Сводные. Я не отпущу тебя

Офигеть просто. Не то чтобы я ждал какого-то супер приёма, но как бы предупреждал, что сегодня приезжаю. И даже время говорил.

Но отцу, строго бдящему за моей успеваемостью в школе, похоже, пофиг, что единственный сын всё-таки окончил универ в Москве. И не какую-нибудь шарагу, а престижный, вроде как третий в списке по крутизне. Хотя мне на это наплевать, я в столице больше работал и налаживал связи, потому особо и не приезжал в родной Саратов. Не только поэтому, конечно… Скажем прямо, не тянуло.

Да и сейчас можно было не приезжать, судя по всему. Уж не знаю, почему решил провести отпуск здесь, ну да всегда можно передумать. Потому как мало того, что мне после звонков в дверь никто не открыл и я еле нашёл свои ключи, так ещё и в холодильнике пусто. Какой-то салат с морепродуктами только и несколько фруктов. Так себе еда для голодного с поезда меня. Прикончил и даже не заметил.

Ну нафиг. Пойду лучше прошвырнусь куда-нибудь, заодно и поем нормально. Надо будет с Лёшей встретиться, всё-таки друг со школы. В Саратове оставался всё это время.

Уже собираюсь закинуть вещи к себе в комнату и выйти, как вдруг замираю у ближайшей к ней двери. Она закрыта. И эта комната, насколько я помню, принадлежит моей так называемой сестрёнке. Сколько ей там сейчас должно уже исполниться? Когда уезжал в Москву, было тринадцать. Но у неё там днюха вот-вот намечалась, а значит, сейчас не семнадцать, а восемнадцать уже.

Неожиданно пронзает желание узнать, а во что превратилась эта пигалица. Совсем мелкой была в свои почти четырнадцать, там и десять дать можно было. Что сейчас? Мамаша у неё красивая была, хоть и дрянь. Ну да ладно, о мёртвых вроде только хорошо надо.

И сам не замечаю, как подрываюсь в комнату к своей так называемой сестрёнке. Резко распахиваю дверь, а потом растерянно замираю. Оказывается, она дома. Судя по всему, в наушниках. Стоит возле зеркала, пританцовывает. Сплошные беззаботность и самолюбование.

Ладно, признаю, любоваться там есть чем. Внезапно оказывается, что девчонка всё-таки выросла и сформировалась. Настолько, что слегка подвисаю и не сразу узнаю. По белокурым локонам, разве что. Лица пока не вижу, но довольно аппетитная задница, обтянутая шортиками и ритмично покачивающая, стройные ноги и выделяющаяся талия заставляют меня нервно сглотнуть ком в горле.  Даже слегка трясу головой, сбрасывая наваждение. Я что, всерьёз тут зависаю и неотрывно пялюсь на эту дуру?

Накрывает злостью. И на себя, что стою и чуть ли не млею при виде так называемой сестрёнки, как будто никогда девок красивых не видел. И на неё — нашла время кайфовать от музыки и себя. Вслух бы негромко включила, раз уж ей приспичило, когда одну дома оставили меня встречать. Ни продуктов нормальных, ничего. Даже дверь открыть не соизволила.

В секунды преодолеваю расстояние меду нами и жёстким движением снимаю с неё наушники. Благо, они с проводами, потянуть было легко. Девчонка от такого неожиданного жеста аж подскакивает, испуганно разворачивается ко мне и распахивает глаза в неподдельном изумлении.

Офигеть она красивая. Это почему-то первая мысль, что приходит мне на ум. Ведь сестрёнка стоит совсем близко, так, что чувствую её сбивчивое дыхание, какой-то ягодный запах и почти теряю голову. Неожиданно Мила изменилась, но это потому, что я все четыре года никак с ней не пересекался.

— Ой… — растерянно пищит она, всё ещё глядя на меня пугливо. — Ты… Это ты… Здесь…

Что за бессвязный поток сознания? Такое ощущение, что сестрёнка сейчас приведение видит перед собой. Шокированная и оробевшая, будто это не она несколько минут тут жопой крутила, забив на то, что я вот-вот приду.

— Отец не предупреждал, что я приеду? — я собирался спросить насмешливо, но на полпути голос меняется на жёсткий.

Потому что я прекрасно вижу ответ в глазах Милы, которая, кстати, уже отходит от меня подальше. Ну а я не двигаюсь даже.

— Нет, — она говорит с долбанным сочувствием в голосе. — Наверное, забыл мне сказать, у него в последнее время много дел и…

Я не слышу, что Мила там заливает дальше. Словно глохну в этот момент. Да и неинтересно мне, какие там оправдания она придумала моему папаше. И уж тем более бесит эта мягкость в её голосе. Ещё не хватало мне жалости от чужой девчонки. Которая, кстати, может уже сваливать из семьи — восемнадцать ведь исполнилось. Или она рассчитывает всю жизнь сидеть на шее моего отца только потому, что десять лет назад он сношался с её матерью?

— Я сделала себе салат, но ты можешь…

— Зато у тебя, я смотрю, вообще нет никаких дел, кроме как вертеться перед зеркалом, — я говорю почти параллельно с её последней, всё-таки донесшейся до меня фразой. Невпопад, получается, слово своё вставил. Но наплевать.

Мила краснеет. Нет, серьёзно, она смущается? Щёки ощутимо покрываются румянцем.

Сжимаю челюсть. Я реагировал на эту девчонку, когда она была совсем мелкая — но это объяснимо, учитывая обстановку, в которой мы росли. Но почему сейчас у меня внутри ковыряет и дербанит всё от одного её присутствия?

— Твой салат я уже съел, — хмуро сообщаю, всё равно сестрёнка, кажется, больше ни слова из себя не выжмет.

Небось думает, сколько я успел увидеть. Никак не перестаёт мяться. Может, она ещё и девственница до сих пор?..

Подавляю явно лишнее желание прижать её к ближайшей стенке, смутить ещё больше, раздразнить так, чтобы выяснить наверняка.

Наплевать. Милы здесь вообще не должно быть, вот и всё.

— У тебя сегодня выходной? — многозначительно и с нажимом интересуюсь.

— В смысле? — озадаченно переспрашивает она, даже забыв о свих танцах перед зеркалом.

— В смысле, тебе уже восемнадцать, насколько я понимаю, — холодно обозначаю. — Самое время начать обеспечивать себя самостоятельно, а в перспективе и съехать из этого дома. Ты ведь уже начала работать?

Мила вздёргивает подбородок и неожиданно смотрит мне в глаза странным вдумчивым взглядом.

— Нет.

И всё? Никаких объяснений? Просто долбанное «нет»?

Она смотрит чуть ли не с вызовом, будто в своём праве, а я цепляюсь на ровном месте.

— Ну так иди ищи работу, — с трудом подавив раздражение, всё тем же отчуждённо суровым тоном велю я.

Херня в том, что мы с ней оба прекрасно понимаем, за какой сценарий будет мой отец. Он что в детстве с неё пылинки сдувал, а меня воспитывал в строгости, чтобы «мужиком рос», что сейчас, видимо, так же. Иначе эта пигалица не смотрела бы с такой уверенностью.

Даже не жду от неё ответа. Разворачиваюсь и ухожу. С отцом попробую поговорить, насколько это адекватно половозрелым мужчине и девушке жить под одной крышей, не имея родства. Может, он теперь и на дочь своей погибшей жёнушки позарился?

— А ты насколько приехал? — неожиданно слышу вслед.

Если сестрёнка и пыталась скрыть настороженность в голосе, то офигеть как неумело. Отчётливо слышу, что мне тут не рады.

— Насколько понадобится, — не оборачиваясь, бросаю.

Да, свалить хочется уже сейчас, но это с одной стороны. С другой… Пусть Мила не расслабляется.

*********

Возвращаюсь поздним вечером. Уже темно на улице. Ещё только разуваясь в коридоре уже улавливаю — отец дома. Видно по обуви и небрежно брошенной джинсовой куртке. Лето во дворе, жара даже. Нафига было вообще брать верхнюю одежду?

Впрочем, это фигня. Мелочь, за которую я бы и не стал цепляться, если бы вдруг снова всё не начало бесить. На встрече с Лёхой всё было круто, а теперь, дома, снова чувствую себя чужим. Да, вроде не привык нуждаться, но и изгоем в собственной семье быть такое себе. За четыре года в Москве уже успел отвыкнуть от этого чувства.

Захожу на кухню — слышу, что отец там.

— И где ты был? — бесстрастно спрашиваю, когда мы пересекаемся взглядами.

Он смотрит без малейшего тепла. Отец вообще всегда мной недоволен, что бы я ни делал. Хоть наизнанку вывернусь. Впрочем, я этого как раз не делаю и не собираюсь, чем, наверное, бешу его ещё больше.

— По делам ходил. Ты надолго сюда?

Знакомый вопрос. И даже интонации почти те же.

— Насколько понадобится, — хмуро повторяю свой недавний ответ. И зачем-то добавляю: — Это что, проблема?

— Нет, конечно, — отец спохватывается и даже вроде как смягчается. — Просто у Милы поступление в актёрский скоро, она должна заниматься. А сегодня почти не уделяет этому время. Что ты ей наговорил?

Зашибись. То есть я, его родной сын, тут лишний, потому что какая-то посторонняя девчонка не может сосредоточиться на поступлении… В актёрский? Она для этого задницей виляла возле зеркала? Не, ну так-то нормальная репетиция. Смотря через что пробиваться.

Ухмыляюсь напряжению отца. Он настолько парится по поводу Милы, что даже и не замечает, насколько недвусмысленно опроверг своё «нет, конечно» в следующих словах.

Забавно, что у него даже сомнений нет, что я виной угасанию настроя сестрёнки. Отец что, никак не может простить мне скандал с его жёнушкой за несколько дней до её смерти? Впрочем, в прощении я не нуждаюсь. Да, сейчас стал бы действовать иначе, но тогда, в двенадцать, руководствовался эмоциями.

— Ничего такого. Лишь напомнил, что в её возрасте пора бы и работу найти, — небрежно сообщаю я.

Отец чуть ли не багровеет от таких новостей.

— Что? — он аж наклоняется ко мне, опираясь о стол, на котором, кстати, пусто. — Ты серьёзно?

Игнорирую этот уничтожающий тон. Какой-то долбанный цирк. Эта Мила такая неженка, что даже слова о работе настолько её ранили? Может, в её присутствии и дышать надо как-то иначе? Хотя не удивлюсь, если папаша так и делает.

— Да, — отрезаю. — И странно, что тебя это удивляет. Или ты собираешься до конца жизни обеспечивать взрослую чужую женщину? Причём даже не трахая её?

Глаза отца вспыхивают сначала ошеломлением, а потом такой яростью, что я даже не удивлюсь, если впервые в жизни нарвусь на его кулаки. Но, по крайней мере, по реакции понятно — исключено, что он теперь на дочурку своей лживой пассии запал. Относится к ней, как к ребёнку погибшей жены. Благородно, наверное. Но от этого не менее тошно.

— Я не буду комментировать этот бред, — наконец, переведя дыхание, сдержанно и сурово говорит отец. — Будем считать, что ты слишком устал с дороги. Уясни одно: я не позволю тебе обижать Милу. Девочке всего восемнадцать, причём недавно исполнилось. Ей сейчас надо думать о поступлении, а не о какой-то там работе. Тем более, при моих финансах.

Хм, ну не сказать, что отец прям шикует. Так, владеет одним клубом здесь, в Саратове. Прибыли хватает, чтобы не смотреть на ценники в магазинах и несколько раз в год летать на отдых. Но не сверх того.

И дело даже не в этом — деньги семьи я уж точно считать не собираюсь. С шестнадцати обеспечиваю себя сам. Дело как раз в этом. Меня погнали на работу и в возрасте младше, чем у Милы сейчас. Отец пояснял это тем, что воспитывает меня как мужчину, через трудности. И хрен бы с этим, я их преодолевал, вот только перед глазами всё это время мелькал живой избалованный пример его другого отношения. Чужая девка всегда получала от моего папаши всё, что хотела. Причём даже не озвучивая этого.

— Да мне пофиг, как вы тут живёте, — устало говорю, уже собираясь к себе. — Скоро уеду обратно.

Я говорю без раздражения, лишь устало. Отвык чего-либо ждать от отца. Вот когда мелким был — добивался его одобрения, сейчас нафиг не сдалось. У меня своя жизнь. И это я особенно отчётливо чувствую сейчас, когда накрывает ощущением, что сегодня вступил и погрузился в чужую, приехав сюда.

Но, кажется, отца перемыкает. Он делает какой-то жест в мою сторону, но потом просто зовёт меня по имени.

Разворачиваюсь.

— Тебе тут всегда рады, — отец говорит почти мягко. Так, что даже непривычно. Давно он так не обращался ко мне. — Прости, что не встретил, слишком много дел накопилось.

Я, кажется, даже подвисаю от таких внезапных перемен в его настрое. Сглатываю, не зная, как и реагировать. Как-то проще, когда отец отчуждённый, и мы как бы каждый сам за себя.

— Ага, ладно, — только и выдавливаю в ответ.

— Но я исправлюсь, — не унимается отец и даже примирительно улыбается. — Завтра у меня в клубе будет что-то типа вечеринки в твою честь. Зови, кого хочешь. Я своих друзей тоже приглашу.

Хм, не то чтобы оно мне надо, скорее, в напряг будет. Улыбаться папиным друзьям, изображать веселье при разного рода старичках, а потом делать вид, что мне всё понравилось и я рад?

Не привык притворяться. А потому, хмыкнув, уже собираюсь отмазаться, но натыкаюсь на почти умоляющий взгляд отца. Мне не кажется? Он и вправду так смотрит?

— Ладно, — автоматически соглашаюсь.

Нерешительно замираю возле двери в комнату Макса. Уже почти полночь, папа лёг спать, а потому именно сейчас идеальное время, чтобы поговорить с так называемым братцем.

Конечно, меня совсем не тянет делать это, но есть острая необходимость. Я просто должна завтра присутствовать на этой клубной тусовке. Причём так, чтобы без происшествий. А если не предупрежу Макса, они вполне могут быть. Я совсем не представляю, чего от него ждать…

Заставляю себя постучать. В его комнате светло, а значит, он не спит. Вот только пока никакого отклика на то, что я тут скребусь.

Стучу ещё громче. У него там тихо, но, может, в наушниках? Или уснул при свете?

Я могу вернуться утром. Найти момент поговорить с братцем, отвести его в сторонку…. В конке концов, папа вряд ли постоянно будет дома. Вот только если моя решимость тает и сейчас, продержится ли всю ночь?

Мне всегда не по себе в присутствии Макса. С самого детства так было, а ведь когда-то хотелось, чтобы он смотрел и говорил со мной иначе… Когда я совсем малышкой была, восхищалась им, считала крутым парнем, взрослым, мужественным, красивым, всё умеющим. Но то было ровно до момента жуткого скандала с моей мамой. А потом она умерла, и наше совместное проживание с парнем, не желающим быть мне братом, усложнилось в разы.

Он так и не реагирует на мои стуки. И тогда я, глубоко вздохнув, решаюсь открыть дверь и войти сама.

Парочка резких движений — и вот я уже здесь. Макс сидит на кровати, на нём только джинсы. Те самые, в которых он пришёл откуда-то, где был допоздна. Вряд ли собирается спать, иначе бы переоделся… Хотел в ванную?

Сглатываю, безотчётно пробегая взглядом по его торсу. Крепкое тело, подкачанное. Проступают бицепсы и кубики… И вроде бы мне всегда была безразлична мужская внешность, но Макс настолько возмужал, что я растерялась ещё когда ко мне в комнату зашёл. Узнала, наверное, только по взгляду. Он всегда смотрел на меня волком. И ладно бы просто недружелюбие было, но за ним будто стоит что-то, что отзывается во мне болезненным надрывом.

Ой… Кажется, я тут зависаю слегка. И Макс ловит мой взгляд. Пристально смотрит в ответ, причём прямо в глаза, и ухмыляется.

Вспыхиваю от этой усмешки, почему-то напоминающей о том, что так называемый братец сегодня застукал меня не в самый удачный момент. Теперь я, конечно, переоделась, в куда более закрытом виде перед ним. Широкие штаны и футболка. Но от этого совсем не легче, тем более что взгляд Макса неспешно скользит по моей фигуре и становится насмешливым. Братец явно обращает внимание, что я теперь выгляжу иначе.

— Ты не спишь, — решаю наконец заговорить.

То ли от долгого молчания, то ли от непонятной атмосферы между нами мой голос звучит хрипловато.

— Как видишь, — безучастно подтверждает Макс.

Я не должна спрашивать. Мне вроде как наплевать, я тут не за этим. Но само собой вдруг вырывается:

— Почему тогда не открыл?

Ведь он слышал мой стук. Никаких наушников или чего-то ещё, способного его настолько отвлечь, рядом не видно.

— Понял, что это ты. Стало интересно, осмелишься ли зайти.

Его ответ вроде как не звучит издевательски, всё так же отстранённо, но я поджимаю губы. Приходится отвести взгляд, чтобы собраться. Не знаю, издевается Макс или непонятно зачем испытывает меня, но становится как-то даже обидно. Тоже мне экспериментатор. Что ещё ему интересно?

— Я слышала, что папа устраивает завтра вечеринку в своём клубе в честь твоего возвращения, — выпаливаю, решив сразу перейти к делу. В предисловиях всё равно нет смысла. — Можно, я пойду на неё?

Макс иронически кривит губы. Подозреваю, что он обо мне думает — то я легкомысленно верчусь у зеркала, не желая работать, то рвусь в клуб на тусовку. Но наплевать. Мне нет дела до этого человека и его мнения, а скоро он вообще уедет. Ведь собирается?

— Иди, — пауза не длится долго. И я даже не получаю никаких язвительных комментариев по поводу моей просьбы.

Вздыхаю. Мне ведь не столько его разрешение нужно — при желании и так попаду на вечер с помощью папы. Но хочется быть уверенной, что Макс не выкинет что-то, не проявит недовольство от моего присутствия, не потреплет нервы отцу, который старался ради сына…

— В смысле, ты не против? — уточняю, не зная, как получить от братца гарантии, что наше незримое противостояние не станет реальным в этот вечер.

Когда мы были маленькими, Макс не то чтобы задевал меня напрямую. Иногда отбирал у меня вкусняшки, отстранялся от меня в школе, всячески давал понять, что не друг. Но серьёзной опасности я от него не чувствовала даже после его скандала с моей мамой.

Но почему-то чувствую сейчас. В этой усмешке, в блеске, который определённо добавляет враждебному взгляду что-то ещё, тревожащее меня… 

— В смысле, мне пофиг, — небрежно отзывается Макс.

Вздыхаю. Разговор получается совсем уж непродуктивным, но останавливаться на этом нельзя.

— И не будет никаких происшествий? — с нажимом спрашиваю, уже не беспокоясь о тактичности.

Гораздо важнее расставить точки и получить прямой ответ.

Конечно, Макс улавливает, о чём я. Сердце в груди неожиданно подскакивает, когда он поднимается с места и неторопливыми шагами сокращает расстояние между нами.

— Ты боишься меня, сестрёнка? — вкрадчиво спрашивает, остановившись почти совсем рядом.

Настолько, что меня невольно обволакивает его присутствием и никак не получается отвлечься от того, что Макс наполовину обнажён. Жар стремительно окутывает всё тело, но я старательно держусь.

— А должна? — облизнув пересохшие губы, осмеливаюсь уточнить.

Ведь нельзя уходить без ответа. Папе не стоит волноваться.

Макс криво ухмыляется моей настойчивости, но серьёзнеет. 

— Да мне пофиг на эту тусовку. Согласился только ради отца. Там в основном будут те, кого я не звал, так что пойдёшь ты или нет, непринципиально. Лезть не буду. Ни в каком из смыслов, — всё это, включая и последнее недвусмысленное предложение, он говорит почти бесцветно. Вот только на тех самых заключительных словах провокационно окидывает меня взглядом с головы до ног.

От этого я почему-то не могу справиться с не к месту охватившим смущением. Неловко топчусь на месте, собираясь что-то ещё сказать, но в итоге решив, что не стоит. И даже неважно, почему уже второй раз за день взгляд Макса меня странно волнует.

— Хорошо, спасибо, — пытаюсь говорить в тон ему, без лишней дрожи в голосе. Тут же разворачиваюсь. — Спокойной ночи.

Ответа не слышу, да и не хочу. Мне гораздо важнее, что хоть какую-то уверенность в отсутствии происшествий завтра я получаю.

Можно было, конечно, так и сказать Максу, что у его отца рак в серьёзной стадии. Что нервничать в его состоянии противопоказано. Что хоть он и храбрится, занимаясь делами, бывают моменты, когда прикован к постели и не может совсем ничего. Именно поэтому я не поступаю в Москву и не работаю — чтобы всегда оставаться начеку и страховать. Он уже давно на таблетках и переживал несколько операций. От сиделок отказывается, всё хочет делать сам, но бывают моменты полной беспомощности.

Макс не видел его четыре года, но если был бы более внимательным, мог и заметить на изменения. Так же, как и папа мог бы уже отбросить гордость и рассказать сыну… Но оба ничего этого не делают, а я не вмешиваюсь. Не мне решать. Хотя отца иногда пытаюсь подтолкнуть к разговору с Максом, а вот братца… Мне даже в его присутствии не по себе, что уж про доверительные беседы говорить.

***********

Папа на самом деле постарался, чтобы показать Максу, как его ценит. Словами сказать не может, гордый слишком, да и напряжения между ними хоть отбавляй. Но жест красноречивый. Здесь собирается, наверное, вся элита Саратова. И музыка живая и качественная  — рок, как и любит братец. Талантливая местная группа исполняет известные и любимые им песни.

Даже меню сегодня дополненное. Папа всячески даёт понять, что помнит о вкусах сына. И не знаю, как Макс, но я растрогана этими жестами. Хотя они, конечно, не отменят всего, что было раньше. Насколько я помню из обрывков детских воспоминаний, отношения между ними в лучшем случае отчуждённые. И не скажу, что в этом вина именно братца. Папе было тяжело простить его за скандал с моей мамой, а нежелание Макса признавать вину усугубляло всё.

Но вот именно болезнь отца может отменить прошлое. Только папа предпочитает расстараться с вечеринкой, чем поговорить с сыном по душам. Хотя я уверена, что Макс воспринимает всё происходящее как попытку отца сгладить вину за вчерашнее игнорирование приезда. Но, надеюсь, лёд всё равно хоть немного оттает. Слишком уж трогательно тут всё организовано…

Я по большей части отсиживаюсь за столиком, с которого открывается максимально широкий обзор. Слежу с папой. Постоянно тереться возле него он бы не позволил — не хочет чувствовать себя беспомощным, да и с друзьями там по большей части разговаривает. А так хоть и не беспокою, и занимаюсь тем, ради чего пришла. Несколько раз даже танцую, вкусно кушаю, слушаю музыку и в целом приятно провожу время. Папа тоже кажется бодрым и посвежевшим. Макс несколько раз подходил к нему и они о чём-то говорили. Даже обменялись улыбками.

Этому улыбаюсь и я, как вдруг чувствую, что уже не одна за тем самым столиком.

— Боже мой, какая красавица…— слышу восхищённое, когда поворачиваюсь в сторону неожиданно подсевшего парня.

Кстати, у него знакомое лицо. И мне хватает всего несколько секунд, чтобы вспомнить:

— Лёша?

Это ведь друг Макса. Я хорошо помню его, потому что однажды в школе, ещё когда я надеялась подружиться с так называемым братом, Лёша мне очень помог. Помню, я тогда только перевелась в новую школу, ближнюю по местожительству отчима, которого теперь называю папой. И в тот день одноклассник спрятал мой портфель, пытаясь надо мной посмеяться. Я тогда очень гордо заявила, что за меня есть кому заступиться и даже узнала, где шли занятия Макса. Нашла его на перемене, а он был с другом.

И если так называемый братец послал меня, сказав, чтобы не лезла к нему по пустякам и вообще больше не обращалась при людях; то Лёша выслушал, что случилось и даже пошёл со мной искать портфель и говорить с тем одноклассником. Не знаю, что потом на это сказал другу Макс, но поступок я запомнила.

А сейчас уже повзрослевший Лёша так забавно подвисает, пытаясь вспомнить, откуда я его знаю, что не сдерживаю смешка.

Тогда улыбается и парень. И вроде как даже расслабляется.

— Такая красавица меня знает? — снова настраивается на флирт он. — Польщён.

Ну и пусть его фразы звучат банально, но ведь они искренние. И вижу, и чувствую это. Вообще приятный этот Лёша. Даже странно, что с Максом дружит.

— Да, просто я… — теперь уже моя очередь слегка замяться. Странно, но мне вдруг сложно охарактеризовать свою связь с человеком, которого не считаю ни братом, ни уж тем более, другом. — Я сестра Макса, — всё-таки выдавливаю из себя, хотя это звучит почему-то чуть тише, чем всё остальное.

Но Лёша меня слышит. Тем более что музыка уже не живая, а так, фоновая.

— Ого, ты реально его сестрёнка? — потрясённо переспрашивает он, развернувшись ко мне аж всем корпусом. — Ничего себе ты выросла.

Его живые эмоции и непосредственность определённо подкупают меня. Уже не в первый раз за наше недолгое общение тянет улыбаться. Тем более что меня, оказывается, тоже помнят. Хотя Макс редко приводил друга в гости, а в школе мы почти не пересекались. Я стала избегать возможности столкнуться с его классом.

— Так уж получилось, — невинно пожимаю плечами.

Мы снова обмениваемся улыбками. Складывается ощущение, будто мы уже давно знаем друг друга — не так, как это по факту есть, а иначе, более близко, что ли. Легко с ним.

И, видимо, Лёша испытывает что-то подобное.

— Ты не против, если я составлю тебе компанию? — непринуждённо спрашивает он.

— Не против, — соглашаюсь, ведь папу из вида всё равно не потеряю. А так, в целом, мне хотя бы будет веселее.

…Рядом с Лёшей время пролетает незаметно. Мы и разговариваем, и вместе подходим и к папе, перекидываемся фразами; и танцуем несколько раз — оба скорее неуверенно, не привыкли делать это на публике. Да и вообще, не такие чтобы танцоры. Но тем приятнее, что у нас это совпало.

И что явно не фанат танцев Лёша каждый из этих разов сам затаскивал меня подвигаться. Догадываюсь, зачем — чтобы найти повод лишний раз коснуться меня. И мне это скорее нравится. Его прикосновения мягкие и ненавязчивые, а тепло обволакивающее. Даже не ожидала, что, оказывается, со всеми этими проблемами зря упускала взаимодействия с парнями. Это приятно — и чувствовать скорее робкие попытки парня быть ближе, видеть его симпатию, общаться и флиртовать…

Папа рассказывал мне про своё знакомство с моей мамой и про то, как вспыхнул к ней сразу. У нас с Лёшей скорее по-другому всё, спокойно. Но тот факт, что я вообще вспоминаю эти слова отца, да и теперь наслаждаюсь вечером, говорит гораздо больше. Незачем подгонять себя под чей-то опыт, да и заранее делать выводы ни к чему.

— Чем ты завтра занята? —  с загадочной улыбкой спрашивает Лёша, глядя на меня всё тем же очарованным взглядом. — Я бы хотел ещё встретиться.

Он имеет в виду свидание — это очевидно. Особенно когда до этого легко и непринуждённо общающийся со мной парень чуть смущается будто бы в волнении перед моим ответом.

— Я, наверное, не смогу… — тихо проговариваю и вздыхаю.

Вообще не хочется расстраивать Лёшу и возвращать нас обоих в реальность, где моё свободное время зависит не от меня. Настолько, что даже в школе задерживаться боюсь иногда.

Гуляю, конечно, тоже. Но в основном или с отцом, или когда он надолго на работе. А второе уже намного реже. Вчера, например, папа на обследованиях был перед очередной операцией. Я рвалась пойти с ним, но он на этот раз в принцип пошёл. Потому и нервно музыку слушала весь день в наушниках — она обычно успокаивает.

Новости, к счастью, скорее оптимистичные.

Вот только Лёша напрягается ощутимо и водит меня в танце уже даже более деревянно, чем до этого. И молчит всё это время.

— Дело не в тебе, — решаюсь первой нарушить молчание, а то парню и без того стоило нервов меня пригласить. — Я была бы рада, просто…

Осекаюсь не по своей воле — нас вдруг резко разрывают друг от друга. Ну, точнее, меня выдёргивают из рук Лёши. Чужая хватка обжигает предплечье, и почему-то даже прежде чем развернуться, я понимаю, чьё это прикосновение.

Часто моргаю, с трудом стою на ногах. Странно смотрит Макс. Даже ещё более непонятно, чем раньше.

— Эм, ты чего? — первым приходит в себя Лёша, пока мы с братцем так и стоим, не сводя друг с друга взгляда.

— У меня важное дело к… сестре, — хм, у Макса тоже сложности с обозначением моей роли? Неудивительно, только вот они во мне вдруг отзываются сжатием сердца в груди. — Не до ваших танцев сейчас. Я задолбался ждать момент, когда вы разойдётесь.

Макс отпускает мою руку на своих последних, чуть более резких, словах. И на меня больше не смотрит, только на друга.

Он, кстати, тоже на меня вопросительно глазеет. Ждёт моего решения.

— Хорошо, пошли поговорим, — стараюсь как можно более невозмутимо обратиться к Максу.

Ведь я тут из-за папы, а потому уж точно не хочу испытывать терпение так называемого брата. Судя по опасному блеску в его глазах, оно у него и так почему-то на пределе…

Вообще-то я был достаточно груб с Милой, когда так резко выдернул её из объятий своего друга. Не то чтобы пережестил, но ей могло быть больно. Сам не знаю, что на меня нашло.

Но дело даже не в моей слишком резкой реакции — Лёша не вмешался. Вот вообще. Один вопрос мне, безвольный взгляд на Милу и ожидание, что девчонка сама всё решит.

С одной стороны, оно понятно. Я ему вроде как друг, от меня подлянки не ждёт. Да и сестрёнка на удивление даже не поморщилась, ни тени недовольства. Но с другой… Не знаю, почему-то коробит. Хотя, казалось бы, мне какое дело, что за Милу не заступились, причём передо мной же?

Вроде почти не пил сегодня.

Веду Милу в випзал. Здесь тихо. Сегодня он скорее играет роль зоны отдыха для тех, кому надоест тусовка. Пока мало кому, кстати, — мы тут почти наедине. А если пройдём чуть дальше, то без «почти».

Уверенно иду дальше. Странно, но Мила со мной следует. Что за смиренное принятие любых моих решений? Они с отцом сегодня договорились неестественно угождать мне?

Даже любопытно проверить, насколько. Не останавливаюсь, завожу девчонку аж в самый дальний уголок зала. Здесь не то что никого другого нет, так ещё и мы отделены от остальной випки чем-то типа стены.

В этот момент до Милы, кажется, доходит, что я совсем далеко захожу. Во всех смыслах. Она растерянно смотрит, мнётся. Но не уходит.

А я, воспользовавшись тем, что сестрёнка спиной почти о стену упирается, выставляю одну руку чуть поверх её головы. И сам слегка подаюсь в сторону подозрительно притихшей Милы. Серьёзно, такое ощущение, что она и дышит теперь через раз.

Напряжённо смотрит на меня, но всё-таки решается:

— Что за важное дело?

А ведь тихо спрашивает. И не услышал бы, если бы не была так рядом.

Кстати, забавно Мила делает вид, что ничего такого не происходит. Хотя я тут чуть ли не зажимаю её в укромном уголке.

Собственная мысль об этом заставляет одновременно и скривится, и напрячься. Потому наша близость вдруг острее ощущается. Так, что чуть ли не ведёт от неё.

Мила офигительно красива, и это факт. В ней привлекательно всё, начиная от глубоких зеленоватых глаз, чувственных губ, и заканчивая её соблазнительными формами и стройными ногами, которые отлично смотрелись бы вокруг моей талии.

Кстати, девчонка всё ещё молчит, хотя пауза затягивается.

— Сначала скажи, почему ты такая податливая? — не выдержав, вкрадчиво интересуюсь, плавным взглядом скользя по хрупкому телу, которое довольно ощутимо дрожит.

Резко отстраняюсь — я не железный, а плыть от этой девки как-то даже унизительно. И наплевать, что с этим действием становится будто бы пусто. Лучше уж так.

— Просто думаю, что по пустякам ты бы ко мне не обратился, — выдавливает из себя ответ Мила, растерянно моргая.

Ухмыляюсь. Фигня в том, что изначально у меня никакого дела к ней не было. Просто достало видеть, как она там окучивает моего друга. Неожиданно взбесило даже. 

Зачем-то мажу взглядом по её губам.

— Отец слишком старается, где подвох? — задаю ей вопрос, который напрашивается чуть ли не со вчерашней ночи, вот только упорно не хочет быть озвученным именно ему.

Впрочем, сестрёнка наверняка должна быть в курсе.

Мила заметно тушуется. Взгляд отводит, да и вообще подозрительно мнётся.

— Его нет, — чуть ли не боязливо говорит именно в тот момент, когда я начинаю терять терпение. Как почувствовала, только такой ответ не то чтобы успокаивает. — Мне жаль, что у вас такие отношения, что ты думаешь о каком-то там подвохе, но папа правда рад, что ты приехал впервые за четыре года.

Корёжит от этого её «папа». Уверенного, кстати. Как и всё последующее — Мила, кажется, собралась и держится уже гораздо более смело. В словах про четыре года так вообще вызов слышится. Укор мне, причём явный.

Но это я пропускаю. Во-первых, пофигу на её осуждение, а во-вторых, что-то тут по-прежнему не так. Паранойей никогда не страдал, поэтому доверяю чуйке.

— Тогда почему не смотришь мне в глаза? — требовательно спрашиваю, когда Мила в очередной раз отводит взгляд.

Странно, в какой-то момент хотел подцепить её подбородок и заставить на меня смотреть — но что-то стопорит. Хотя там вообще по фигне прикосновение было бы. Сам не пойму, почему сдерживаюсь. 

Мила громко сглатывает, а потом всё-таки делает над собой усилие и сама поднимает на меня взгляд.

— Потому что ты… странно смотришь.

Этот её только поначалу уверенный, а потом, после осечки, всё более тихий ответ мгновенно возвращает ощущение нашего уединения. Я уже в нескольких шагах от неё стою, а она всё к стенке жмётся, но такое чувство, будто мы рядом совсем.

Мила снова дышит через раз. А я будто захлёбываюсь этим её взволнованным взглядом и попытками сестрёнки его не отводить. Она всеми силами хочет показать мне, что уверенно держится — вот только вижу совсем другое. 

— И как я, по-твоему, смотрю? — нарочито пошло ухмыляюсь. Сам не знаю, откуда это стремление продлить её смущение.

И не уверен, что хочу слышать ответ. 

— Странно, — повторяет Мила, только на этот гораздо более твёрдо. — Мы не друзья и мне не по себе в твоём присутствии.

Воу какие признания пошли. Вот только моих ответных откровений девчонка боится, на это смелости не хватает. Вижу же, как подрагивает и порывается сказать что-то, чтобы паузу заполнить.

— Кстати о друзьях… — неожиданно вспоминаю я, и наплевать, что не к месту. — Чтобы я больше не видел тебя с Лёшей.

М-да. Я вроде как с другом собирался обсудить, что моя сестрёнка далеко не такой ангелок, каким может показаться с виду. Что яблоко от яблони далеко не падает, и всё в таком духе.

Но какого-то хрена выпаливаю звенящее требование ей. И ведь совсем не стремлюсь замять — скорее наоборот, продавить.

— Это не тебе решать, — глаза Милы враждебно сверкают, ей явно сложнее даётся не срываться.

А я вдруг хочу добиться именно этого. Чтобы она сорвала с себя эту маску хорошей девочки и разозлилась. По-настоящему, так, чтобы до оголённых эмоций.

— Он мой друг и я желаю ему лучшего, — многозначительно заявляю я.

И более того, окидываю Милу пренебрежительным взглядом, давая понять, что это уж точно не о ней.

А она ведь и так остыть не успевает, а потому волнами её недовольства меня чуть ли не захлёстывает. Нездорово ухмыляюсь этому. Ну давай, принцесса, взворвись. Твоя мамаша уже однажды показала мне её истинное лицо, очередь дочурки проявить себя. И наплевать даже, что и на этот раз свидетелем стану только я.

— Ваши понятия о лучшем могут не совпадать, — увы, разочаровывает меня напускным спокойствием Мила. Голос только чуть дрожит, но и то я могу выдавать желаемое за действительное.

Неожиданно понимаю, что выискивая уязвимость в сестрёнке, будто слой за слоем обнажаю свою. Странное ощущение.

Там, на глубине её чуть ли не гипнотизирующих глаз бездна какая-то. Топит. Уставляюсь, и противоестественные желания зарождаются. К Миле, чтоб её.

Смотреть. Слушать. Чувствовать. Касаться…

Хмурюсь и собственным дурацким мыслям, и её идиотскому ответу, на который почти нечем парировать. Потому что банальная суть. А что там за ней внутри, никак расковырять не могу. Хоть и кажется, что эмоции Милы как на ладони. Да и поступки, в обшем-то, тоже.

Так пусть уже скажет мне это прямыми словами, чтобы я тут не страдал фигнёй и не затягивал непонятный и никому не нужный разговор.

— Зачем ты напросилась сюда? — требовательно спрашиваю. — Подцепить кого-нибудь?

— А если да, то что с того? — почти сразу дерзко отвечает Мила. Походу, окончательно осмелела, пока я паузу держал. — Или ты ревнуешь?

Неожиданный вопрос. Наглый, мне в глаза. Ещё и с насмешливыми нотками.

Ещё более неожиданно, что он на какое-то время аж вышибает дух, воспринимаясь, как пощёчина. Безусловно, это только потому что Мила охренела слишком, не ожидал, что у неё самомнение настолько зашкаливает. Совсем папаша избаловал принцессу.

Но я ей это спускать уж точно не собираюсь. Снисходительно ухмыляюсь и слегка подаюсь вперёд, как вдруг слышу, как к нам подбегают.

Разворачиваюсь и вижу запыхавшегося Лёшу, который, судя по виду, чуть ли не все залы обегать успел.

— Фух, вот вы где… — прерывисто говорит он, толком не отдышавшись. — Там это… Ваш папа, Макс.

Если самоуверенное заявление Милы было для меня пощёчиной, то слова друга — ударом. Самым настоящим, под дых. А потом ещё размашистым мне в лицо, чтобы очнуться не успел, становится его взгляд. Лёша смотрит потерянно и с сочувствием.

Ненавижу, когда на меня смотрят так.

— Что он? — мало сознавая реальность, с нажимом спрашиваю.

— Скорую вызвали.

Ошалело моргаю, как-то медленно до меня доходит, что вообще происходит. А вот до Милы, кажется, быстрее. Она мгновенно подрывается с места.

— Где он? — паника и решительность в её голосе, наконец, выводят меня из оцепенения.

Бросаю быстрый взгляд на Милу и вижу мертвенную бледность на лице. И страх, хотя нам ещё ничего ужасного не сообщили.

— Пойдёмте… — вздыхает Лёша.

— Он ведь показывал мне свои анализы… — ноет Мила Лёше, пока мы все трое едем на папиной машине за скорой. Я за рулём, а потому максимально сосредоточен на дороге, но всё равно за каким-то хреном всё слышу. — Буквально вчера. Я не поверила, что всё так радужно, вот он и показал. Неужели подделал?

Она знала. Всё это время Мила знала, что у отца неизлечимый рак. И никто даже слова мне не сказал. Эта новость разом обрушилась на меня именно сейчас, всей своей тяжестью, придавив так, что физически чувствую.

Бросаю взгляд на Милу через зеркало. Она выглядит потерянной. Нервно теребит бретельки платья, без конца поджимает слегка подрагивающие губы. Сразу отворачивается, когда наши взгляды на короткий миг встречаются. Такой уязвимой я сестрёнку ещё не видел. Даже слегка подмывает сказать что-то ободряющее, но у меня и для себя сейчас таких слов нет. А для неё пусть Лёша ищет.

— Может, и переделал… — он слегка запинается. — Но как так быстро бы успел и где? Скорее всего, они и были хорошими, а потом случился рецидив. Всякое бывает.

— Я не понимаю… Если он плохо себя чувствовал, зачем надо было устраивать эту вечеринку? — не прекращается истерика Милы. — Рисковать собственной жизнью! Или кто-то потрепал ему нервы? Я ведь следила за…

За моим поведением. Хоть и сестрёнка осекается, не договорив фразу и вспомнив, что я тут, но продолжение слишком явно. Висит между нами в воздухе звенящей тишиной.

Даже ухмыляться этому не тянет. Хотя будет забавно, если Мила начнёт обвинять в ухудшении состояния отца меня — типа моя же вечеринка, просил я её или нет.

— С этой болезнью ничего никогда не угадаешь, — отдувается Лёша. — Вряд ли там нужен какой-то триггер. Я, конечно, не медик, но если такая хрень сидит в организме, то хоть не живи вообще и дыши осторожно, она о себе даст знать.

Оптимистично. Так себе утешение, конечно. Вообще всё это — какой-то сюр. Не сознаю реальности и, наверное, даже не чувствую. Это будто со стороны происходит, а я лишь вожу, почти не сводя взгляда со скорой.

— В последнее время казалось, что она отступает, — отчаянно всхлипывает Мила.

Она уже будто хоронит его. Да и Лёша ей вторит.

С силой ударяю по рулю. Сам без понятия, что это было и зачем, да только теперь оба напряжённо смотрят на меня.

— Водила передо мной страдает хернёй, — не оборачиваясь, бросаю я.

Хотя передо мной никого и нет. Если не считать другие ряды, а так я сразу за скорой. Но очень сомневаюсь, что Лёша с Милой на это обращают внимания, да и оба вроде не водят. Друг точно, вчера обсуждали.

— Мы ведь успеем, да? — Мила неожиданно обращается именно ко мне. Ещё и ищет в зеркале мой взгляд.

Её голос ощутимо дрожит. И обращается она так, будто я не про отвлечённую ситуацию на дороге сказал.

К горлу подступает мерзкий комок. Не смотрю на Милу.

— Главное, чтобы скорая успела, — сухо констатирую.

А в голове всплывает воспоминание, с какими судорожными движениями и обречёнными лицами отца укладывали на носилки.

****************

Я сразу понял, что папа сдался и не хочет бороться. Увидел это в глазах, когда его проносили мимо меня. Наши взгляды встретились, и ещё никогда я не видел такого смирения на его лице. А потом услышал обречённость и в слабом голосе, которым отец просил врачей дать ему немного времени наедине с каждым из нас. В первую очередь, конечно, звал Милу. Лепетал что-то про «не успел» и «позаботься о ней, Макс».

Но врачи не были бы врачами, разделяй они его настрой. Его повезли в реанимацию. А мы трое так и остаёмся где-то в коридоре. Я зачем-то то сжимаю, то разжимаю кулаки. Ни на кого не смотрю.

Я ведь уже знаю, чем всё закончится. Меня пробирает чёткое осознание. До дрожи по телу и чувства долбанной беспомощности. Растерянно смотрю себе под ноги, а в ушах какой-то шум. То ли больничный гул, то ли ещё хрен пойми что. Может, даже похоронный марш. Мешанина, режущая мозг.

Нафига я в этот момент посмотрел на Милу? Паника в её глазах неожиданно передаётся мне леденящим страхом. Таким привычным и одновременно незнакомым, что не могу отвести взгляда от этой дуры, силясь увидеть в её глазах и что-то ещё. Что-то, за что можно уцепиться утопленнику, чтобы выбраться и вдохнуть воздуха.

И ведь нахожу. Мне всё ещё страшно, а в голове бьётся безумной птицей отчаянная и странная надежда. Надежда, что мне показалась та отцовская обречённость. Что скоро выйдут врачи и скажут, что худшее позади и скоро восстановление.

Я ведь даже не знаю, люблю ли вообще отца. Четыре года мне было наплевать, что мы почти не общаемся. Наоборот, так казалось лучше. Свободнее.

Но он всегда знал, как выбить меня из равновесия. Даже сейчас нашёл возможность. Какого хрена творится? Я не успею с ним поговорить и понять, что у него вообще на уме. Отец офигенно скрывал свои чувства по жизни. Проявлял он их, пожалуй, только к погибшей жене — не к моей матери, а ко второй. К Милиной. А потом и к дочурке.

Время тянется неясным сумбуром. Улавливаю, что проходит, лишь когда до меня доходят обрывки разговоров Лёши с Милой. Он всячески старается её отвлечь. Иногда обращался ко мне — я не реагировал, вот друг и забил. Но судя по уже почти спокойному обсуждению будущих экзаменов Милы, проходит довольно приличное количество времени.

А потом воцаряется тишина. Зловещая и напряжённая.

Слегка прищурившись, смотрю в дальний угол коридора. Отца везут в патологоанатомическое отделение. Я понимаю это ещё даже до того, как слышу из разговоров медиков. Зрелище безжизненно тела, закрытого от нас, бьёт по мозгам, но не смотреть не получается. Просто невозможно. Я, наверное, даже не моргаю.

Надежда подыхает — меня выплёвывает в реальность. В липкую, тошнотворную реальность, где отец мёртв. Где остались лишь мы с Милой, которая ни хрена мне не сказала. Не подготовила даже, не набрала за четыре года или не черканула долбанные пару строчек в соцсетях. Не дала мне возможность исправить… Сам не знаю, что. Хоть что-то. Хотя бы попытаться.

А теперь поздно. Пол резко уходит из-под ног, меня шатает, а в голове громко и неприятно щёлкает.

К нам уже идёт врач, чтобы сказать о смерти отца. Силуэт в белом халате размытый и нечёткий, как и весь мир вокруг. У меня перед глазами уже пелена. Кстати, алая. А страх и беспомощность, перемешавшись, неожиданно трансформируются в злость. Волна ярости поднимается, затопляя душу.

Так начинается жизнь без отца.

Лёша и его родители почти полностью организовывают похороны за нас, пока мы с Милой никак не приходим в себя. Каждый по-своему.

Не знаю, по какой причине друг так старается — из-за меня или из-за явно симпатичной ему девчонки, но в целом пофигу. Главное, что это действительно своевременно. Всё моё участие лишь в том, что я просто даю деньги, да и те кто-то ещё и собрал. Народ тоже позвали и оповестили за нас. В итоге вот, уже через четыре дня, всё готово к похоронам.

Я прихожу раньше. За несколько минут. В церкви, где отец уже отпет и готов, почти никого. Вроде так и должно быть — скоро основная движуха, и у меня есть несколько минут наедине с трупом. Сам не знаю, зафига они понадобились.

Пройдя в зал, обречённо усмехаюсь — что ж, мог бы и предугадать, что от Милы некуда деться. Она словно приклеилась к моему отцу. Что в жизни, что даже сейчас, после смерти.

Стоит там над гробом и вздыхает. Бесит своим скорбным видом и тем, что вот-вот и меня здесь застанет. Возникает долбанное ощущение, будто я тут неуместен. Я. Родной сын. А не она, посторонняя девушка.

— Как трогательно, — саркастично ухмыляюсь, одновременно подходя ближе. — Ты ни на минуту не можешь его оставить.

Мила вздрагивает, бросив на меня взгляд. Растерянно захлопав ресницами, поджимает губы.

— Это тяжело…

Звучит искренне. Насмешку в моём голосе либо не замечают, либо предпочитают игнорировать.

— У тебя было время подготовиться, — стараюсь говорить это невозмутимо, но и сам слышу, как мой голос звенит от напряжения, тихой злости и надрыва.

Мила снова смотрит на меня. На этот раз дольше, внимательнее и, чёрт возьми, с сочувствием. Тут же жалею, что дал ей понять, как меня задело быть в неведении. Пошла нахрен с этой своей жалостью.

И почему я ещё здесь? Так уж мне нужны эти несколько минут наедине с гробом? А если внезапно да, то почему бы не прогнать отсюда Милу?

— Я надеялась на лучшее, — помедлив, она продолжает говорить со мной так, будто я нуждаюсь в утешении. — И он, наверное, тоже. Иначе бы рассказал тебе.

Мила серьёзно думает, что я ей поверю? Или что я не в состоянии допереть до правды сам? Каждое это её слово и взгляд дербанят будто ножом по открытой ране.

— Мы оба знаем, что это неправда, — мрачно сообщаю я, не понимая, зачем вообще веду этот диалог.

Можно подумать, Мила резко заткнётся и перестанет, если я дам понять нелепость её попыток.

Она всё это время почти не отводит от меня взгляд. А я зачем-то пялюсь на гроб, хотя взгляд будто размыт.

— Всё возможно, — тихо признаёт Мила, и едва я кривлю губы в усмешке «так и знал», поспешно добавляет: — Но думаю, лишь потому, что не хотел тебя волновать.

Набираю в грудь побольше воздуха. Мила реально такая наивная простота, чтобы искренне в это верит? Или просто долбанная лицемерка, как её мамаша?

— Это вопрос не волнения, а степени близости, которой у нас не было вообще, — я правда не понимаю, зачем с ней спорю. Оно мне нафиг не надо. Вроде бы.

А тут вдобавок и дурацкий ком в горле появляется. Я ведь впервые озвучиваю эту правду. Да ещё кому? Миле, чтоб меня.

Она молчит, только дышит как-то сорвано и вроде ближе становится, а я так и не смотрю на неё. А потом вдруг чувствую руку на своём плече — нежную и мягкую, которая ещё к тому же поглаживает слегка. Неуверенно и осторожно, но чуть ли не с теплом.

Резко впиваюсь взглядом во вконец обнаглевшую девчонку, возомнившую себя дофига утешительницей. Её рука тут же подрагивает, замерев на моём плече, а потом всё-таки исчезает, оставив после себя странную пустоту.

— Позволь не согласиться, — на этот раз Мила говорит более отчуждённо и даже робко. Но отчего-то от этого будто становится только хуже. — Вы похожи гораздо больше, чем думаете. Оба гордые, своевольные и сильные, каждый привык справляться со слабостями в одиночку. Это и ломает тоже.

Воу, сколько характеристик в мою сторону. Даже не знал, что навязанная сестрёнка таким меня видит. Или несёт первую попавшуюся чушь, чтобы типа разрядить обстановку? Смотрит в мои глаза, пытается найти подтверждение своим словам, на что я лишь усмехаюсь.

Но она упорно продолжает:

— Папа гордился тобой. Он хранил все твои кубки по футболу, все медали с разных соревнований, грамоты… Заходил на сайт твоего универа, просматривал новости. Почти постоянно. Не проходило ни дня, чтобы он не упоминал тебя.

Слегка подвисаю с таких уверенных заявлений. Мила врёт? Дербанит мне душу, добиваясь каких-то своих целей? У меня нет ни одной причины верить этой девке, в то время как у неё более чем хватает причин входить ко мне в доверие. Насколько я понял, отец не успел включить её в наследство, хотя собирался.

Впиваюсь пальцами в крышку гроба, стараясь выровнять дыхание, потому что долбанные слова Милы снова и снова прокручиваются в голове. Лезут куда-то в сознание и отказываются оставить в покое. Их даже не останавливает то, что за все четыре года мы с отцом взаимно не предпринимали попыток восстановить контакт.

Бросаю на неё очередной взгляд. Девчонка смотрит слегка пугливо, но в то же время будто с надеждой и даже любопытством. Так ли она наивна, чтобы верить, будто если расскажет мне про офигеть какую любовь отца ко мне; то я резко воспылаю желанием одарить её всем, что ей щедро сыпалось при его жизни?

Мила не отводит взгляд. А в её глазах проявляется дербанящая меня горечь. Какого хрена эти её тоска и безнадёга на лице уже не в первый раз отражаются на мне?..

— К чему это всё? — с нажимом выпаливаю.

Она вздыхает. Опускает взгляд, сглатывает, словно искренне проникается моим состоянием, которое вроде как вообще чувствоваться не должно. Уверен, что стороны я сама невозмутимость. Так какого хрена Мила смотрит на меня так, будто чуть ли не в слезах перед ней стою?

— Он любил тебя больше, чем ты думаешь, — её голос чуть дрожит. — Просто не умел это выразить. Как и ты.

Грудную клетку сдавливает так, что дышать становится невозможно. Быстро хватаю воздух ртом.

Хватит. Это уже чересчур.

Какого хрена Мила продолжает говорить со мной так, будто мы и вправду типа одна семья были? Словно она знает нас обоих достаточно, чтобы лезть не в своё дело? Типа имеет право. Вообще никаких сомнений у неё в этом. Либо это наивные розовые очки, либо и вправду жестокая игра, либо просто да пошла бы она нафиг.

— Меня тошнит от твоих попыток всё упрощать, — выталкиваю из себя наконец. — Кто ты такая вообще? С чего взяла, что я нуждаюсь в своём сочувствии?

Мила слегка пятится в сторону. И наконец я вижу в её глазах знакомую настороженность с примесью враждебности. 

— Я оставлю вас наедине, — сдавленно проговаривает она, и, не дожидаясь больше ответа, выходит из церкви.