Сводный. Тень преследующая меня

— Ненавижу тебя! — выдохнула я, — Ты испортил мне всю жизнь!

Я смотрела в его глаза, в эти бездонные, слишком спокойные озера, и вкладывала в каждый слог всю ярость, что копилась годами. Казалось, сама ненависть пульсировала в висках, отдаваясь гулом в ушах.

Ричи не дрогнул. Он продолжал прижимать меня к холодной стене, его тело — сплошная линия напряжения, горячая и неумолимая гора мышц. Дышать было почти невозможно, каждый вдох давался с трудом. Его ладонь, шершавая и сильная, держала мои запястья над головой, лишая малейшей возможности вырваться. Другая рука обхватила мой подбородок, заставляя смотреть прямо на него, в этот пронзительный, всевидящий взгляд.

— Себе не ври, детка, — голос его был низким, почти ласковым, но в нем чувствовалась эта сталь. — Ты же от меня без ума, Селе-е-ена-а-а… — Он намеренно растягивал мое имя, превращая его в нечто интимное и дразнящее. — Зачем эти игры? Мы оба знаем правду.

Прежде чем я успела что-то возразить, его губы — горячие, властные, безраздельно уверенные в себе — накрыли мои.

И мир рухнул.

Вся злость, все обиды, все гадости, которые он когда-либо совершал в мой адрес, все те колкости, что резали больнее ножа, — все это растворилось в одном мгновении. Страх, что сковывал меня каждый раз, когда он был рядом, уступил место чему-то древнему и неконтролируемому. Сейчас не было прошлого, не было будущего. Были только он и я. И порочная, запретная связь, которая точно не была похожа на отношения между сводными братом и сестрой.

***

Все началось пять лет назад. Когда моя матушка, лишившись рассудка (по моему скромному, но абсолютно обоснованному мнению), решила, что при тех деньгах, бизнесе и огромном особняке, что оставил нам отец перед тем, как свалить в закат с молоденькой профурсеткой, нам все еще чего-то не хватает. И ей захотелось пощеголять в белом платье. Да не просто, а устроить самую роскошную, самую помпезную свадьбу, которую только можно было купить за пару миллионов.

— Хочу посмотреть, как он будет заливаться слюнями от зависти и поймет, что потерял, — заявила она тогда, поправляя жемчужное ожерелье перед зеркалом.

Мама всегда обожала светские рауты, благотворительные гала-ужины и прочие мероприятия, где можно было блистать. Она увешивала себя бриллиантами, как новогодняя елка игрушками, и «жертвовала» на благотворительность ровно ту сумму, за которую можно было получить удачную фотографию в глянцевом журнале.

Женишок для такой невесты нашелся быстро — Фрэнсис Уайт. Лет на пять младше нее, весь такой из себя галантный, с манерами старой школы и пронзительным, хищным взглядом, который он тщательно скрывал за маской учтивости. Он месяц ухаживал за ней — букеты, ужины при свечах, сладкие речи. И она, глупая, влюбленная женщина, развесила уши, поверив в сказку о большой любви, которую он будто бы хранил для нее всю жизнь.

И вот, вместе с Фрэнсисом, в нашу идеально выстроенную, но такую хрупкую жизнь ворвался «он».

Ричард Уайт. Его сын. Старше меня на год. Он явился в наш дом с таким видом, будто просто возвращался из долгого путешествия, а не впервые переступал порог. Высокий, пластичный, не качок, но с тем самым рельефом, который проступает под футболкой при каждом движении. Загорелая кожа, татуировки на предплечьях, рассказывающие истории, в которые мне не хотелось вникать, и та уверенность в себе, что исходила от него почти осязаемыми волнами.

Мама пришла в восторг. «Какой воспитанный молодой человек!» — восклицала она. Любая другая девушка на моем месте спасовала бы. Но не я.

Потому что наша первая встреча началась с того, что он, с той самой дьявольской ухмылкой, что сводила с ума всех в радиусе километра, толкнул меня обратно в бассейн, едва я попыталась из него выбраться.

— Ой, прости, не заметил, — произнес он без тени сожаления, его смех звенел в воздухе, пока я, отплевываясь хлорированной водой, пыталась отдышаться.

Он раздражал меня. Да, с первой секунды. Его уверенность, граничащая с наглостью. Его привычка смотреть на меня так, будто он читает меня как открытую книгу, зная каждую мою мысль, каждое тайное желание.

Но больше всего раздражало то, что в самой глубине души, в том потаенном уголке, куда я боялась заглядывать, он был прав.

Я действительно была без ума от него. Но так было не всегда… Сначала была только ненависть. Чистая, обжигающая и такая простая. А потом все перевернулось. И теперь, стоя здесь, прижатая к стене его телом, со вкусом его поцелуя на губах, я понимала — эта игра началась очень давно. И финал ее был неизбежен.

***

5 лет назад

Я сидела за огромным полированным дубовым столом, уставившись в тарелку с недоеденным салатом. Белоснежный фарфор с тонкой золотой каймой казался сейчас интереснее, чем вся эта семейная комедия. Я изучала каждую трещинку, каждый блик света на гладкой поверхности — лишь бы не встречаться ни с чьим взглядом.

Матушка щебетала о предстоящем благотворительном бале, размахивая вилкой с кусочком авокадо. Ее новоиспеченный супруг, Фрэнсис, кивал с деланным вниманием, но его стеклянный взгляд блуждал где-то над моей головой — вероятно, он уже подсчитывал в уме дивиденды от очередной сделки.

Но все это было лишь фоном. Потому что я ощущала на себе «его» взгляд. Пристальный, неотрывный, будто раскаленное железо. Еще немного — и прожжет насквозь.

Не выдержав, я украдкой подняла глаза и встретилась с изумрудно-зелеными радужками, в которых плясали насмешливые чертики.

— Ты что уставился? — прошипела я, сжимая вилку так, что костяшки пальцев побелели. — У тебя других дел нет?

Ричард медленно, с наслаждением отхлебнул вина из бокала, и мне искренне стало жаль, что он не подавился в этот момент.

— Просто думаю, как тебе идет это выражение лица, — протянул он, и уголки его губ поползли вверх. — Напоминает кошку, которую только что вытащили из воды. Взъерошенную и шипящую.

Мама закатила глаза, но на ее лице расплылась умильная улыбка, будто она наблюдала за игрой котят.

— Ричард, дорогой, не дразни сестру, — сказала она, но в голосе не было ни капли строгости, только эта слащавая, фальшивая снисходительность, от которой меня передергивало.

— Сестру? — он приподнял бровь, и в его взгляде вспыхнула опасная искра. — Мы что, теперь родственники?

— Ну, в каком-то смысле, — захихикала мама, и мне захотелось провалиться сквозь этот дурацкий паркет, раствориться, исчезнуть — лишь бы не видеть этого пронзительного взгляда, не слышать этих двусмысленных слов.

Ричард наклонился ко мне через стол, и его губы растянулись в хищной ухмылке.

— Значит, раз я старший, теперь я могу командовать тобой? — прошептал он так тихо, что слова долетели только до меня, обволакивая, как удушливый дым.

Я резко отодвинула стул. Скрип ножек по паркету прозвучал оглушительно громко в натянутой тишине столовой.

— Мне нездоровится, — бросила я и, не глядя на них, выбежала из комнаты, оставив за спиной недоуменное молчание.

Но не успела я сделать и пары шагов в полумраке коридора, как чья-то сильная рука схватила меня за запястье, резко останавливая.

— Куда так быстро, сестренка? — Ричард прижал меня к холодной стене, его тело не оставляло ни малейшего шанса вырваться. Дыхание, пахнущее дорогим вином и мятой, обжигало кожу.

— Отстань! — попыталась я вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье.

— Ох, какая вредная, — усмехнулся он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого у меня перехватило дыхание и по спине пробежали мурашки. — Но знаешь что? Мне это в тебе нравится.

— Пусти, или я закричу! — выдавила я, пытаясь придать голосу твердости.

Но он только рассмеялся, низко наклонившись ко мне.

— Кричи, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей щеки. — Посмотрим, кто прибежит на помощь. Мама, которая видит в наших «стычках» милую шалость? Или Фрэнсис, — удивительно, как просто он называл собственного отца, — Которому вообще нет до тебя дела?

Я резко впилась ногтями в его руку, но он даже не моргнул — только прижался еще ближе, так что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань своей блузки.

— Что тебе от меня нужно? — выдохнула я, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Всего лишь немного внимания, — его губы скользнули к моему уху, и я невольно зажмурилась, ненавидя себя за то, как тело предательски отзывается на его прикосновения. — Ты же знаешь? Я не люблю, когда от меня убегают.

— Я не твоя игрушка, — прошипела я, но голос предательски дрогнул.

— Ошибаешься, — он отстранился ровно настолько, чтобы я увидела его улыбку — самоуверенную, наглую, такую знакомую и такую ненавистную. — Ты моя с того самого дня, как я переступил порог этого дома. Помнишь бассейн?

За его спиной послышались легкие шаги, и он мгновенно отпустил меня, делая вид, будто просто поправляет манжет своей рубашки.

— Ричард? — послышался голос мамы из столовой. — Что-то случилось?

— Ничего страшного, — крикнул он в ответ, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда. — Просто уговаривал сестренку вернуться к ужину. Кажется, она немного переволновалась.

Я отворачиваюсь, с силой стирая с запястья следы его пальцев.

— Я не вернусь, — говорю тихо, но твердо, глядя куда-то в темноту коридора.

— О, ты вернешься, — он проводит пальцем по моей щеке, и я невольно вздрагиваю. — Я всегда добиваюсь своего. Всегда.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он разворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Он оставляет меня одну в холодном полумраке, с бешено колотящимся сердцем, дрожащими руками и одной-единственной мыслью, стучащей в висках:

«Как бы мне исчезнуть навсегда».

— Ты что, не замечаешь, как он на тебя смотрит? — прошептала Элен, склонившись над разложенными конспектами в университетской библиотеке. Ее голос звучал так заговорщически, будто мы обсуждали государственную тайну, а не очередную выходку Ричарда.

— Не понимаю о чем ты…

— Будто хочет съесть. Прямо смотрит, и не отводит взгляд, уже минут десять.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но сделала вид, что это просто сквозняк из открытого окна. Хотя прекрасно знала — окно закрыто. Оно всегда было закрыто в этом старом университетском здании, где даже воздух казался пропитанным пылью веков и запахом старых книг.

Я резко подняла голову — и тут же поймала его взгляд через весь зал. Ричард сидел за дальним столом, подперев подбородок рукой, и ухмылялся так, словно знал, о чем мы только что говорили — словно читал мои мысли, как открытую книгу. Как же он меня бесил!

— Не дает прохода ни дома, ни в университете! — прошипела я, с силой перелистывая страницу учебника. — Куда еще мне надо сбежать, чтобы он наконец оставил меня в покое?

— Может… расскажешь все маме?

— Еще чего? — буркнула я, — Просто забей, — нарочито громко хлопаю учебником по столу, пытаясь заглушить собственное учащенное сердцебиение. — Он со всеми так себя ведет. Это его стиль — доводить до белого каления.

— Ну не знаю... — Элен задумчиво покусывала кончик карандаша, оставляя на нем крошечные следы зубов. — Со мной он всегда невероятно вежлив, как настоящий принц из сказки. А на тебя смотрит — будто волк на добычу. Чувствуется какая-то... особая энергетика.

Я хотела возразить, но в этот момент раздался знакомый скрип отодвигаемого стула.

Он встал.

Идет в нашу сторону.

— Спрячь меня, — зашипела я, пытаясь нырнуть под стол, но было уже поздно — его высокая тень уже накрыла меня, как грозовая туча.

— Пропускаете лекцию, сестренка? — голос звучал сладко, как мед, но я-то знала — под этой сладостью скрывался яд, тот самый, от которого кружилась голова и немели кончики пальцев.

— Мы занимаемся, — сквозь зубы ответила я, не поднимая глаз от тетради, будто дифференциальные уравнения вдруг стали самым интересным в мире.

— Как усердно, — он поставил передо мной бумажную чашку с кофе, и насыщенный аромат корицы тут же заполнил пространство между нами. — Держи. Твой любимый, с двойной порцией корицы.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Откуда он мог знать? Я никогда не говорила ему о своих предпочтениях.

— Спасибо, — Элен улыбнулась ему, явно впечатленная этим жестом, и я увидела, как ее взгляд становится теплее. — Ты такой внимательный!

— Только для особых людей, — его пальцы слегка коснулись моей руки, когда он отодвигал стул, — Можно я присоединюсь к вашим занятиям?

— Нет! — вырвалось у меня громче, чем нужно, и несколько человек за соседними столами обернулись.

Библиотекарь строго цыкнула в нашу сторону. Элен смущенно хихикнула, прикрыв рот рукой, а Ричард... Ричард просто рассмеялся, усаживаясь так близко, что его колено коснулось моего, и это крошечное соприкосновение казалось мне невыносимым.

— Тогда я просто посижу тихонько, — прошептал он мне на ухо, — Обещаю не мешать.

Но он мешал. Страшно мешал.

Каждым своим вздохом.

Каждым взглядом, который чувствовала на своей коже.

Каждым «случайным» прикосновением, которое, я знала, вовсе не было случайным.

Каждой секундой своего присутствия, которое заполняло все пространство вокруг, оставляя мне слишком мало воздуха.

Каждой ухмылкой, которая заставляла мое сердце биться чаще, даже когда я этого не хотела.

Каждым словом, звучавшим как угроза и обещание одновременно.

— Селена, привет!

Спасение!

Эндрю Пирс. Высокий парень с факультета журналистики, который всегда носил клетчатые рубашки и смеялся чуть громче, чем нужно. Мы несколько раз пересекались в студенческой столовой, где всегда пахло подгоревшими тостами и дешевым растворимым кофе. Он пару раз угощал меня кофе, но до свидания мы так и не дошли — то я убегала на пары, то он внезапно вспоминал про незаконченную статью.

Парень остановился перед нашим столом, перебирая пальцами ремешок своего потертого рюкзака, улыбаясь своей обычной непринужденной улыбкой. Высокий, с вьющимися каштановыми волосами и теплыми карими глазами — он казался полной противоположностью Ричарду. В его взгляде не было этой хищной уверенности, только искреннее дружелюбие, какое бывает у больших собак, которые радостно виляют хвостом при виде знакомых.

— Привет, Эндрю, — я поспешно улыбнулась, чувствуя, как Ричард рядом со мной внезапно напрягся, как пружина, готовая разжаться.

— Я как раз хотел тебя спросить... — Пирс слегка покраснел, переминаясь с ноги на ногу, словно первокурсник перед первой сессией. — Может, сходим куда-нибудь в пятницу? В новое кафе в центре. То, что открылось на месте старой булочной, помнишь? Говорят, там отличный шоколадный фонтан и потрясающий вид на город.

Я открыла рот, чтобы ответить, уже представляя, как мы смеемся над его неуклюжими шутками за столиком у окна, как это будет... нормально. Просто нормальное свидание с нормальным парнем.

Но Ричард уже влез в разговор, его голос прозвучал резко, как скрип ножа по тарелке:

— Она занята.

Мы оба повернулись к нему. Эндрю смущенно моргнул, будто его только что окатили ледяной водой:

— Эм... Я, конечно, не знал... Ты не говорила, что у тебя планы...

— Он вре... — начала я, чувствуя, как гнев поднимается к горлу, горячий и густой, но Ричард перебил, нарочито вежливо, словно разговаривал с капризным ребенком:

— Семейные дела. Извините, но мы уже договорились.

Его рука легла мне на плечо, пальцы слегка сжали — знакомое до боли предупреждение.

— Забыла? Сес-три-чка? — он нарочито растянул слово, вкладывая в него ядовитый смысл.

Эндрю кивнул, явно чувствуя напряжение, которое висело в воздухе густым туманом.

— Понял. Тогда... как-нибудь в другой раз?

Он быстро ретировался, бросив на меня один последний взгляд, полный немых вопросов, на которые у меня не было ответов.

Я резко вскочила, опрокинув стул, который с оглушительным грохотом упал на пол, заставив пару студентов за соседним столом вздрогнуть.

— Ты совсем охренел?!

Библиотекарь зашикала, размахивая руками, но мне было плевать, плевать на правила, на приличия, на все эти глупые условности. Этот тип переходил все дозволенные границы!

Ричард медленно поднялся, его глаза потемнели, став почти черными.

— Ты действительно думала, что я позволю?

— Я не твоя собственность! У тебя нет никакого права решать, с кем мне встречаться!

Он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись, и я почувствовала знакомый запах его одеколона — древесный, с горьковатыми нотами, который всегда сводил меня с ума.

— Ошибаешься, — прошипел он так, что слышала только я. — Ты моя с того дня, как вошла в мою жизнь. И никому не отдам.

Затем он развернулся и ушел, плечи были напряжены, а походка — уверенной и властной. Он оставил меня трястись от ярости, от бессилия, от тысячи противоречивых эмоций, которые рвались наружу.

Элен осторожно тронула мою руку.

— Селена... что это было? Что между вами происходит?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы, не отрывая взгляда от его удаляющейся спины.

— Этот придурок систематически портит мне жизнь! — голос мой дрожал от сдерживаемых эмоций. Но глубоко внутри что-то шептало, тихо, настойчиво, как осенний ветер за высокими окнами библиотеки, что все только начинается. И что эта игра, в которую мы играем, гораздо опаснее, чем я могу представить.

Тишина в доме была оглушительной, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных напольных часов в гостиной — звуком, который обычно успокаивал, но сейчас лишь подчеркивал напряженность момента. Я стояла перед его дверью, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.

Без лишних раздумий я распахнула дверь, даже не постучав. Скрип петлей прозвучал как протест против моего вторжения.

— Какого черта это было сегодня днем? — выпалила я, переступая порог, но слова застряли в горле.

Не ожидала застать его... за этим. Ричи сидел полулежа в компьютерном кресле, откинувшись назад, и, даже не смущаясь моего внезапного появления, продолжал двигать рукой вдоль своего возбужденного органа с такой невозмутимостью, будто просто листал книгу.

— Ты что, совсем не стесняешься?! — вырвалось у меня, но я не смогла отвести взгляд. Мои глаза предательски застряли на его движущейся ладони, на напряженных сухожилиях на руке, на том, как его пальцы сжимают и скользят по налитой кровью коже...

А его глаза — темные, насмешливые — пристально следили за моей реакцией, словно он ставил эксперимент и ждал, когда же я окончательно сорвусь.

— Дверь была открыта, сестренка, — он произнес это так спокойно, будто обсуждал погоду. — Если тебе не нравится то, что ты видишь... можешь уйти.

Но я не ушла. Ноги будто приросли к полированному паркету, а в груди колотилось что-то горячее и тяжелее обычной злости.

— Или остаться, — он усмехнулся, намеренно замедляя движения, растягивая каждое касание, явно наслаждаясь моей растерянностью, — Выбор твой.

Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, но ярость пересиливала стыд, перекрывая даже голос разума, который орал, что надо просто развернуться и уйти.

— Ты специально так делаешь?! — я чуть не задохнулась от нахлынувшей ярости. — Это же... извращенно!

— Что именно? — он наклонился вперед, не прекращая движений, и я видела, как мышцы на его животе напрягаются под тонкой тканью футболки, — То, что я трогаю себя? Или то, что ты смотришь, вместо того чтобы уйти?

Я резко развернулась и выбежала из комнаты, с силой хлопнув дверью, но его смех преследовал меня даже в коридоре — липкий и противный, как запах его одеколона, въевшийся в стены этого проклятого дома.

Черт возьми.

Теперь я точно знала — он делает это назло.

Сделав шумный выдох, я прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь привести мысли в порядок. Но стоило только закрыть глаза, как передо мной снова возникал он...

— Так... а че хотела-то? — донеслось из-за двери, — Раз там стоишь, значит, сказать что-то хотела?

Вот же мерзавец... И совсем не стыдно ему?

Я резко распахнула дверь снова, не обращая внимания на громкий скрип петель, на то, как дребезжала ручка, ударяясь о стену, на собственное учащенное дыхание, которое звучало слишком громко в тишине коридора.

— Хотела сказать, что ты — конченный ублюдок! — прошипела я, чувствуя, как дрожь бежит по спине, как сжимается живот, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Ты специально все портишь! Сначала Эндрю, теперь это...

Он не прекращал. Рука все так же двигалась в том же раздражающе-размеренном ритме, который почему-то заставлял мое горло пересыхать, а в ушах — звенеть.

— А что «это»? — его голос был низким, хрипловатым, с той самой противной ноткой, которая всегда появлялась, когда он знал, что выиграл. — Говори конкретнее, сестренка. Или тебе сложно подобрать слова?

Я чувствовала, как жар снова разливался по щекам, как пульс бился в висках, но отступать было уже поздно — я влетела сюда, как дура, и теперь приходилось стоять до конца.

— Ты издеваешься! Ты знаешь, что это неправильно! — мои пальцы впивались в дверной косяк так сильно, что ногти оставляли на нем полукруглые отметины. — Ты... ты просто больной!

— Возможно, — он усмехнулся, замедляя движения, растягивая каждый момент, каждый жест трения кожи.

А потом...

Он вдруг резко встал, и я инстинктивно отшатнулась. Но Ричи просто прошел мимо, оставляя между нами пару шагов — достаточно, чтобы не касаться, но недостаточно, чтобы не чувствовать его дыхание.

— Интересно даже... почему же ты не ушла? — его дыхание было горячим на моей шее, губы почти касались кожи, и я чувствовала, как мурашки бегут вниз по спине. — Почему захлопнула дверь и не убежала, как приличная девочка?

Я не могла ответить. Слова застревали где-то в горле, и я только сжимала челюсти, чтобы не выдать дрожь.

— Может, потому что ты тоже этого хочешь? — его пальцы скользнули по моей руке, легкие касания, как паутина, но от этого прикосновения я вздрогнула всем телом.

Штаны на нем каким-то волшебством держались, но этот каменный агрегат, болтающийся в воздухе, не давал сосредоточиться. Я прежде видела их только в порно, но вживую...

— Заткнись, — вроде бы злилась я, но это прозвучало так, будто я его умоляю.

— Скажи, что ненавидишь меня, и я поверю, — он наклонился, губы почти коснулись моего уха, его голос вибрировал где-то глубоко внутри меня. — Но сначала убеди саму себя.

Я резко оттолкнула Ричи, но он только рассмеялся, возвращаясь к креслу, будто ничего и не было, будто этот момент — просто еще одна его игра.

— Вали к черту, — бросила я, уже снова хлопая дверью. Топаю по коридору, пыхчу как бык на красную тряпку. Захлопнула за собой дверь своей комнаты с такой силой, что задребезжали стекла в окне, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол, обхватив колени дрожащими руками.

— Придурок…

Пол был холодным, но я почти не чувствовала этого — вся моя кожа горела. В ушах все еще звенело от адреналина, а в груди поселился рой ос — жужжащий, беспокойный, не дающий перевести дух. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то положил на грудную клетку тяжелый камень.

«Что, черт возьми, только что произошло?»

Я закрыла глаза, плотно сжимая веки, но перед ними сразу же всплывала картинка: его рука, его напряженные мышцы, его...

«Нет-нет-нет, стоп!»

Я резко встряхнула головой, как будто могла стряхнуть эти мысли, как собака стряхивает воду. Но они впились в сознание — крючья, цепкие и острые.

«Он просто издевается. Это его игра. Он знает, что сводит меня с ума, и получает от этого удовольствие.»

Но почему тогда мое тело реагировало так предательски? Почему кожа горела там, где его пальцы скользнули по руке? Почему внизу живота — этот противный, липкий жар, который не имел ничего общего с ненавистью?

Я вскочила, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение: растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, глаза — слишком широкие, слишком...

«Возбужденные...»

— Тьфу!

Я схватила стакан с водой со стола и залпом выпила, но это не помогло.

А потом...

Стук в дверь.

Легкий, почти нежный, но от этого еще более пугающий.

— Селена-а-а... — его голос с той стороны звучал насмешливо, но в нем было что-то еще. Что-то... опасное.

Я замерла, даже дыхание задержала, будто если я не дышу — меня не найдут.

— Я забыл спросить... — пауза. — Тебе понравилось то, что ты увидела?

Мои пальцы впились в одежду так, что суставы побелели.

— Отвали! — крикнула я, но голос дрогнул, предательски срываясь.

Он рассмеялся.

— Ладно, ладно... Но если передумаешь — дверь открыта. В прямом и переносном смысле.

Его шаги удалились по коридору, а я осталась стоять, прислушиваясь к стуку собственного сердца, которое билось так громко, будто хотело вырваться наружу.

«Черт. Черт. Черт.»

Я знала, что это неправильно.

Но еще страшнее было то, что часть меня...

...хотела открыть эту чертову дверь.

Утро началось с тихой войны. Я сидела за завтраком, уставившись в тарелку с блинчиком, и с таким ожесточением размазывала по нему вишневое варенье, будто пыталась стереть с лица земли не просто сладкую массу, а саму память о вчерашнем вечере. Мои движения были резкими, нервными — вилка звякала о фарфор, пальцы оставляли липкие следы на скатерти. Я вела с едой какую-то странную, бессмысленную битву, но настоящая война происходила там, через стол.

Мама что-то говорила про предстоящие выходные и благотворительный прием, ее голос звучал приятным фоном, как радио, которое никто не слушает всерьез. Ее муженек, Фрэнсис, листал финансовую газету, шурша страницами, полностью погруженный в новости, которые его, судя по отсутствующему взгляду, волновали меньше всего на свете.

А он...

Ричард сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и с преувеличенной медленностью облизывал ложку после йогурта. Слишком медленно. Нарочито. Каждое движение его языка было продуманной провокацией, каждое касание губами металла — вызовом. Он знал, что я смотрю, и делал это специально, растягивая каждый момент, наслаждаясь моим смущением. Его губы, влажные и чувственные, язык, скользящий по поверхности, взгляд, прикованный ко мне — все это складывалось в одну мерзкую, отвратительную картину, от которой у меня сводило живот. Или... не совсем отвратительную?

— Селена, дорогая, ты что, не выспалась? — мама нахмурилась, заметив, как я сжимаю стакан с апельсиновым соком до побеления костяшек. Ее голос прозвучал как сигнал тревоги, выдернувший меня из этого странного, гипнотического транса.

— Нет, просто... не очень голодна, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал внутренней дрожи.

Ричард тихо усмехнулся — достаточно громко, чтобы я точно это услышала, но достаточно тихо, чтобы остальные могли сделать вид, что ничего не заметили.

— Может, аппетит придет, если я уйду? — его голос звучал притворно-невинно, но в глазах плескалась та же знакомая мерзкая усмешка, та же игра, в которую он, похоже, играл с нескрываемым удовольствием.

Я резко встала, отодвинув стул с таким оглушительным скрежетом, что Фрэнсис наконец оторвался от газеты, моргнув несколько раз, будто только что осознал, что за столом вообще есть другие люди.

— Всё в порядке, Селена? — спросил он, скорее вежливая обязанность, чем реальная забота.

— Да, просто... вспомнила, что забыла доделать важный проект к понедельнику, — соврала я, даже не пытаясь придумать что-то более убедительное или правдоподобное.

Я почти бежала из столовой, ноги сами несли меня прочь — по длинному коридору, по мраморной лестнице на второй этаж. Но не успела я захлопнуть дверь своей комнаты, как почувствовала знакомое теплое дыхание у себя за спиной — слишком близкое, слишком навязчивое, слишком... его.

— Ты же знаешь, что врешь ужасно? — он прошептал прямо в ухо, и мурашки побежали по спине, будто его слова были не просто звуком, а физическим прикосновением.

Я резко обернулась, прижавшись спиной к дверному косяку, будто надеялась, что смогу через него провалиться, лишь бы оказаться подальше от этого наглеца.

— Отстань от меня, Ричард!

— А если не отстану? — он наклонился ближе, и я снова почувствовала запах его одеколона.

— Я... я всё расскажу родителям, — выпалила я, понимая, насколько слабо и беспомощно это звучит.

Он рассмеялся — тихо, приглушенно, так, чтобы не услышали внизу, но в этом смехе не было ничего веселого — только едкая, уничижительная насмешка.

— О чем именно? О том, как ты смотрела на меня широко раскрытыми глазами, пока я дрочил? Или о том, что не смогла отвести взгляд, хотя имела полную возможность уйти?

Я сглотнула. Слюна казалась невероятно густой, застревая в горле.

— Ты... ты сам начал эту игру, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо.

— Начал? — он приподнял бровь с преувеличенным удивлением. — А кто, интересно, зашел в мою комнату без стука и застал меня в... деликатном процессе?

Я не нашла, что ответить. Снова. Он был прав! Черт побери, он был абсолютно прав, и от этого становилось еще невыносимее.

— Ладно, — он вдруг отступил, разводя руками с театральным, преувеличенным вздохом. — Не буду мешать тебе... делать тот самый срочный проект.

И он ушел. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, оставив меня стоять в дверном проеме с бешено колотящимся сердцем и одной единственной, предательской мыслью:

«Как можно быть настолько мерзким, отвратительным и в то же время невыносимо очаровательным?»

Я медленно, почти механически закрыла дверь и сразу же прислонилась к ней спиной, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по всему телу. Его наглое, доминирующее присутствие будто пропитало весь воздух в комнате — этот дурацкий, слишком сладкий одеколон с нотками пачули и сандала, смешанный с чем-то неуловимо мужским и опасным, его голос, низкий и нарочито насмешливый... Казалось, даже стены впитали его уверенность и теперь шептали мне что-то на ухо, что-то запретное и тревожное.

Мои пальцы, почти против моей воли, сами собой потянулись к телефону, лежавшему на прикроватной тумбочке. Я быстро открыла чат с Элен, но тут же с раздражением закрыла его. Что я могла написать? «Привет, как дела?» — звучало слишком банально и фальшиво. «У меня проблемы» — слишком расплывчато и драматично. «Привет, мой сводный брат вчера дрочил при мне, а я не смогла отвести глаз, и, кажется, мне это понравилось»? Нет, это было уже за гранью даже для сообщения самой близкой подруге.

С досадой я швырнула телефон на кровать и решительно подошла к большому панорамному окну, распахнув его настежь. Прохладный утренний воздух, пахнущий скошенной травой и влажной землей, теоретически должен был меня освежить и отрезвить. Но вместо ожидаемого облегчения я вдруг с пугающей четкостью представила, как он подходит сзади, прижимается ко мне спиной... Его сильные руки на моих плечах, горячее дыхание на шее...

«Черт!»

Я резко, почти болезненно встряхнула головой, пытаясь стряхнуть эти навязчивые, порочные мысли. Но они продолжали кружить в сознании.

На письменном столе аккуратной стопкой лежали конспекты и учебники — по всем законам логики и здравого смысла я должна была готовиться к семинару. Но все буквы и формулы упорно расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные закорючки. Вместо дифференциальных уравнений я видела его пальцы — длинные, уверенные, с тонкими сухожилиями на тыльной стороне ладони — медленно скользящие вверх-вниз... И этот проклятый, всевидящий взгляд, полный понимания и насмешки...

«Я пропала...»

Нужно было срочно, прямо сейчас, немедленно отвлечься — хоть как-то, любой ценой. Душ. Холодный. Не просто прохладный, а по-настоящему ледяной. Такой, чтобы перехватывало дыхание, чтобы тело вздрагивало от каждого ледяного прикосновения воды, чтобы выжечь эти греховные мысли каленым железом стыда.

Плечи невольно вздрогнули под резкими, колючими струями ледяной воды, но проклятый образ не исчезал, не смывался. Он будто врос в сознание, въелся под кожу, стал частью меня. Капли воды издевательски медленно стекали по шее, точно так же, как его пальцы вчера... Точно с той же мерзкой, предательской нежностью, с тем же немым обещанием, от которого сжималось все внутри и ноги подкашивались.

— Черт! — вырвалось само собой, сквозь стиснутые зубы, и я со всей накопившейся злости ударила кулаком по холодному кафелю. Резкая боль пронзила костяшки, но даже она не смогла перебить ту жгучую, стыдную дрожь, что бежала по спине. Глупо. Бесполезно. Унизительно. Но хоть что-то, хоть какая-то физическая боль вместо этой душевной пытки.

Ледяные струи душа наконец перестали течь, оставив после себя лишь леденящий холод под кожей и странное, тягостное опустошение. Я вытерлась грубым полотенцем, стараясь не смотреть на собственное отражение в запотевшем зеркале. Чужое, почти развратное, я не была готова признать его своей частью. Натянув старый растянутый свитер и джинсы, почувствовала иллюзорную защиту — будто простая одежда могла оградить от его пронзительного взгляда.

Но иллюзии развеялись, едва я вышла из ванной. Ричи стоял в коридоре, прислонившись к стене напротив, со скрещенными на груди руками. На его лице играла та самая знакомая ухмылка — смесь торжества и любопытства хищника, который только что загнал добычу в угол и теперь решал, что с ней делать.

— Ну что, освежилась? — спросил он, и его голос прозвучал притворно-заботливо, но глаза выдавали истинные намерения. — Выглядишь... взволнованно.

Я попыталась пройти мимо, не глядя на него, но он ловко выставил ногу, преградив путь.

— Пропусти, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А если нет? — он наклонился ближе, и я снова почувствовала запах его одеколона, теперь смешанный с чистым ароматом мыла — будто он только что вышел из соседней ванной. — Что ты сделаешь? Покричишь мамочке о помощи? Расскажешь, как я мешаю тебе жить?

Я попыталась оттолкнуть его, но его рука молниеносно схватила меня за запястье. Пальцы сомкнулись вокруг кожи с такой силой, что наутро должен был остаться синяк.

— Больно? — он нарочно сжал еще крепче, и по лицу пробежала тень удовольствия, когда я невольно ахнула. — Извини. Иногда забываю свою силу.

— Отпусти, — прошептала я, но в голосе не было прежней уверенности — только усталость и какая-то странная, предательская покорность.

— А если я не хочу? — его губы приблизились к моему уху, дыхание обжигало кожу. — Что тогда, Селена? Что ты сделаешь со мной?

Я замерла, не в силах вырваться, не в силах даже толком дышать. Его близость парализовала, смешивая страх с чем-то темным и запретным, что пульсировало глубоко внутри.

— Я... я не знаю, — призналась я, и эти слова прозвучали как капитуляция.

Он медленно отпустил мою руку, но его взгляд продолжал удерживать на месте — тяжелый, пронизывающий, будто видящий насквозь.

— Вот видишь, — тихо сказал он. — Ты даже не знаешь, чего хочешь. А я... я всегда знаю.

Следующие дни превратились в череду таких же мелких, но изматывающих стычек. Он находил меня везде — в тишине университетской библиотеки, где я пряталась за стеллажами с древними фолиантами, в шумной столовой за ланчем с однокурсницами, даже в уединенном уголке парка у пруда, куда я уходила с блокнотом, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Каждая встреча была игрой, где он устанавливал правила, а я безнадежно пыталась их нарушить, но всегда проигрывала, потому что он знал все мои слабые места.

Однажды вечером, около восьми, когда я сидела в гостиной в глубоком кресле у камина (огонь не горел, было только холодное, темное мраморное чрево), уткнувшись в томик Диккенса, он вошел.

Не постучал, конечно. Просто распахнул дверь, и его высокая фигура на мгновение заслонила свет из коридора. Не говоря ни слова, он протянул руку к выключателю у двери и щелкнул. Комната погрузилась в полумрак, освещенная лишь бледным, холодным светом полной луны, пробивавшимся сквозь высокое арочное окно. Тени стали длинными и зловещими.

— Что ты делаешь? — спросила я, стараясь скрыть растущую панику, которая тут же сжала горло. Книга выскользнула у меня из рук и с глухим стуком упала на персидский ковер.

— Просто экспериментирую, — ответил он, его голос в темноте звучал неестественно громко и близко. — Интересно, как долго ты сможешь выдержать, прежде чем сбежишь. Проверим твою… выдержку.

Я сидела, вцепившись пальцами в бархатную обивку подлокотников, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах стучит кровь. Он медленно ходил по комнате, его шаги на толстом ковре были бесшумными, как у хищника. Я лишь слышала легкий скрип половиц под его весом и видела, как его темный силуэт скользит между островками лунного света.

— Боишься? — его голос донесся из темноты прямо над моим левым ухом, теплый выдох коснулся кожи, и я вздрогнула всем телом, вжавшись в кресло.

— Нет, — солгала я, но голос предательски дрогнул, выдав меня с головой.

Он рассмеялся — низко, почти беззвучно, больше похоже на короткий выдох.

— Врешь. Прекрасно. Твое дыхание участилось. Зрачки, я уверен, расширены. Классические признаки страха. Или… возбуждения? Грань тонка, сестренка.

Его пальцы, холодные и сухие, скользнули по моей шее от мочки уха к ключице — легкие, как прикосновение перышка, но от этого по всему телу побежали леденящие мурашки. Я замерла, не в силах пошевелиться, парализованная страхом и чем-то еще, какого-то липкого и стыдного, чего боялась признать даже в самых потаенных мыслях.

— Вот видишь, — прошептал он, его губы почти касались моей кожи. — Ты даже не пытаешься убежать. Не зовешь на помощь. Потому что где-то в глубине души... тебе это нравится. Нравится эта щекотка страха. Нравится мое внимание. Признайся.

Он снова щелкнул выключателем. Комната залилась резким, желтым светом тяжелой хрустальной люстры, заставив меня зажмуриться. Когда я открыла глаза, то увидела себя в большом зеркале над камином — бледную, с растрепанными волосами, с горящими щеками и огромными, полными смятения глазами. Я сидела, все еще дрожа, с путаницей в голове. Он стоял передо мной, прислонившись к мраморной полке камина, с тем же самодовольным, изучающим выражением лица, будто только что доказал сложную математическую теорему и теперь любуется результатом.

— До завтра, сестренка, — сказал он, отталкиваясь от камина и поворачиваясь к выходу. — Не скучай без меня. И подумай над моим вопросом.

Я осталась сидеть в кресле, смотря в пустоту зеркала, но уже не видя своего отражения. В ушах гудело. Тяжелое осознание давило на грудь: эти игры заходят слишком далеко. Что каждая такая стычка оставляет на мне невидимые шрамы, которые болят куда сильнее, чем синяки от его пальцев на запястье неделю назад. И самое страшное было не в его жестокости или наглости, а в том, что где-то в глубине души я начинала понимать правила этой опасной игры. И что однажды, если он будет настаивать, я могу… не захотеть из нее выходить.

***

Семейная атмосфера в доме накалялась с каждым днем, как воздух перед летней грозой. Ссоры матери и Фрэнсиса стали привычным, почти бытовым фоном — сначала это были тихие, шипящие перепалки за закрытыми дверьми кабинета, потом все громче, с оглушительным хлопаньем дубовых дверей и приглушенными, но ясными криками, доносившимися даже на второй этаж. Я сидела в своей комнате, прижав ухо к стене или просто замирая, ловя обрывки фраз: «…просроченный кредит…», «…ты всегда меня не слушаешь!..», «…доверие кончилось!». Но все это казалось каким-то далеким, почти нереальным спектаклем — как будто я смотрела плохую пьесу, где все актеры давно забыли свои роли и играют на автомате.

Потому что у меня была своя война. Своя личная, тихая и разрушительная буря, которую никто, кроме нас двоих, не видел и не слышал.

Ричи. Его имя стало навязчивой, назойливой мелодией, которая звучала в голове даже в полной тишине, даже когда он не был рядом. Я ловила себя на том, что подсознательно ищу его в толпе студентов в холле, прислушиваюсь к знакомому тяжелому шагу в длинном коридоре, замираю и краснею, когда слышу его низкий смех из гостиной. Это было похоже на болезнь — изматывающую, унизительную, лихорадочную, но от которой не хотелось лечиться. От которой в странные моменты становилось тепло и… интересно.

Однажды ночью, ближе к полуночи, когда очередная ссора внизу достигла нового накала (послышался звук разбитой вазы и рыдания матери), я стояла у окна в своей комнате. Я раздвинула тяжелые портьеры и смотрела на серебрящийся лунным светом сад, на черные скелеты деревьев. Дверь позади меня тихо открылась — без стука, конечно. Я не обернулась. По легкой дрожи в воздухе, по особой тишине, воцарившейся в комнате, я безошибочно знала, кто это.

— Снова ругаются? — его голос прозвучал прямо за моей спиной, совсем близко. Он стоял так, что я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань своей ночной рубашки.

— Как всегда, — ответила я, не поворачиваясь, глядя в темноту сада. — Кажется, на этот раз что-то разбили.

— Надоело слушать этот цирк? — он не просто подошел ближе, он придвинулся вплотную. Его руки легли на мои плечи, тяжелые и горячие даже через ткань. И я не отстранилась. Не смогла. Не захотела. Мурашки побежали по коже.

— Да, — выдохнула я.

— Мне тоже, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. Его дыхание было теплым и спертым. — Одни и те же крики. Одна и та же ложь. Надоело.

Я закрыла глаза, чувствуя, как все внутри сжимается в тугой, болезненный комок от ожидания. От страха. От того самого стыдного, запретного желания, которое пустило корни где-то в глубине.

— Ричи… что мы делаем? — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, сломанным, не моим.

— То, что хотим, — он сильными руками повернул меня к себе. В его глазах, так близко, в полумраке комнаты горел тот самый опасный, магнетический огонь, который сводил меня с ума с самого первого дня. — Разве не этого ты хочешь? Все эти недели… наши игры… разве не к этому они вели?

Его пальцы скользнули по моей щеке, затем опустились к шее, к ключицам, скользнули под тонкий шов рубашки на плече. Каждое прикосновение было медленным, осознанным, будто он запоминал рельеф. Оно оставляло на коже горячий, пылающий след, будто он рисовал невидимые, позорные узоры, которые только я могла чувствовать.

— Это неправильно… — попыталась я возразить, но звучало это жалко, неубедительно, как заученная фраза из плохой мелодрамы. Мои собственные руки, будто помимо воли, легли на его предплечья, не отталкивая, а просто… ощущая твердость мышц под рубашкой.

— А что в нашей жизни правильно, Селена? — он притянул меня к себе, и я почувствовала всю жесткость его тела, его явное возбуждение, которое невозможно было скрыть или игнорировать. От этого сознание поплыло. — Родители, которые ненавидят друг друга и притворяются на людях? Этот огромный, пустой дом, полный лжи и холодного шика? Или мы — два взрослых человека, которые живут под одной крышей и… хотят друг друга? Это так ужасно?

Его губы нашли мои в темноте. И этот поцелуй… он был совсем не таким, как все предыдущие — не насмешкой, не игрой на публику, не проверкой границ. Он был жадным, отчаянным, почти злым. Глубоким и властным. Как будто он тоже до предела устал от этой изнурительной войны между нами и решил одним ударом взять то, что хочет. То, что, как он чувствовал, хотим мы оба.

И я… я ответила. Со всей той яростью и обидой, и страхом, и накопившимся напряжением. Я вцепилась пальцами в его темные волосы, прижалась к нему так близко, как только могла, открываясь поцелую, позволяя ему быть главным. В этот миг не было ни матери с ее вечными слезами и скандалами, ни Фрэнсиса с его ледяной вежливостью и расчетливыми взглядами, ни этого проклятого, огромного дома с его призраками прошлого. Были только мы — два заблудших, одиноких и разгневанных на весь мир существа, нашедших странное, грешное утешение в объятиях друг друга.

Когда мы наконец разъединились, дыхание сбилось у обоих, в комнате стоял лишь звук нашего тяжелого, частого дыхания. Он смотрел на меня в полоске лунного света, падавшей из окна, и в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, было что-то новое — не торжество, а какая-то странная, почти уязвимая серьезность и вопрос.

— Что… что теперь? — прошептала я, все еще дрожа, губы горели.

— А что было раньше? — он провел большим пальцем по моей распухшей нижней губе, и я почувствовала, как новая дрожь пробегает по всему телу. — Мы всегда играли в эту игру, Селена. С первого дня. Просто… правила изменились. Стали честнее.

Он задержал взгляд на моем лице еще на секунду, затем повернулся и вышел из комнаты так же тихо, как и вошел, оставив дверь приоткрытой.

Я осталась стоять у окна. Губы горели, в ушах звенело, а мысли неслись с безумной, пугающей скоростью, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга.

«Правила изменились… Стали честнее…»

А я не знала, как играть по этим новым, честным правилам. Не знала, что теперь делать. Как смотреть ему в глаза за завтраком. И как сказать ему, что, возможно… я не хочу, чтобы эта игра заканчивалась. Что я хочу, чтобы он просто взял то, что мы оба так отчаянно, так явно желали сейчас.

Но нельзя же просто подойти к нему и сказать: «Возьми меня»? Нельзя признаться в этом даже самой себе — в этом темном, запретном, пожирающем изнутри желании быть не просто участницей его опасных экспериментов, а… чем-то большим. Жертвой? Сообщницей? Не знаю. Но эта мысль, стыдная и жгучая, уже жила во мне, пуская ядовитые корни. Игра, где ставки становились все выше с каждым днем, превращалась во что-то иное. Что-то, из чего, как мне начинало казаться, может не быть выхода. Или я уже не хотела его искать.

Небо за окнами почернело неестественно рано, наливаясь свинцовой тяжестью. В шесть вечера, первые капли дождя забарабанили по стеклам, когда я услышала, как хлопает дверь гаража — родители уехали на трехдневный корпоратив, оставив нас одних в этом слишком большом, слишком тихом доме.

На кухне пахло остывающей пастой. Я разогревала ужин, прислушиваясь к нарастающему хору стихии: мерное тиканье часов, шум ливня, глухой гул грома где-то за холмом. Мурашки пробежали по спине еще до того, как я услышала его шаги.

Я не оборачивалась, но знала, что это он — по мурашкам на спине, по учащенному сердцебиению.

— Буря начинается, — сказал он, подходя ближе.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Хотя его присутствие ощущалось каждой клеткой моего тела.

— Боишься грозы? — его пальцы коснулись моей руки, и я вздрогнула.

— Нет, — прошептала я. — Не грозы.

Он обнял меня сзади, прижав к столешнице. Его дыхание было горячим на моей шее.

— А чего же ты боишься, Селена? — его губы коснулись кожи за ухом, и я закрыла глаза, чувствуя, как подкашиваются ноги.

В этот момент ослепительная молния рассекла небо, и оглушительный удар грома потряс дом. Я инстинктивно вжалась в него. Его пальцы впились в мои бока.

— Пойдем, — его голос прозвучал странно — без привычной насмешки, почти серьезно.

Ричи поволок меня за собой по темной лестнице, где наши тени плясали в такт вспышкам молний. В его комнате пахло мокрой кожей и его одеколоном — терпким, как спелый лесной орех. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке, и в его глазах я увидела то же смятение, что чувствовала сама. Внезапно вся наша война, все эти игры и стычки показались детской забавой по сравнению с тем, что происходило сейчас.

— Мы можем остановиться, — сказал он тихо, не как вызов, а как вопрос.

Я покачала головой, сама удивляясь своему решению. Мои пальцы дрожащими дугами повторили контур его скулы. Кожа под ними горела.

Первый поцелуй был робким, вопросительным. Но стоило нашим губам встретиться, как что-то внутри сорвалось с цепи. Он разорвал на мне блузку, пуговицы, звеня, отскочили в темноту. Я отвечала ему той же яростью, впиваясь ногтями в его спину, срывая с него мокрую футболку.

Когда мы упали на кровать, между нами не осталось ничего — ни злости, ни ненависти, только оголенные нервы и желание, которое копилось слишком долго. Его тело было тяжелым и реальным на мне, его дыхание горячим в моей шее.

— Ты уверена? — он снова спросил, заглядывая мне в глаза, и в его взгляде была какая-то странная уязвимость, которую я видела впервые.

В ответ я просто обняла его крепче, прижалась губами к его плечу. Боль, когда он вошел в меня, была острой и очищающей — будто что-то ломалось внутри, освобождая место для чего-то нового. Я вскрикнула, закусив губу, а он замер, гладя мои волосы, что-то шепча на ухо — бессвязные, нежные слова, которых я никогда от него не слышала.

Потом мы двигались в такт ударам грома за окном — яростно, отчаянно, будто пытались слиться в одно целое, стереть границы между нами. В его глазах я видела то же смятение, что чувствовала сама — смесь триумфа, страха и изумления от того, что наконец случилось то, чего мы так долго хотели и так отчаянно избегали.

Когда все закончилось, мы лежали в темноте, прислушиваясь к затихающему дождю за окном. Его рука лежала на моей талии, пальцы слегка перебирали кожу.

— Что теперь? — спросила я, прижимаясь к его груди, слушая ровный стук его сердца.

Он не ответил сразу, только привлек меня ближе.

— Не знаю, — наконец сказал он, и в его голосе не было привычной уверенности. — Но назад пути нет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — не от горя и не от счастья, а от осознания, что он прав. Мы перешли ту невидимую грань, и теперь нам предстояло жить в новом мире — мире, где мы были уже не врагами, а... кем?

***

Утро после грозы принесло с собой не облегчение, а тяжелое, давящее осознание случившегося. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь жалюзи, освещали его спящее лицо — незнакомое, без привычной маски насмешки. И тут же, холодной волной, накатило осознание: мы совершили нечто непоправимое.

Я осторожно выбралась из постели, пока он еще спал.

Семь дней я пряталась. Притворялась больной, засиживалась в библиотеке до закрытия, запиралась в комнате под предлогом подготовки к экзаменам. Но ночью тело предательски вспоминало его руки на моей коже, а утром в зеркале меня встречало лицо с пылающими щеками.

И тогда я приняла решение. Единственное возможное, единственное правильное решение. Для меня.

В пятницу, надевая голубое платье в мелкий белый горошек — то самое, что мама когда-то с умилением назвала «платьем хорошей девочки», — я чувствовала себя актрисой, готовящейся к роли. Ткань казалась чужой на коже, привыкшей к грубым джинсам и просторным свитерам. Я тщательно нанесла блеск для губ, стараясь не смотреть в глаза своему отражению.

Эндрю ждал у ворот ровно в семь, как и договаривались. Его серебристый седан был безупречно чист, салон пах свежим ароматизатором с запахом «морской бриз». Он выглядел как картинка из каталога нормальной жизни: аккуратная стрижка «канадка», светлая рубашка с закатанными до локтей рукавами, часы классического дизайна.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, открывая мне дверь.

— Спасибо, — коротко ответила я.

В кинотеатре он купил большое ведро попкорна, и наши пальцы случайно встречались в нем. Я старалась не отдергивать руку. Во время фильма, какой-то беззаботной комедии, я механически смеялась в такт залу, чувствуя, как его плечо изредка касается моего. Как человек он пах чем-то простым и безопасным.

После сеанса мы пошли в соседнюю кофейню, уютную, с мягким светом и запахом свежей выпечки. Эндрю заказал два латте и по куску яблочного пирога. Он рассказывал о своей подработке в IT-компании, о коллегах, о планах на летний отпуск, который совпадет с университетсвким. Его шутки были предсказуемыми и добрыми. Я кивала, поддакивала, изображая интерес, и все это время внутренний голос шептал: «Вот он, твой шанс. Нормальный парень. Нормальная жизнь. Просто протяни руку и возьми».

— Знаешь, — сказал он, переводя разговор на меня, — ты сегодня какая-то... далекая. Все в порядке?

— Да, конечно, — я заставила себя улыбнуться шире. — Просто устала немного. Спасибо, что пригласил меня. Мне было очень хорошо.

Это была самая отвратительная ложь из всех, что я произносила. Потому что «хорошо» было пустотой, онемением, отчаянной попыткой убедить саму себя.

Когда он подвез меня к дому, было уже около одиннадцати. Эндрю вышел из машины, чтобы открыть мне дверь, и проводил до крыльца. Ночь была тихой, в воздухе витал сладкий аромат цветущего жасмина. Он повернулся ко мне, его лицо в лунном свете казалось молодым и беззащитным.

— Селена, я... — он мягко взял мою руку.

Я поняла его намерение еще до того, как он наклонился. Сердце сжалось в ледяной ком. Его губы были уже в сантиметре от моих, когда я резко, почти грубо, отвернулась.

— Извини, — выдохнула я, глядя куда-то в темноту сада. Голос прозвучал хрипло и неестественно. — Я... я еще не готова.

Наступила пауза. Я чувствовала, как его рука медленно разжимается, отпуская мою.

— Конечно, — он отступил на шаг, — Все в порядке. Никакого давления. Может... в следующий раз?

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, повернувшись, почти побежала к двери, ощущая его растерянный взгляд у себя в спине. Щеки горели от стыда. Я использовала его. Использовала его нормальность, его искренность как щит от собственных демонов. И в ту секунду я ненавидела себя куда сильнее, чем когда-либо ненавидела Ричи.

Но едва я закрыла дверь, как из гостиной послышался знакомый голос:

— Мило.

Он стоял в дверном проеме гостиной, прислонившись к косяку. На его лице играла та самая опасная ухмылка, которую я знала слишком хорошо.

— Надеюсь, хорошо провели время?

— Оставь меня в покое, Ричи.

Я попыталась пройти мимо, но парень преградил путь.

— Знаешь, я подумал, — он склонил голову набок. — Нам нужно поговорить о наших... отношениях.

— Между нами нет никаких отношений, — выпалила я, чувствуя, как дрожь бежит по спине. — То, что случилось, было ошибкой. И это больше не повторится.

Он рассмеялся — коротко, почти беззвучно.

— Милая Селена, — он сделал шаг ближе. — Ты действительно думаешь, что все так просто? Что мы можем просто сделать вид, что ничего не было?

— Да! — я сжала кулаки, пытаясь придать себе храбрости. — Именно так и будет. Я буду встречаться с Эндрю, с кем захочу, и ты не имеешь к этому никакого отношения.

Его лицо изменилось. Насмешка исчезла.

— Ошибаешься, — прошептал он. — Я имею ко всему этому самое прямое отношение.

Парень подошел так близко, что я почувствовала его дыхание на своем лице.

— Вот как будет работать наша новая игра, — его голос стал тихим, почти ласковым, но от этого стало только страшнее. — Ты будешь продолжать встречаться со мной. Когда я захочу. Где я захочу. Или...

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Или я расскажу твоей дорогой мамочке и ее муженьку всю правду о том, что происходит между сводными братом и сестрой. Думаешь, их брак переживет такой скандал? Думаешь, твоя мама простит тебе, что ты переспала с сыном ее мужа?

У меня перехватило дыхание, а мир поплыл перед глазами.

— Ты... ты не посмеешь, — прошептала я, но в голосе не было уверенности.

— Попробуй меня, — он провел пальцем по моей щеке, и я вздрогнула. — Первое свидание — завтра вечером. В моей комнате. В восемь. Не опаздывай.

Он отошел, оставив меня стоять в прихожей с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что почва уходит из-под ног. Шантаж. Он шантажировал меня. И самое ужасное было в том, что я знала — он выполнит свою угрозу. Для него это была бы просто еще одна игра. Еще одна победа.

А для меня это означало — конец нормальной жизни.

Поднявшись в комнату, я закрыла дверь и медленно сползла по ней на пол. Завтра в восемь. Его комната. Мой личный ад начинался по расписанию.