигая разноцветными огнями. Перед глазами всё расплывалось, но я старался сохранять спокойствие, не позволяя панике и нарастающему горю овладеть мной.

Полицейская машина, машина скорой помощи и… машина для труповозки.

Сердце вновь пропустило один удар, и ноги сами меня несли ко входу, где дверь была открыта настежь.

Даже не вспомню, когда в последний раз переступал порог этого дома. Всё пытался избежать своего присутствия там, где меня невзлюбили. Но не успел я дойти до порога, как из двери появились люди в белых халатах. Двое крупных мужчин, которые везли на транспортировочной тележке черный пакет, застегнутый до самого верха.

— Отойдите, пожалуйста, — воскликнул один из мужчин, и я машинально сделал шаг назад.

Как в замедленной съёмке, я наблюдал за тем, как безжизненное тело грузят в машину и с треском закрывают дверь. Всё происходящее казалось мне нереальным, словно это была чья-то злая шутка, слишком жестокий розыгрыш.

Я не верил. Не хотел поверить в это, пока знакомый голос не окликнул меня.

— Ганс?

Мария-Луиза стояла передо мной, обхватив себя руками. Ее тушь растеклась, образовывая черные дорожки на щеках. Сводная судорожно хватала ртом воздух, будто ей не хватало кислорода.

Голоса стали доноситься откуда-то из-под земли. Отдалялись и гудели так отдаленно, что улавливал я лишь бешеный стук своего сердца.

Мария-Луиза первой сделала шаг, оставив позади нашу ненависть. Просто кинулась ко мне, крепко обхватив меня за торс, что я машинально раскинул руки и с секунду не понимал, что делать дальше.

В любой другой ситуации мы бы обменялись любезностями с лёгким оттенком сарказма, но сейчас это было ни к чему. Горе, пришедшее в наш дом, было общим.

Я обняв сводную, прижав крепче к груди, а сорвавшийся робкий поцелуй в макушку, возможно, был лишним.

— Га-анс, — ревела Лу, произнося мое имя, хватая шумно воздух ртом. — Га-а-анс…

— Я рядом.

Слова застревали в горле, и с этим ничего нельзя было сделать.

Убаюкивая Лу, я старался абстрагироваться от разговоров, которые исходили от врачей и полиции. Я не хотел слышать то, что они обсуждали, даже краем уха. Сейчас было важно совсем другое…

— Его больше нет, — сквозь слезы бубнила сводная, а я просто слегка раскачивал её из стороны в сторону.

Держался из последних сил, чтобы не пустить слезу.

Старался до последнего скрывать в сердце боль, которая вот-вот проломит рёбра.

Когда я увидел Софию, что была моей мачехой, а для Лу — родной матерью, то сжал крепко губы в ниточку. София плакала. Её глаза стали красными, а в руках она держала платок. Мы встретились с ней взглядами, и я увидел, как она шёпотом произносит моё имя, шевеля губами.

— Пойдём в дом, — предложил сводной, и та согласилась.

Переступить порог дома было сложно. Я всем нутром не хотел этого делать, но мне пришлось.

Ради Лу. Ради Софии. Ради моего покойного отца.

Усадив Лу на диван, я дал ей бумажные платки, которые были на журнальном столике.

Когда полицейские закончили опрос Софии, она безмолвно позвала меня рукой к себе.

У меня и так были проблемы с полицией, я вечно влипал в какую-то дрянь с тех пор, как стал жить отдельно. И вроде бы должен был уже привыкнуть, но никак не получалось.

— Это Ганс Шульц. Родной сын Максимилиана Шульца… — со слезами представила меня София.

— Примите мои соболезнования, — произнёс мужчина в форме, на что я кротко кивнул головой.

— Какова причина смерти? — спросил я.

— Точно мы не знаем, — пожал плечами полицейский. — Медики заключили, что у вашего отца оторвался тромб. Смерть была быстрой, если вы хотите это знать.

Значит, не мучился. Но всё равно горькая новость била палкой по оголенным нервам.

— Спасибо, офицер.

— У меня есть парочка вопросов к вам, не против, если я их задам?

Ненавижу, когда полицейские задают такие вопросы.

— Конечно.

Стараюсь расслабиться, чтобы не показаться подозрительным. Черт знает, о чем он хочет меня спросить. А у меня дофигища того, что не стоило бы знать…

— Мне чисто для протокола, — достает планшет он и переворачивает листок, щелкая автоматической ручкой. — Ну знаете… Эти правила, — улыбнулся он мне, поправив фуражку.

— Конечно, — пробубнил я.

— Так-с… Начнем. Вы приходитесь покойному биологическим сыном?

— Да, конечно. Максимилиан Шульц — мой родной отец.

— Так, хорошо. Ваша биологическая мать умерла или отказалась от вас?

К горлу подпрыгнул ком огорчения. Я кинул взгляд на Софию, которая тактично отошла к Марии-Луизе, чтобы успокоить ее. Еще бы… Столько лет прошло, а она ни разу не заводила об этом разговор. Она не хочет знать, что случилось с моей родной матерью, потому что ей, видимо, стыдно.

— Сэр? — окликает меня полицейский. — Ваша биологическая мать умерла или отказалась от родительских прав?

— Моя мать отказалась от родительских прав, — наконец-то выдыхаю из себя. Ворошить старые раны мне не хотелось бы.

— Почему она отказалась и какие отношения у вас с Софией Шульц?

— Это обязательные вопросы, офицер? — с толикой грусти спрашиваю я.

— Да, сэр, — вздыхает офицер. — Мне тоже не нравится задавать такие вопросы, но, увы, протокол я должен сделать..

— Моя мать отказалась от меня, когда мне было три года.

Вспомнить то, что от меня отказалась родная мать, было сложно. Я старался забыть эту ситуацию, выбросить ее из памяти, как выбросили меня в детстве. Но никак не смог…

Потому что весь тот ужас, который я пережил тогда, был верхушкой айсберга, с пьедестала которого я быстро летел вниз.

— Хорошо. Получается, София Шульц — ваша мачеха?

— Да, моя мачеха. Где-то с пяти лет, а быть может и раньше.

— Какие у вас с ней отношения?

Я украдкой взглянул на Софию, которая успокаивала Марию-Луизу. Максимилиан заменил Лу настоящего отца, о котором она всегда мечтала. Её горе было обоснованным.

— А какие отношения бывают между мачехой и пасынком?

Офицер усмехнулся.

— Разные, сэр.

— Приемлемые. Я давно здесь не живу.

Офицер старательно записывал всё на бумагу.

— И как долго?

— Как достиг возраста совершеннолетия. Я живу в Мюнхене, учусь в Мюнхенском университете и подрабатываю в автомастерской.

Офицер всё записал.

— До того, как умер ваш отец, вы с ним виделись?

— Нет, — вздохнул я. — Мы не виделись пару месяцев.

— Вы знали, что у него проблемы с сердцем?

— Да. Мы только созванивались. Последний раз я набирал ему позавчера.

Офицер поставил точку и, закрыв планшет, грустно выдохнул.

— Сочувствую вашей утрате, сэр.

Я лишь кивнул головой.

Сунув руки в карманы брюк, я проводил взглядом офицера полиции. Мария-Луиза по-прежнему хныкала, но её обнимала за плечи София. Они с кем-то разговаривали, и я решил, что пока что сводная не нуждается в моей поддержке, быстрым шагом поднялся по лестнице на второй этаж.

Ноги сами несли меня в мою комнату. Дойдя до неё, я легонько толкнул дверь вперед, и та, осев на петлях, тихо заскрипела.

Всё было на своих местах: заправленная кровать, письменный стол, открытый шкаф с игрушками. Я провёл рукой по полке, где находились награды за первые места в футболе, когда я был ещё в младшей школе. Разные грамоты и медали.

Взял фотографию в рамке, стёр с неё пыль. На ней мы вместе с отцом стояли на бейсбольном поле. Кепка была мне велика, и я едва ли что-то видел из-под нее, а бита, которую держал в руках, перевешивала своим весом.

Внутри ощущается болезненный спазм, который пульсирует адской лавой по внутренностям. Сколько утекло времени?

Впервые за долгое время я пожалел, что не провёл с отцом больше времени. Не уделял ему внимания и совершенно не думал, что его жизнь вот так вот быстро оборвется.

— Ганс?

Я обернулся. В дверях стояла Мария-Луиза, обхватив себя руками. Я поджал губы и поставил фотографию на место.

— Мне так жаль…

Глубокий вдох и выдох.

— Мне тоже, Лу.

Сводная бросилась в мои объятия и вновь тихонько захныкала, когда я крепко обнял ту. Мы вновь так простояли какое-то время, пока оба не решили, что нужно спуститься и помочь Софии.

Я старался следовать всем указаниям Софии, несмотря на наши небольшие разногласия. Помочь вынести то, собрать это, перебрать это, пока Мария-Луиза пыталась сделать перекус. Но лично мне ни один кусок в горло не лез.

Просто не хотел, поэтому вежливо отказался.

Когда все дела, которые мы могли бы сделать сейчас, были сделаны, я ушел на задний дворик, уселся на ступеньки и затянулся сигаретой.

Воздух был тёплым и наполнялся ароматом приближающегося лета. Задний двор был усеян лепестками цветущей ранней яблони. На дереве все еще был разваленный детский домик, от которого мало что осталось внутри. А в детстве мы любили с Лу залезать в него и играть по ее правилам.

Я всегда уступал ей, несмотря на нашу ненависть.

Во всем.

Дверь на задний двор приоткрылась, и я почувствовал чье-то присутствие.

— Можно сесть?

Мария-Луиза нацепила сверху теплую кофту и переминалась с ноги на ногу.

— Да, — сказал я ей.

Лу уселась рядом. Усталость просматривалась в ее глазах.

— Спасибо, что приехал, — неожиданно произнесла она.

— Разве я мог иначе?

— Мы вроде бы как недолюбливаем друг друга.

Я усмехнулся.

— Вроде бы.

— Прости, если я была с тобой грубой, — сказала Лу.

— Просто забей.

— Нет, Ганс, — ее теплая ладонь легла мне на плечо. — Я правда хочу попросить у тебя прощения, что была грубой с тобой.

Лу была искренна в словах.

— И ты меня прости, — слабо улыбнулся я.

Я тоже был еще тем сорванцом, который отравлял жизнь Лу. Но сейчас мне меньше всего хотелось вспоминать старые обиды.

— А помнишь, как мы строили этот домик? — внезапно спросила Лу, отведя от меня взгляд.

— Угу, — промычал я, делая очередную затяжку.

— Как ты чуть ли не пробил себе палец гвоздем?

— Ну не пробил же!

Лу искренне засмеялась.

— Отец был горд за то, что ты сам построил этот домик.

— Не без твоей помощи, — напомнил я ей.

Это была правда. В профиль Лу улыбалась. Эта улыбка будто бы напоминала, что можно взять тайм-аут во вражде. На какую-то долю секунды отбросить в сторону все предубеждения и поговорить по душам.

— Я только разрушала всё, — грустно выдохнула Лу. С ее лица пропала мягкая улыбка.

— Неправда. Тебе до меня еще далеко.

Мы тихо засмеялись. Лёгкий ветерок, коснувшись наших лиц, принёс с собой тепло.

— А когда пришел Теодор, помнишь, как он чуть ли не подвернул ногу внутри?

— Это потому, что ты разбросала там свои куклы?

Мария-Луиза обернулась, и мы встретились взглядами.

— Ну ты и сам любил их потрепать за волосы!

— Это правда, — улыбнулся я ей и затушил бычок.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась София.

— Уже поздно, — выговорила она. София никогда не отличалась мягкостью, напротив, она была жесткой, рассудительной и немного озлобленной на весь мир. — Завтра тяжелый день.

Мы с Лу переглянулись.

— Я пойду.

Сводная хотела что-то сказать в противовес моим словам, но я быстро миновал мачеху и направился на выход. Лу побежала за мной.

На пороге она крепко обняла меня, как вдруг с ее уст сорвалось:

— Wir denken selten an das, was wir haben, aber immer an das, was uns fehlt (Мы редко думаем о том, что имеем, но всегда о том, чего нам не хватает).

Сводная была права, но я не стал ничего говорить. Просто поджал губы, слабо улыбаясь, и направился к своей тачке.

На сегодня, кажется, мне и без того хватило приключений.

Мюнхенский университет.

Поздняя осень.

— Ну как ты?

Лия крепко обняла меня за плечи, и мне захотелось расплакаться прямо в ее дружеское плечо.

— Разбито, Лэа, — ответила я.

Мне нравилось называть ее не Лия, а Лэа. Казалось, что такая интерпретация имени ей очень подходит.

— А что Ганс? Он приезжал?

— Да, — ответила я на выдохе. Ветер был злючий, колол раскаленные щеки и мне пришлось сильней укутаться в бомбер. — Я ему позвонила…

— И он приехал?

Вместо внятного ответа, я просто мотнула головой.

— Это же его настоящий отец, — промямлила я. — Это мне он был — лучшим отчимом…

Лия ничего не ответила, лишь крепко обняла меня за плечи.

— Сочувствую твоей утрате, Лу.

— Спасибо, — выпалила из себя.

Мы продолжили молча сидеть на лавочке, во внутреннем дворе Мюнхенского университета, наблюдая за кучными тучами, которые плыли по небу.

— Даже не представляю, как так быстро могла оборваться жизнь человека…

Мысли и впрямь у меня были депрессивными.

— Смерть никого не спрашивает, Лу, — с грустью в голосе произнесла Лия. — Эту утрату нужно принять и двигаться дальше.

— Но как? — тихо спросила я.

— Как-то…

Через какое-то мгновение к нам подошел Теодор и Финн. Теодор чмокнул Лию в щеку. Это был высокий и хорошо сложенный парень, со слегка кучерявыми темными волосами и невероятно голубыми глазами. Он был сводным братом Лии, и моим лучшим другом. А Финн…

— Эй, как ты? — спросил Финн у меня, присаживаясь рядом на скамейке.

— Держусь, — пробубнила себе под нос. Его крепкая рука легла на мои плечи, но почему-то я не почувствовала себя в безопасности. С Финном у нас было всё сложно — всегда. Мы то расходились, то вновь сходились.

Финн очень похож на Теодора и является вторым по популярности парнем в Мюнхенском университете. У него волосы цвета горячего шоколада, такие же глубокие и насыщенные карие глаза, ровный нос и тонкие губы.

— Alles wird gut (Всё будет хорошо), — прошептал он и поцеловал меня в макушку.

— Wahrscheinlich… (Наверное), — сорвалось с моих уст.

— Когда похороны? — спросил Теодор, крепко обнимая Лию за плечи двумя руками.

— В это воскресенье, — ответила я. — Пока не знаю время и место… Мы все в шоке.

— Понимаю, — твердо сказал Тео.

Впрочем, остаток времени мы просто просидели так: в тишине, утопая в мужских объятиях.

Когда большой перерыв закончился, у нас был спаренный урок с другими группами, отчего пришлось пройти в самую большую аудиторию университета. Когда я поднималась вместе с Лией, Теодором и Финном, закругляя нашу четверку, то увидела, что с другой стороны идет Ганс, прямо мне навстречу.

Мы всегда садились на разные места, когда были такие уроки. Никто не привязывался к какому-то одному, поэтому, найдя пять мест, мы уселись все в ряд: Лия, Теодор, Финн, я и… Ганс, который сел с краю.

Ганса никто не любил. Его презирали, поэтому для всех было удивительно, что Ганс подсел ко мне, ближе к преподавателю. Хотя Теодор, вроде бы, даже изредка с ним здоровался.

Они до сих пор не смогли забыть старые обиды.

И вообще, никто не верит, что они вновь станут друзьями.

У Финна, конечно, Теодор тоже на первом месте, но в последнее время, как в жизни Тео появилась сводная — Лия, Финн начал общаться с Маркусом более плотнее. Кажется, наша компания стала трещать по швам…

— Все в порядке? — переспросил Финн, видимо заметив грустное выражение моего лица.

— Да, все хорошо.

Финн одарил Ганса каким-то злобным взглядом, хотя они никогда не ссорились между собой. Задирали по-ребячески, прикалывались друг над другом, но какого-то конфликта между ними никогда не было.

Ганс даже выложил тетрадку и ручку на стол, что, несомненно, меня удивило. Я украдкой взглянула на сводного, задержала взгляд чуть дольше, чем должна была. Короткая стрижка, черная футболка и красно-белая рубашка, обтягивающие брюки с карманами, высокие ботинки и подтяжки, которые висели. Ганс любил такой стиль, сколько его помню. Всегда придерживался ему, всегда был верен своим принципам. Но что случилось теперь?

Когда в аудиторию зашел учитель, то все лениво с ним поздоровались. Я плохо слушала материал, который нам давали. Мои мысли были заняты другими делами и большим горем, что обрушилось на наши плечи. В этот момент, когда пришлось записывать в тетрадку очередную тему, Ганс незаметно протянул мне под партой записку.

Его рука дотронулась до талии, и я резко обернулась. В его большой ладони лежал свернутый клочок бумаги. Взяв из его руки клочок смятой бумаги, я развернула ее.

«Hey, wie geht es dir? (Ну как ты, держишься?)»

Я сглотнула горькую слюну и развернув бумажку написала ответ ниже:

«Bemühe mich. Und wie geht's dir?(Стараюсь. А ты как?)»

И передала записку Гансу. Соображать было тяжело, что уж там говорить о сосредоточенности на уроке.

«Ich habe nicht gut geschlafen, aber ich glaube, ich halte durch. (Плохо спал, но вроде бы держусь)»

Это было третье сообщение на клочке бумаги. Хоть за последнее время мы со сводным совершенно не имели общих тем для разговоров, то сейчас, как мне казалось, нам приходилось общаться из-за общего горя. Какими бы говнюками мы оба не были — мы оба нуждались в этом общении.

Прочитав его записку, я обернулась и слабо улыбнулась, сжимая в руке клочок бумаги. На этом наш едва ли милый разговор был закончен. Ганс слабо улыбнулся мне в ответ и отвел взгляд, сгорбившись и слушая учителя.

После пары, как только прозвенел звонок, Ганс пулей вылетел из аудитории. Я даже не успела сообразить, что его встревожило, пока клада в сумку тетрадку и учебник.

— Эй, Лу. Ты какая-то странная сегодня, — промурлыкал на ушко мне Финн.

— Я... Просто еще в шоке, — выдохнув, ответила я.

— Может быть, мне тебя отвезти домой?

— Ты хотел сказать, сопроводить меня домой на моей тачке?

Финн довольно ухмыльнулся.

— Ну, типа того...

Я просто поджала губы и стала выходить из рядов, чтобы ребята тоже смогли выйти.

— О чем переписывались с Гансом?

Вопрос от Финна прозвучал так, будто бы он ревнует меня к сводному.

— Он просто спросил, как я себя чувствую.

— Как благородно с его стороны! — фыркнул мой парень. Лия и Тео шли рядом за ручку и слушали нас.

— Он просто пытается быть вежливым. Не всё время же нам враждовать...

— Наверное, ему тоже тяжело? — спросила Лия, поправив высокий хвост.

— Да, — осознание того, что Гансу намного паршивей, чем мне, чувствовалось горечью на кончике языка. — Ему сложнее, чем мне.

— Ну, он еще хорошо держится, — вставил свои пять копеек Теодор.

— Не знаю, ребят. Я хочу меньше говорить на эту тему…

И до конца учебного дня мы больше не затрагивали ее.