Сводные. Против правил - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Бэта Джейн (самиздат)

Пахнет подгоревшим кофе, дешёвым виски и чем-то ещё, то ли плесенью, то ли старыми деньгами. Барная стойка потемнела от времени, на её полированной поверхности кольца от стаканов, словно годовщины чьих-то неудач. Я сижу, уткнувшись в полупустой бокал, в котором лёд уже сдался, превратившись в жалкие островки, плавающие в золотистой жиже.

- Ну что, признался? - Макс стучит костяшками пальцев по столу, его голос звучит как скрип несмазанной двери.

Я поднимаю глаза. Напротив его лицо, освещённое мерцающей неоновой вывеской. Синий свет скользит по скулам, делая его похожим на героя дешёвого нуара.

- Нет, - отвечаю я и снова смотрю в бокал. В нём отражается потрёпанный абажур, болтающийся над барной стойкой.

- Полгода, - он свистит сквозь зубы. - Полгода, а ты до сих пор крутишься как воришка в супермаркете. Я бы не смог.

Я сжимаю бокал так, что пальцы белеют.

- Я пытаюсь признаться. Но каждый раз, когда открываю рот, слова застревают где-то здесь, - и хлопаю себя по груди.

Бармен, здоровый детина с татуировкой паука на шее лениво протирает стакан. Его взгляд скользит по мне, будто оценивая, сколько я ещё продержусь.

- Теперь боюсь, что она всё поймёт неправильно, - выдавливаю я.

Макс наклоняется ближе, его дыхание пахнет мятной жвачкой и пивом.

- А ты не думал, что чем дольше врёшь, тем страшнее правда?

Я закрываю глаза. В голове её лицо, улыбка, то, как она поправляет волосы, когда нервничает.

- Ладно. - встаю и забираю телефон со стола. - Я расскажу ей все, сегодня - завтра. Самому уже тошно. Давай, бро! - жму руку другу и выхожу из бара.

Я прижался лбом к холодному стеклу витрины. Изнурительный свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака три фигуры. Лида в своей вечной униформе (которую я ненавидел) демонстрировала ткань, тонкие пальцы растягивали переливающийся шелк, и он струился между ними, как ртуть.

"Обратите внимание на драпировку," – читал я по губам. Ее профессиональная улыбка заставляла покупательницу, дородную даму в норковой накидке, невольно тянуться к ткани.

Таня-менеджер, вся в блестящих заколках и дешевом парфюме, лихо подхватила: "Этот оттенок специально создан для женщин вашего статуса". Ее хищный маникюр щелкнул по ценнику.

Ветер хлещет по лицу ледяными иглами, пробирается под воротник, заставляет съежиться. Я кутаюсь в куртку глубже, пряча нос в шарф, который пахнет Лидиными духами, сладковатой ванилью с едва уловимым оттенком чего-то теплого, домашнего.

Свет в магазине наконец-то гаснет, сначала громко щелкает замок, потом – шаги по плитке и вот она.

Лида выходит, как всегда, будто на улице не майская промозглость, а летний вечер. Короткая куртка (я сто раз говорил, что она не греет), тонкие джинсы, топик, из-под которого виднеется полоска кожи – бледной, чуть розовеющей от холода. Волосы, эти белые, непослушные кудри сразу подхватывает ветер. Они трепещут вокруг ее лица, как светлое облако.

- Темка! - голос звонкий, удивленный. Она щурится, потому что свет фонаря бьет прямо в глаза. - Ты чего тут?

Я подхожу ближе, наступаю на ее тень.

- Я же просил не работать допоздна. - говорю сквозь зубы, но не от злости, а потому что ветер лезет в рот. - Где шапка? Где нормальная куртка?

Она смеется, знакомый смех, легкий, чуть хрипловатый. Прямо сейчас он звучит как издевательство, потому что я уже вижу, как она завтра будет лежать с температурой, а я бегать по аптекам, ругаясь с фармацевтами.

- Пошли домой, я замерз уже, - бурчу я.

Лида ловит мою руку, цепляется, как всегда, не за ладонь, а за локоть, прижимается всем телом. Ее пальцы холодные, но она все равно умудряется согревать.

- Я к маме хотела сегодня, - говорит она, пока мы идем к остановке. - У нее что-то важное.

- Значит, провожу до мамы.

Автобус подъезжает как назло сразу, старый, потрепанный, с мутными стеклами. Мы заваливаемся внутрь, и тут же знакомый гул двигателя, скрип сидений. Лида прижимается к окну, я к ней.

- Дуреха, - целую ее в нос, который уже успел покраснеть от холода. - Чтоб сразу чай с лимоном выпила, поняла?

Она фыркает, но при этом пристраивается под мою руку так, чтобы я мог обнять ее плотнее. Ваниль, ее ваниль она везде: в волосах, на шее, даже на воротнике куртки.

- Ты такой злой сегодня, - говорит она, но пальцы ее уже запутались в моей куртке, будто ищут что-то. - Что-то случилось?

- Да нет, - вру. - Просто думал, сегодня поговорим. Давай завтра? У тебя же выходной.

- О чем поговорим? - Она откидывает голову назад, смотрит снизу вверх. Глаза серо-голубые, с этими яркими искорками.

- О нас.

- А что у нас не так?

- Все так. Просто завтра, ладно?

Прижимаю ее еще сильнее. Автобус трясет, за окном проплывают огни желтые, красные, размытые дождем.

Я прижимаю Лиду к себе, целую ее в макушку ее волосы пахнут яблочным шампунем и чем-то еще, что всегда напоминает мне о доме. Она смеется, вырывается и скрывается за дверью подъезда, оставив меня стоять под уличным фонарем, который уже начал мигать.

Жду еще минуту, вдруг она выглянет в окно, но нет только тень мелькает за занавеской третьего этажа. Разворачиваюсь и иду к дороге, подняв воротник.

Такси ловится сразу, черный Mercedes с затемненными стеклами. Водитель даже не спрашивает адрес, просто кивает, когда я говорю: "Коттеджный поселок "Золотые сосны".

Город проплывает за окном, сменяясь сначала спальными районами, потом промзоной, а затем высоким забором с колючей проволокой и камерами. Охранник на КПП пропускает без вопросов, стоит мне лишь открыть окно.

Дорога петляет между вековыми соснами, за которыми мелькают огни особняков. Я уже забыл, как здесь пахнет, не городской пылью и бензином, а хвоей и дорогим камнем.

Машина останавливается перед трехэтажным коттеджем в стиле модерн – стекло, бетон и панорамные окна, за которыми видна огромная люстра, как в каком-нибудь венском оперном театре.

Я выхожу. Под ногами хрустит белый гравий, а в воздухе тишина. Не та, что в городе, где всегда слышен гул машин, а настоящая, глубокая, нарушаемая только шелестом листьев.

Дверь открывает дворецкий, немолодой, в безупречном костюме.

- Макар Викторович, - кивает он. - Отец в кабинете.

Я прохожу через холл с мраморным полом и лестницей, которая кажется позаимствованной у какого-то королевского дворца. На стенах картины, которые отец покупал на аукционах, не потому что любит искусство, а потому что это "выгодное вложение".

Кабинет, дубовые панели, кожаные кресла, массивный стол из черного дерева. Отец сидит за ним, уткнувшись в документы, но поднимает голову, когда я вхожу. Я вошел, и он поднял на меня взгляд, такой же острый, как всегда, но сегодня в нем было что-то новое. Что-то, что заставило меня на секунду замереть на пороге.

- О! Макар! Привет! - Он отодвинул ноутбук, и я заметил, как его пальцы слегка дрожат. - Ты вроде сказал, не сможешь приехать.

- Планы поменялись. Как ты?

- Отлично.

И правда – отлично. Лицо будто посвежело, глаза блестят, даже морщин у висков меньше. Будто сбросил лет десять.

Я плюхнулся в кожаное кресло напротив, чувствуя, как холодная кожа прилипает к рубашке.

- Ты хотел меня видеть?

- Да. - Пальцы сплелись в замок, костяшки побелели. - Ты уже взрослый, я думаю, должен понять.

Взрослый? Ну да, двадцать два – не пятнадцать, но к чему это сейчас? Что-то в его тоне заставило меня напрячься.

- Пап, не томи, говори как есть. В бизнесе проблемы?

- Нет, все отлично.

- Тогда ты чего такой?

Он резко выдохнул, закрыл глаза, словно собираясь нырнуть в глубину, и выпалил:

- Я женюсь.

Тишина.

Я уставился на него, сначала не понимая, потом осознание ударило, как током.

- Серьезно, что ли?

- Да.

Мозг лихорадочно соображал. Отец. Женится. После двенадцати лет вдовства.

- О! Круто! Ты молодец! Я рад за тебя!

- Правда? - его голос дрогнул, а в глазах вспыхнула такая надежда, что мне стало почти неловко.

- Да, - я улыбнулся, и это не было ложью.

Он расслабился, расстегнул верхние пуговицы рубашки, будто сбросил невидимый галстук.

- Ух... А я боялся, что ты не так меня поймешь. - голос стал легче, почти мальчишеским. - Завтра хочу тебя с ней познакомить, она тебе понравится.

- Завтра?

- Да. - он улыбнулся, и я вдруг заметил, что у него появилась ямочка на щеке, которой раньше не было. - У нее дочь, так что у тебя будет сестра. Здорово, правда?

В его голосе звенела такая непривычная радость, что я автоматически выдавил:

- Здорово!

Хотя мысленно уже представлял, как какая-то малышка будет тырить мои наушники и лезть в комнату без спроса.

- Завтра в семь, в ресторане. Так что, пожалуйста, приди. Хорошо? Все же мы вас познакомить хотим.

- Ладно, приду. - я кивнул, потом сообразил. - А свадьба когда?

- Двадцать пятого июня.

Я замер.

- То есть... вы уже...

- Заявление подали сегодня утром.

Вот это да. Мой отец – человек, который три месяца выбирал новый автомобиль, решил все за неделю.

- Батя... - Я рассмеялся. - Ты жжешь!

В комнате тишина, а я в пятый раз подряд набираю номер Лиды, и снова – гудки. В голове уже рисуются дурацкие картины: а вдруг она не с мамой? Вдруг...

Я занята. Наконец приходит сообщение.

Я стискиваю зубы.

Чем?

Мне нужно маме помочь. У нее проблема.

Какая?

Я потом расскажу.

Пальцы сами сжимаются в кулаки.

Сегодня встретимся?

Нет.

"Класс", – бормочу я, швыряя телефон на кровать. Именно сегодня, когда я собрался с духом все ей выложить, она внезапно пропадает.

За стеной топот. Отец уже третий час носится по дому, как подросток перед первым свиданием.

- Макар! - его голос доносится из гардеробной. - Ты не видел мои черные запонки?

- Какие "черные"? - кричу в ответ. - У тебя их семь пар!

- Те, что с сапфирами!

Я закатываю глаза и иду помогать. Отец стоит перед зеркалом, красный, взъерошенный. На нем рубашка, которую он уже три раза менял.

- Ты чего так переживаешь? - не выдерживаю я.

Он оборачивается, и в его глазах – паника.

- Я сегодня первый раз увижу ее дочь. - Он проводит рукой по лицу. - Да и вообще... Хочу произвести хорошее впечатление.

Я фыркаю:

- Какое? Ты женишься на ее дочери или на матери?

- Ой, отстань. - Он машет рукой. - У нас есть успокоительное?

Смотрю на него и не верю своим глазам. Этот человек, который обычно холоден, как айсберг, сейчас дрожит, как первокурсник перед экзаменом.

Вечером мы наконец готовы, черный Maybach мягко катит по улицам.

– А я думал, мы заедем за невестой, – подкалываю я.

– Они еще собираются. Приедут позже.

– Это не та твоя секретарша, которую ты нанял пару месяцев назад? – прикидываю варианты.

– Нет! Ее зовут Света, она стоматолог. Помнишь, у меня тогда зуб разболелся?

Кивнул.

– Ну вот, она мне его лечила.

– Ого! – усмехаюсь. – Высокие у вас отношения. Зато теперь у нас будет семейный стоматолог.

Отец моргает:

– Да?

Смотрю на него и не узнаю. Где тот железный человек, который всегда держал все под контролем? Телефон вибрирует, открываю сообщения, Лида.

Ты как?

Отца выгуливаю. Скучаю. Когда освободишься?

Пока не знаю. Извини.

Глаза сами прилипают к последнему сообщению. Что-то не так. Она никогда так не пишет. Ревность – гадкая, едкая – заползает под кожу. Я же знаю, что рядом с ней никого нет. Я всех отвадил. Но почему-то камень на душе.

Машина останавливается у ресторана. Мы сидим у дальнего столика, затерянного в полумраке зала. Над нами – хрустальная люстра, чьи подвески дробят свет на тысячи мелких бликов, рассыпая их по стенам, обтянутым темно-бордовым бархатом. Где-то вдалеке, за тяжелыми портьерами, угадывается мерцание города, но здесь, внутри, время будто застыло.

Отец нервно постукивает пальцами по белоснежной скатерти, с вышитыми золотом инициалами ресторана. Его телефон уже третий раз падает на стол с глухим стуком.

– Давай вина закажем? – предлагаю я, чтобы разрядить обстановку.

– Давай.

Мой взгляд скользит по залу: высокие спинки кресел из темного дерева, хрустальные бокалы, сверкающие, как драгоценности, накрытые серебряными колпаками блюда на сервировочном столике. В воздухе – тонкий аромат трюфелей и чего-то сладковатого, возможно, свежеиспеченного бриоши.

Официант появляется бесшумно, словно вырастает из полумрака. Его черный смокинг идеально сидит, а голос звучит почти шепотом:

– Господа, что пожелаете?

– Бордо. – я называю год, и отец одобрительно кивает.

Пока официант исчезает в глубине зала, я замечаю детали: на стенах – подлинники импрессионистов в тяжелых рамах, на полу – персидские ковры, такие плотные, что в них тонут каблуки. Даже музыка здесь особенная – живое пианино где-то за колоннами, играющее что-то из Дебюсси, настолько тихо, что ноты едва долетают до нашего стола.

Отец снова хватает телефон, его лицо в свете экрана кажется бледным.

– Они задерживаются, – бормочет он.

Я откидываюсь на спинку кресла. Кожа холодная, чуть скрипит подо мной.

– Расслабься, – говорю я. – Она же не сбежит.

Я подносил бокал ко рту в очередной раз, когда движение у входа заставило меня отвлечься. Вино - насыщенное бордо с нотами чернослива - только коснулось губ, когда внезапный спазм сжал горло. К нашему столику шли две женщины.

Первая - высокая, подтянутая блондинка лет сорока в элегантном кремовом костюм. Ее короткая стрижка "пикси" подчеркивала изящную линию шеи, украшенную скромной жемчужной нитью. Но мой взгляд сразу перескочил на вторую фигуру.

Лида.

Моя Лида!

В розовом платье с открытыми плечами. Ее обычно растрепанные волосы были уложены в идеальные каскадные волны, падающие на плечи. На запястье блестел тонкий золотой браслет.

Стекло выскользнуло из пальцев, я поймал бокал в последний момент.

Не может быть...

Отец вскочил так резко, что его кресло с грохотом опрокинулось назад.

- Света! - его обычно бархатный баритон прозвучал неестественно высоко и громко.

Они приближались. Лида шла, держа мать под руку. Ее обычно уверенная походка была странно скованной. Когда наши взгляды встретились, время остановилось.

Ее глаза - те самые серо-голубые, в которые я готов был смотреть вечность - расширились, брови дрогнули. Розовые губы, подчеркнутые любимой мной помадой, слегка приоткрылись. Я видел, как ее горло сжалось в нервном глотке.

Отец уже обнимал Светлану, касаясь губами ее щеки. Потом повернулся к Лиде.

- Лидочка, наконец-то познакомились! - сказал отец.

Когда их руки соприкоснулись, Лида вздрогнула, будто от удара током. Ее пальцы едва ответили на рукопожатие, оставаясь ледяными и безжизненными. Она смотрела только на меня. В ее взгляде читался немой вопрос: "Ты... его сын?"

Я чувствовал, как капли пота стекают по спине. Ресторанное пианино вдруг заиграло "La Vie en Rose". Ирония момента заставила меня сжаться. Вся эта ситуация была похожа на плохую театральную постановку - только вот выйти из зала было невозможно.

Я чувствовал, как ледяная волна покатилась от затылка к пояснице, когда отец с гордостью произнес.
- Макар, знакомься, это Светлана! - его рука нежно коснулся плеча женщины в элегантном кремовом костюме, - А это её дочь Лида.

Губы внезапно стали ватными. Я видел, как Лида напряглась, её пальцы судорожно сжали клатч.

- Рад знакомству, - выдавил я, и мои слова повисли в воздухе.

- Очень рада, - ответила Лида.

Её голос звучал так неестественно, будто она репетировала эту фразу перед зеркалом. Она опустилась на стул напротив меня, и я заметил, как дрожат её ресницы.

- А я думала вашего сына зовут Артем. - сказала Лида.

- Почему? - удивился отец.

- Не знаю даже, - прошептала она, и эти три слова прозвучали как приговор.

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Я набрал: "Я объясню всё после."

Её телефон дрогнул, она прочитала, и я увидел, как её губы сжались в тонкую ниточку. Ответ пришел мгновенно: "Не надо."

Я чувствовал, как стены ресторана смыкаются вокруг меня. Снова набрал: "Лида, давай поговорим после? Только мы! Все объясню, правда."

Она прочитала, положила телефон на стол экраном вниз без ответа.

Отец тем временем разливал вино, его голос звенел неестественно весело. Светлана Сергеевна смеялась его шуткам, но её взгляд постоянно возвращался к дочери.

Лида сидела, словно во сне. Её вилка бесцельно водила по тарелке с фуа-гра, оставляя причудливые узоры на соусе. Она не притронулась ни к одному блюду.

Я тоже. Вино стояло нетронутым. Во рту пересохло, а в груди разливалась странная тяжесть - смесь вины и бессилия.

Снова написал: "Прости меня. Пожалуйста."

Она взглянула на экран, положила телефон в сумку, снова без ответа.

В этот момент я осознал всю глубину своего предательства. Я сидел здесь, притворяясь незнакомцем, в то время как её глаза - эти прекрасные серо-голубые глаза, в которых я тонул сотни раз - смотрели на меня с немым укором.

Самый страшный ужин в моей жизни. И самый длинный. Каждая минута растягивалась в вечность, каждый взгляд Лиды прожигал насквозь. Я готов был отдать всё, чтобы оказаться где угодно, только не здесь.

Отец поднялся со стула с той самой улыбкой, которую я видел только в его деловых переговорах - расчетливой, но обаятельной.

- Давай потанцуем? - его пальцы мягко обхватили руку Светланы Сергеевны.

Как только они отошли, я резко повернулся к Лиде. Мой локоть задел хрустальный фужер, и он закачался, оставляя на скатерти кроваво-красные круги от вина.

- Лида... - моя ладонь накрыла ее сжатый кулак, ее кожа была ледяной, несмотря на духоту в ресторане.

Она дернулась так резко, что золотой браслет на ее запястье звякнул.

- Не трогай меня, - прошептала она, и в этом шепоте было больше ненависти, чем в любом крике.

Я видел, как по ее шее пробежала дрожь.

- Я собирался рассказать тебе все вчера, но ты...

- Вчера? - ее голос внезапно стал громким, и несколько человек за соседними столиками обернулись. Она понизила тон, но каждое слово било точно в сердце: - Полгода. Полгода ты водил меня за нос. Кто ты вообще? Макар? Артем? Или.. - ее губы искривились в улыбке, от которой мне стало физически больно, - может, у тебя их несколько, таких девочек для развлечений?

Я почувствовал, как по спине стекает холодный пот.

- Лида, ты сама решила, что я Артем! Помнишь наше первое свидание? Ты сама так назвала меня, а я...

- И вместо того чтобы поправить, ты решил играть роль? - ее пальцы впились в край стола так, что ногти побелели. - Бедный студент, да? Ха! - ее смех прозвучал фальшиво, - Интересно, а что еще было ложью? Может, твои чувства тоже часть спектакля?

Я почувствовал, как сжимается горло.

- Квартира, работа, все это правда! Мы же вместе её снимали у бабы Раи…

- Довольно! - она вскочила так резко, что ее стул с грохотом упал на паркет. - Хорош, братик! - это слово она произнесла с такой ядовитой сладостью, что у меня похолодело внутри.

Когда она направилась к танцполу, я заметил, как дрожат ее плечи под тонкой тканью платья. Она что-то быстро сказала матери, и пошла прочь из зала.

- Что ты натворил? - отец схватил меня за предплечье так сильно, что останутся синяки. Его дыхание пахло дорогим коньяком и гневом.

- Потом.

Я вырвался и бросился к выходу, толкая официанта с подносом. На улице ледяной ветер ударил в лицо. Лида уже садилась в такси, ее силуэт виднелся за грязным стеклом.

- ЛИДА! - мой крик разнесся по улице. Машина тронулась, оставляя за собой шлейф выхлопных газов.

Телефон дрожал в моих руках. Первый звонок - гудки. Второй - "абонент недоступен". Третий - сразу в трубку. Я открыл Telegram и увидел страшную надпись: "Этот пользователь ограничил возможность писать ему сообщения".

Полгода назад

Макар

Я сидел за столиком у окна, механически помешивая ложкой уже остывший латте. Шестой день подряд. Кофе здесь был откровенно посредственный - горьковатый, с явным привкусом пережаренных зерен. Но я возвращался снова и снова.

- Кофе - гадость, - фыркнул Макс, отодвигая свою чашку.

Я даже не взглянул на него. Мой взгляд автоматически нашел ее - Лиду. Она двигалась между столиками с грацией балерины, ее белоснежная коса покачивалась в такт шагам. Когда она наклонялась, чтобы принять заказ, из-за воротника форменного платья выбивалась тонкая серебряная цепочка - простая, дешевая, но на ее фарфоровой коже она выглядела драгоценностью.

- Здесь самый лучший кофе в городе, - пробормотал я, следя, как солнечный луч играет в ее волосах, превращая их в жидкое серебро.

Макс фыркнул, проследив направление моего взгляда.

- Ну еще бы! Кофе у них, конечно, знатный, - его губы растянулись в саркастической ухмылке.

Я отпил глоток, стараясь не морщиться.

- Да ну тебя.

- И давно ты тут полюбил этот... э-э... изысканный напиток? - Макс развалился на стуле, играя зажигалкой.

Его взгляд скользнул по моему образу: идеально сидящий Tom Ford, часы Patek Philippe, кольцо с черным бриллиантом на мизинце.

- Я приезжал к ней с цветами после закрытия, - признался я, наблюдая, как Лида ловко собирает посуду с соседнего столика. Ее пальцы - длинные, изящные, с едва заметным следом от ручки на среднем пальце - двигались с удивительной точностью. - Я уже все перепробовал. Она даже на меня не смотрит.

Макс закатил глаза.

- Нашел чем перед ней крутить. Ха! - он щелкнул пальцами перед моим лицом. - Таким, как она, деньги не нужны. Им подавай светлые чувства, романтику, честные намерения. Так что ты, дружок, в пролете.

Я нахмурился.

- Хочешь сказать, если я буду бедным студентом, она в меня влюбится?

- Угу, - Макс лениво потянулся, демонстрируя свои запястья, свободные от дорогих аксессуаров. - Вот только тебе таким никогда не стать.

- Почему?

Мой друг оценивающе оглядел меня с ног до головы.

- Брендовые шмотки, - начал он, тыча пальцем в мою рубашку. - Кольца на пальцах, - его палец переместился к моей левой руке. - На твоих волосах больше лака, чем у нее на губах помады, - он презрительно сморщил нос. - Я уже молчу о том, что твои туфли стоят больше, чем ее годовая зарплата.

В этот момент Лида проходила мимо нашего столика. Ее запах - ваниль и что-то цитрусовое - на секунду окутал меня. Она даже не взглянула в мою сторону.

Когда она скрылась за стойкой, Макс многозначительно поднял бровь.

- Ну что? Готов к перевоплощению, принц?

Я задумался, разглядывая свое отражение в зеркальной стене. Богатый мажор, наследник империи, человек, для которого мир всегда лежал у ног. И официантка, которая даже не замечала моего существования.

А что если Макс прав и ей нужен просто обычный парень?

- А давай попробуем!

Я стоял перед зеркалом в своей гардеробной, окруженный стеллажами с дизайнерскими вещами, и чувствовал себя полным идиотом.

- Ладно, Макс, допустим, ты прав. Но как, блин, выглядеть обычным?

Мой друг, развалившись на кожаном диване, презрительно осмотрел мой гардероб.

- Во-первых, убери это всё.

- Что всё?

- Всё!

Он встал, потянулся и начал методично выдергивать вещи с вешалок.

- Этот Givenchy? Выбрось. Этого Balenciaga? Сжечь. Этот Dolce & Gabbana? Отдать бомжам.

- Ты издеваешься?

- Нет.

Он швырнул в меня футболкой, которая стоила как чей-то месячный заработок.

- Ты хочешь, чтобы она тебя заметила? Тогда забудь, кто ты.

Я закусил губу.

- Хорошо.

Я отправился на рынок, чтобы купить себе вещи. Я стоял перед ларьком и чувствовал себя шпионом на вражеской территории.

- Молодой человек, вам помочь? - продавщица, загорелая, с ярко-красным маникюром, оценила меня взглядом.

- Да. Мне нужно... - я растерялся. - Ну, как одеваются обычные парни?

Она засмеялась.

- Ну, джинсы, футболка, кроссовки.

- Какие джинсы?

- Ну, обычные. Не рваные. - она показала мне джинсы.

Я потрогал материал, грубый, жесткий.

- А футболки?

- Вот, с принтами.

Я выбрал одну с надписью "Just do it" (но без логотипа Nike, что меня смутило).

- А кроссовки?

- Вон те, белые.

Я примерил, подошва тонкая, ногам неудобно.

- Они жмут.

- Разносятся.

Я вздохнул.

- Ладно, беру.

Дома я впервые надел дешевые джинсы, они скрипели на сгибах, футболка пахла химией, кроссовки давили на мизинцы. Я посмотрел в зеркало.

- Боже, я выгляжу как студент-первокурсник.

Макс зашел в комнату, увидел меня и захохотал.

- Да ты гений!

- Ты думаешь, сработает?

- Если ты еще и волосы приведешь в беспорядок — точно!

Я подошел к зеркалу. Мои идеально уложенные волосы, за которые я платил стилисту бешеные деньги, теперь казались мне неестественными. Я запустил в них пальцы, взъерошил. Потом слегка намочил и снова помял.

- Теперь ты выглядишь так, будто только что встал с дивана после ночи в обнимку с пивом, - одобрил Макс.

- Отлично.

Макс сказал, что обычные люди ездят на автобусе, вот только это было сложнее чем вещи. Я стоял на остановке, сжимая в руке мелочь впервые в жизни я видел железные монеты, и чувствовал, как потеют ладони.

Автобус подъехал, скрипя тормозами, я зашел, сунул деньги в приемник.

- Молодой человек, не хватает пять рублей, - сухо сказал водитель.

- Что?

- Пять рублей.

Я порылся в карманах.

- У меня нет.

- Тогда выходи.

Я покраснел.

- Да ладно, мужик, пропусти парня, - сказал кто-то сзади.

Водитель фыркнул и захлопнул дверь, я сел на свободное место, чувствуя, как на меня смотрят.

Вот так. Теперь ты обычный. Теперь у тебя есть шанс.

Я достал телефон, старый, который купил специально для этого и открыл чат с Максом.

"Я в автобусе. Чувствую себя дерьмом. Надеюсь, оно того стоит."

Он ответил мгновенно:

"Если она наконец посмотрит на тебя — да."

Я глубоко вдохнул.

Лида, теперь ты меня увидишь.

Полгода назад

Макар

Я стоял за углом кафе, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и считал секунды. Через три минуты Лида должна была выйти. Гитара в чехле дешевая, купленная в подземном переходе неудобно давила на плечо, зачем я вообще ее купил. В руке – стопка тетрадей, которые я одолжил у друзей.

Ровно в 21:30 дверь кафе распахнулась, она вышла, поправляя сумку на плече. Белые волосы, собранные в небрежный хвост, поблескивали под уличным фонарем.

Идиотский план! Идиотский! Но другого выхода нет.

Я глубоко вдохнул и шагнул вперед. Расчет был точным – мы столкнулись ровно под фонарем. Тетради вылетели из моих рук, гитара грохнулась на асфальт.

– Ой, извините! – Я нарочно сделал голос чуть выше, неувереннее.

Присел на корточки, делая вид, что торопливо собираю бумаги. Сердце колотилось так громко, что, казалось, она должна его слышать.

– Вот, держите.

Ее пальцы, тонкие, с коротко подстриженными ногтями без лака протянули мне тетрадь. Я поднял взгляд – ее лицо было так близко, что я различал веснушки на переносице.

– Спасибо.

Я нарочно уронил одну тетрадь, развернулся и сделал несколько шагов.

– Артем!

Я замер. Черт. Черт. Черт. Какой к черту Артем?

Она догнала меня, протягивая последнюю тетрадь.

– Вот еще ваша.

Я взял ее, чувствуя, как под курткой на спине растекается холодный пот.

– Спасибо вам большое, – голос звучал неестественно в моих ушах.

Взглянул на тетрадь, там было большими буквами написано имя друга, ВОЛКОВ АРТЕМ. Черт!

– Вы так поздно одна, к друзьям?

– Нет, я с работы.

Я сделал удивленное лицо:

– И одна? О, так давайте я вас провожу?

– Не стоит, спасибо.

Ее пальцы нервно теребили ремешок сумки.

– Да нет, вы же мне помогли, – я нарочно замялся, изображая застенчивость. – Я... я обязан проводить вас. Уже темно.

Она посмотрела на меня – долгим, оценивающим взглядом. Я видел, как она взвешивает варианты.

– Ладно, – наконец сказала она. – Только до остановки.

Я кивнул, сглотнув комок в горле.Первая ступенька пройдена.

Каждый день в 21:25 я уже стоял у выхода из кафе, пряча руки в карманы потрёпанной ветровки и стараясь выглядеть непринуждённо. Ветер шевелил мои теперь уже неидеальные волосы, а под ногами хрустели опавшие листья. Я будто заново учился дышать этим осенним воздухом – густым, пахнущим кофе и дымом.

И вот дверь распахивалась.

– Артем, опять ты?

Она выходила, закутавшись в тоненький плащ, вечно не по погоде, и поджала губы, но я уже научился замечать, как дрожат уголки её рта, сдерживая улыбку.

– Ну я же живу в том же районе! – говорил я, делая вид, что это просто совпадение.

Ложь.

Я жил за городом, в доме с панорамными окнами, где утром подавали завтрак на террасе, а вечером зажигали камин. Но сейчас всё это казалось каким-то далёким, ненастоящим. Настоящим был только этот тротуар, её усталые глаза после смены и мой дурацкий свитер, который уже начал скатываться на локтях. Первые дни она не подпускала меня ближе, чем на метр.

– До остановки и всё, – говорила она, крепче сжимая сумку.

Я кивал и шёл рядом, стараясь не смотреть на неё слишком открыто. Но иногда, краем глаза, замечал, как она украдкой разглядывает мои руки, мои кроссовки, мою тень на асфальте, которая казалась такой же обычной, как у любого другого парня.

Потом границы размылись, однажды она вдруг сказала:

– Ладно, проводи до подъезда.

И я чуть не споткнулся от неожиданности, а потом появилась та самая лавочка.

Старая, с облупившейся краской, рядом с её домом. Мы садились на неё, и она рассказывала о своих сменах, о капризных клиентах, о разлитых латте, о том, как однажды уронила целый поднос с десертами.

– Представляешь, крем был везде – даже на люстре! – она закидывала голову назад и смеялась, а я смотрел, как свет фонаря играет в её белых волосах, и думал: Боже, я готов слушать эти истории всю жизнь.

Я делал вид, что понимаю.

– Да уж, чаевые, наверное, в тот день были плохие, – кивал я, хотя понятия не имел, каково это – ждать эти жалкие бумажки от чужих людей.

Но она верила, и вот уже её плечо иногда касалось моего, когда она смеялась. Вот уже она оставляла мне последний кусочек шоколадки, которую приносила из кафе. Вот уже её пальцы, холодные, всегда холодные, иногда задерживались на моей ладони на секунду дольше, чем нужно.

И я ловил себя на мысли, что никогда, ни в одном из своих дорогих ресторанов, ни на одной вечеринке с шампанским я не чувствовал себя таким настоящим, как сейчас.

Я рылся в интернете, как одержимый.

«Куда водят девушек без денег?»

«Дешевые свидания»

«Как выглядеть бедным, но романтичным»

Макс ржал:

– Ты серьезно? Ты – Макар Лужков, наследник половины города – гуглишь «бесплатные фонтаны для поцелуев»?

– Заткнись.

Я составил список:

- Парки с бесплатными мероприятиями,

- Заброшенные места с «атмосферой»,

- Дешевые кафешки с «уютом»,

- Библиотеки (Боже, библиотеки!).

Вечерний парк встретил нас шепотом листьев под ногами и терпким запахом осени. Я нес перед собой два шарика мороженого в хлипком стаканчике – ваниль и клубнику, всего за шестьдесят рублей. Эта сумма казалась мне смешной, обычно я оставлял на чай больше, но сейчас она вдруг стала чем-то важным, почти священной.

- Держи, - протянул я ей стаканчик, стараясь не уронить крошечную пластиковую ложечку.

Лида взяла его, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Холодные от мороженого, чуть липкие – но это прикосновение обожгло сильнее, чем любое другое в моей жизни.

Мы сели на детские качели – старые, скрипучие, выкрашенные в давно выцветший голубой. Я боялся, что они не выдержат моего веса, я ведь привык к кожаным диванам и шелковым подушкам, но Лида рассмеялась, когда я осторожно опустился рядом:

- Что ты как бабулька садишься?

Ее смех звенел в вечернем воздухе, смешиваясь с криками улетающих птиц.

Закат разлился по небу розовым сиропом, окрасив даже мутную воду озера перед нами. В этом свете ее белые волосы казались розовыми, ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, а губы блестели от мороженого.

- Ты странный, - вдруг сказала она, облизывая ложку.

Я замер с поднятой ко рту ложечкой.

- Почему?

Она задумалась, качнувшись на качелях.

- Не знаю. Как будто ты не из этого мира.

Ванильный шарик застрял у меня в горле. Я резко кашлянул, чувствуя, как холод расползается по груди – но не от мороженого.

- Ну вот, - Лида улыбнулась, протягивая мне салфетку. - Теперь ты еще и подавился. Совсем инопланетянин.

Я смотрел на нее, на смеющиеся глаза, на то, как она придерживает юбку, чтобы та не задралась от ветра – и вдруг понял.

Я готов был отдать все свои миллионы, все свои дорогие вещи, всю свою прежнюю жизнь – только бы этот момент никогда не заканчивался.

Только бы она продолжала смотреть на меня так – как на простого парня Артема, а не на того, кем я был на самом деле.

- Может, я и правда с другой планеты, - пробормотал я, вытирая рот.

- С планеты Чудаков? - она рассмеялась снова.

И в этот момент, под скрип качелей, под шум листьев, под далекий гудок поезда – я впервые почувствовал, что значит быть по-настоящему счастливым. Я будто родился во второй раз - в этом городе, который знал с детства, но никогда по-настоящему не видел.

Тот двор с есенинскими стихами мы нашли случайно - точнее, я привел ее туда, делая вид, что заблудился. Стены старых хрущевок здесь были исписаны строфами, будто кто-то пытался запечатлеть всю русскую душу на облезлой штукатурке.

- Шаганэ ты моя, Шаганэ... - Лида провела пальцами по буквам, выведенным синей краской. Солнце пробивалось сквозь листья и рисовало кружевные тени на ее лице.

Я стоял рядом и думал, что ни один музей, ни одна галерея в мире не вызывали у меня такого трепета, как ее удивленный взгляд.

- Откуда ты знаешь такие места?

- Друзья посоветовали, - я улыбался, пряча руки в карманы потертых джинсов.

Полгода назад

Макар

По средам мы приходили к речному скверу. Бабушки в платочках, с морщинистыми, но такими молодыми лицами, пели "Тополя" и "А годы летят". Лида подпевала тихонько, а я смотрел, как ее губы шевелятся, и боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

- Ты знал, что они здесь поют? - она спрашивала, когда песня заканчивалась.

- Ну... друзья говорили...

Ложь давалась все легче, но каждый раз, когда она верила, мне хотелось кричать правду.

А потом была та булочная за вокзалом - крошечная, с вывеской, которую не меняли с советских времен. Пахло там детством: дрожжами, маслом и чем-то неуловимо родным.

- Возьми вишневый, - я протянул ей пирожок, из которого уже капал на пальцы алый сок.

Она откусила, и капля вишневого сока осталась у нее в уголке губ. Я не смог удержаться - стер ее большим пальцем. Она замерла, глаза стали огромными.

- Прости, - пробормотал я.

- Ничего... - она отвела взгляд, но щеки порозовели.

Мы сидели на разбитой скамейке у булочной, обжигали языки горячей начинкой и смеялись над тем, как нелепо я вымазался в сахаре.

- Тебе нравится открывать такие места? - спросила она, облизывая пальцы.

Я смотрел на нее - на солнце в ее волосах, на сахар на губах, на доверчивый взгляд - и понимал, что никогда в жизни не открывал ничего ценнее.

- Да, - ответил я. - Очень.

Каждый ее взгляд прожигал меня насквозь. Когда она смотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами, я забывал, как дышать. Ее смех стал для меня кислородом, а прикосновения - единственной религией.

Тот первый поцелуй случился под старым кленом у ее дома. Листья шептались над нашими головами, когда она вдруг встала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку моего рта. Легко, нежно, будто боялась разбить. А потом убежала, даже не обернувшись, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем и проклятым именем "Артем" на губах.

Я хотел крикнуть ей вслед правду, но молчал.

Так же молчал, когда она спрашивала:

- Ты сегодня вечером свободен?

- Не могу, дела...

Я врал, глядя в пол, пока моя группа играла на сцене престижного клуба. А когда опаздывал на концерт Макс звонил в ярости:

- Ты что, совсем рехнулся? Мы тут без барабанщика!

Но как я мог объяснить? Как привести ее на концерт, где все знали меня как Макара Лужкова? Как представить друзьям девушку, которая думает, что я студент-недоучка?

А когда наши отношения переросли поцелуи у подъезда встал вопрос куда же мне ее отвести, и мы сняли квартиру. Вместе с Лидой мы нашли бабушку с уютной квартирой и сняли, сняли для нас двоих чтобы мы там жили, даже ключи были на двоих.

Мы стояли на пороге квартиры бабы Раи, и Лида сжимала мою руку так крепко, что у меня пальцы затекли.

- Ну что, молодые, нравится? - бабушка Рая, маленькая, сгорбленная, с добрыми глазами цвета старого чая, махнула рукой в сторону гостиной. - Чисто, уютно, плита газовая. Туалет, правда, совмещенный, но вы же молодые, потерпите.

Я видел, как Лида впитывает каждую деталь: выцветшие обои с ромашками, потертый линолеум, занавески в мелкий цветочек. Ее глаза блестели, как у ребенка, которому подарили целый мир.

- Артем, здесь же идеально! - она прошептала мне на ухо, и ее горячее дыхание обожгло кожу.

Я кивнул, глотая комок в горле.

Бабушка Рая протянула нам два ключа, один на красной нитке, другой на синей.

- Вот, молодым на счастье. Платить первого числа, шуметь после одиннадцати нельзя, цветы на подоконниках поливать это святое!

Лида взяла ключ на красной нитке, сжала его в ладони, как драгоценность.

- Спасибо вам огромное!

Когда бабушка ушла, мы остались одни среди голых стен и чужой мебели. Лида медленно прошлась по комнатам, касаясь руками каждой поверхности, шершавого деревянного стола, холодной плиты, скрипучей двери в спальню.

- Это же наша первая квартира, - сказала она, и голос ее дрожал.

Я подошел сзади, обнял за талию, прижал подбородок к ее плечу. Она пахла чем-то неуловимо родным.

- Наша, - прошептал я, целуя ее в шею.

В тот вечер мы спали на старом диване, на одеяле, которое Лида принесла из своего дома. Она прижалась ко мне всем телом, а я смотрел в потолок и слушал, как за стеной плачет ребенок, как скрипит лифт, как капает вода из крана на кухне.

Этот шум, эти неудобства, этот старый дом, все было прекрасно. Потому что впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему дома. Лида зашевелилась во сне, прижалась ближе.

- Артем... - прошептала она.

Я закрыл глаза, мое имя снова ударило в сердце, как нож. Наверное, потому что я придурок. Долбанный идиот! Поэтому я сейчас стою на улице и смотрю, как моя девушка уезжает из ресторана. Я заслужил, чтобы меня заблокировали. Если заслужил, то почему же так разъедает душу и сердце рвется как сумасшедшее?

Я стою посреди улицы, и мир вокруг меня рушится с оглушительным треском.

Такси с Лидой внутри уже исчезло за поворотом, но я все еще смотрю вслед, как идиот, будто она может вернуться. Будто что-то еще можно исправить.

Мои пальцы сами сжимают телефон. Я тыкаю в экран снова и снова, как будто от моих нажатий что-то изменится. Но нет. Она меня заблокировала. Вычеркнула. Удалила.

И я заслужил это.

Я знаю.

Но почему тогда внутри такая пустота? Почему сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди? Почему каждый вдох режет, как будто вместо воздуха я глотаю осколки стекла?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль. Хоть что-то настоящее.

Макар

Наше время

Просыпаюсь снова на полу. Голова раскалывается, но это даже хорошо, хоть какая-то замена той боли, что сидит глубже, под рёбрами. Телефон рядом. Экран треснул вчера, когда швырял об стену. Включаю. Ничего.

Встаю, спотыкаюсь о пустую бутылку. Она с грохотом катится по полу, будто смеётся надо мной. На кухне открываю холодильник, там стоит её банка с огурцами. Те самых, что она покупала сама. Выбрасываю в мусорку. Через пять минут лезу обратно, вытаскиваю, ставлю на место.

Днем опять иду к ней. Подъезд её дома пахнет сыростью и чужими жизнями. Стучу, сначала тихо, потом бью кулаком, пока костяшки не начинают кровить.

- Лида! Чёрт возьми, открой!

Молчание. Соседка, та самая ворчливая старуха, выглядывает:

- Опять ты? Да сказала же, уехала!

- Куда?!

- Алкоголик… - кричит она и захлопывает дверь.

Вечером сижу в нашем парке. На наших качелях. Пью из горла. В голове крутятся обрывки:

"Артём, смотри - качели свободны!"

"Держи, я тебе вишнёвый пирожок взяла..."

"Ты такой странный... Как будто не из этого мира..."

Я бросаю бутылку под ноги. Она разбивается с удовлетворительным звоном.

Лишь поздно ночью возвращаюсь в квартиру. Включил свет и сразу вырубил. Слишком много её везде:

— Тут она впервые осталась ночевать, стесняясь своих пижамных штанов с единорогами.
— Тут мы танцевали под дурацкую попсу, когда по телевизору ничего не было.
— Тут она ревела в три ночи, потому что умер её старый кот.

Я перестал считать часы. На пятый день сломался будильник, больше некому было его заводить. Теперь время измеряется пустыми бутылками у кровати и количеством сигарет в переполненной пепельнице.

На кухне её кружка стоит в шкафу. Я достаю её каждое утро, ставлю на стол, наливаю кофе. Не пью. Просто смотрю, как пар растворяется в воздухе. Потом выливаю в раковину.

Холодильник почти пустой. Только её банка с огурцами да пачка масла с истёкшим сроком. Вчера пробовал есть огурцы - гадость.

Вещи Лиды лежат нетронутыми, зубная щётка с истёршейся щетиной, заколка с бантиком, которую она ненавидела, но носила, потому что подарила мама. Я собираю всё в коробку, чтобы выкинуть, потом высыпаю обратно.

Я больше не звоню. Не пишу. Не прихожу к магазину где она работала. Просто сижу на полу в нашей пустой квартире, смотрю на её заколку в своей ладони и жду, когда эта боль либо убьёт меня, либо сделает сильнее.

Голова гудит, как трансформаторная будка, а в висках стучит: "Лида-Лида-Лида" - монотонно, безостановочно, как проклятие.

Стук в дверь.

Сначала кажется, что это в голове. Потом, что соседи сверху опять двигают мебель. Но звук настойчивый, резкий, идёт прямо в висок.

- Макар! Открывай, блин!

Голос Макса. Я не шевелюсь. Может, уйдёт. Тишина. Потом, глухой удар, ещё один. Дребезжание замка.

- Всё, гад, я тебя нашёл!

Дверь с треском распахивается. Свет из коридора режет глаза, и я зажмуриваюсь, прикрываясь рукой.

- Ты... Ты серьёзно? - Макс стоит на пороге, лицо перекошено. - Господи, на что ты похож!

Он хватает меня за плечи, трясёт. От него пахнет улицей и дорогим одеколоном.

- Ты где был? Ты вообще понимаешь, что все тебя ищут? Отец звонил, я звонил, даже твой долбаный адвокат...

Я молчу. Смотрю куда-то мимо него, на трещину в стене.

- Вставай! - Макс дёргает меня за руку, но я обмякший, как тряпка. - Макар, блин, ну что ты делаешь?

- Оставь... - мой голос хрипит, будто я годами не говорил.

- Нет, не оставлю! Ты пропал на неделю! Я оббегал все твои квартиры, все бары... Думал, может, ты... - он замолкает, сжимая кулаки.

- Может, что? - я поднимаю на него глаза.

- Чёрт! - Макс вдруг садится рядом, смотрит на разбросанные бутылки, на пепельницу, переполненную окурками. - Ты же не мог просто... просто взять и сдохнуть где-то в одиночестве, да?

Я хочу засмеяться, но вместо этого из горла вырывается что-то между кашлем и рыданием.

- Она ушла, - говорю я, и эти два слова режут горло, как битое стекло.

Макс молчит. Потом тяжело вздыхает, протягивает руку, хватает ближайшую бутылку, в ней ещё есть. Отпивает.

- Ну и ладно.

- Как это - "ну и ладно"?

- Значит, не твоя.

Я смотрю на него, и вдруг всё внутри сжимается. Глаза предательски наполняются, и я отворачиваюсь, но Макс уже видит.

- Охренеть, - он хватает меня за шею, прижимает к себе. - Да заплачь уже, кретин!

И я плачу, впервые за эти семь дней. Рыдаю, как ребёнок, уткнувшись лицом в его плечо. Всё выходит: и боль, и злость, и этот дурацкий, нелепый стыд за то, что не смог её удержать. Макс молча гладит меня по спине.

- Всё, хватит, - наконец говорит он, отстраняя меня. - Ты сейчас встанешь, умоешься, а потом мы поедем.

- Куда?

- В баню. Ты воняешь, как бомж.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается кривая гримаса.

- Я не могу...

- Можешь.

Он поднимает меня, почти волоком тащит в ванную. Вода ледяная, но мне плевать. Я смотрю в зеркало, незнакомец с мёртвыми глазами смотрит в ответ.

- Жить будешь? - спрашивает Макс.

Я не отвечаю.

Но когда он протягивает полотенце, беру. Это пока всё, на что я способен.

Макс буквально впихнул меня в черный Mercedes, хлопнув дверью так, что стекло задрожало. Я сидел, сгорбившись на заднем сиденье, уставившись в окно, где город мелькал размытыми пятнами света.

- Ты воняешь, как вытрезвитель, - сквозь зубы процедил Максим, открывая окно. Холодный ветер ударил мне в лицо, но я даже не пошевелился.

Он не стал больше ничего говорить. Просто включил музыку, что-то тихое, ненавязчивое, будто понимал, что любые слова сейчас будут лишними.

Мы приехали в закрытый клуб, тот самый, куда раньше я приходил с друзьями после концертов. Деревянные стены, приглушенный свет, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

Макс бросил мне полотенце.

- Иди приведи себя в порядок.

Я машинально выполнил, что он сказал. Вода обожгла кожу, но я не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди.

Когда я вернулся, Макс уже сидел в парной, облокотившись на деревянную скамью. На столике между нами стояли стаканы с водой и ломтики лимона.

- Садись, - кивнул он.

Я опустился на полку, ощущая, как жар проникает в мышцы, разгоняя оцепенение.

- Ты знаешь, что ты идиот? - спросил он наконец.

Я не ответил.

- Ты мог просто позвонить. Спросить, где она. Но нет, ты решил устроить себе трагедию.

- Она меня заблокировала, - прошептал я.

- И что? Ты - Макар Лужков. У тебя есть тысяча способов найти человека, если захотеть.

Я сжал кулаки.