Святки без оглядки

– Аааа! Он меня бро-осил! Ик... Совсем! – Снеженика, с порога забросив в один угол ключи от машины, в другой – брендовую сумочку, прямо в сапогах завалилась в кухню и театрально плюхнулась на стул. – Ксюша, это катастрофа! – она  истерично скомкала в руках цветастый шелковый шарфик и трагически закатила глаза, изо всех сил пытаясь выдавить из них хоть сколько-нибудь приличную слезу.

– Так он бросил, или ты опять психанула из-за ерунды и ушла? – недоверчиво покосилась на нее Ксюха.

Снеженика вытерла кончиком шарфика воображаемую слезинку и бросила возмущенный взгляд на сестру. Это просто возмутительно, как можно не осознавать всю суть ее трагедии? У Ксюхи просто давно не было мужика. Хорошо устроилась, зараза. Засела дома, развела псарню из кусачих шпицев и в ус не дует! А ей, Снеженике, одной теперь экскаваторным ковшом все прелести семейной жизни расхлебывать! Ну ладно, пусть пока еще не семейной, Вадим предложение ей еще не делал, но куда он денется, в самом деле, от такого безудержного счастья в ее лице? Только вот она теперь сто раз подумает!

– Из-за ерунды? – совершенно не наигранно задохнулась от возмущения она. – Да ты даже не представляешь, что он на этот раз отчудил!

– Неужели маникюр твой новый не заметил? – сонно зевнула Ксюха, откидываясь на спинку кресла. На часах первый час ночи, и выслушивать очередные жалобы по поводу недооцененной прически или не в тон к туфлям подобранного кольца с сапфиром ей было совсем невмоготу. Бедный Вадька, мало того, что пашет как вол с утра до ночи, так еще и дома вместо того, чтобы отдохнуть и расслабиться, должен скакать пуделем вокруг этой куклы бестолковой. И что только он в ней нашел?

– Ты такая же, как он! – надула свеженакачанные губки Снеженика и уже по-настоящему зашмыгала носом.

Дверь в кухню тихо скрипнула, и в проеме появился сначала сопливый черный нос, а потом и полностью недовольная, стриженная «под мишку» мордаха.

Ксюхин шпиц – Вениамин Звездоцап фон Бойчик, – а Ксюха упрямо именовала его только полным именем из паспорта – был парнем серьезным и непрошенных гостей не жаловал. До такой степени, что на порог ксюхиной квартиры не допускались не только потенциальные ухажеры, но и такие на первый взгляд безобидные персонажи как председатель ТСЖ, электрик, и тому подобные, по мнению Вениамина Звездоцапа фон Бойчика, проходимцы.

Знающие соседи давно привыкли, что общаться с Ксюхой безопаснее по телефону, а незнающие, тихо матерясь сквозь зубы, заклеивали пластырем раны от укусов и спешно делали пометку на будущее без особой нужды в негостеприимную квартиру не соваться.

Благодаря суровому нраву и неуравновешенной нервной системе Звездоцап умудрился прославиться далеко за пределами ксюхиного дома, да так, что при виде его местная шпана бросалась врассыпную, а бродячие псы уважительно обходили двор стороной.

Ксюха же, на полном серьезе полагая, что извиняться ей не за что, ибо честь быть укушенным самим Звездоцапом еще заслужить надо, регулярно таскала его по всевозможным собачьим выставкам и конкурсам, безжалостно приумножая его славу.

Судьи, стараясь лишний раз не нарываться, раз за разом присуждали ее питомцу разнообразные награды. Как утверждала Ксюха – за его безупречную родословную и запредельную мимимишность, на самом же деле – из страха и «за ради лишь бы больше не приходили».

Сильнее всего можно было посочувствовать ветеринарам и парикмахерам в собачьем салоне, которые завидя в окно потенциально опасного клиента, всегда брали с Ксюхи надбавку «за вредность» и искренне удивлялись, что очередная заслуженная псом награда не носит такую же формулировку.

Нужно сказать, что и сама хозяйка частенько страдала от неуравновешенного характера уважаемого Вениамина Звездоцаповича, и тем удивительнее казался тот факт, что вредной псине отчего-то полюбилась ее непутевая сестра.

Снеженике – единственной представительнице ненавистного человечества – позволялось абсолютно все: сюсюкаться, уничижительно обзывать его Витаминчиком и – о ужас – даже чесать стриженое пузико.

Вот и сейчас, едва завидев, кто именно нарушил его священный сон, Вениамин Звездоцапович нисколько не возмутился, а приветливо вильнув хвостом и умильно щерясь, просочился в кухню и поспешил навстречу гостье.

– Привет, Витаминчик, привет мой сладенький! – Снеженика подхватила шпица под пузо и посадила себе на коленки. – Ути, какая у тебя новая прическа! Это восхитительно, ты знал? Ты самый красивый мишка в мире! – она бесцеремонно потрепала его по плюшевой шерстке и чмокнула в нос.

Ксюха невольно отвернулась, один бог знает, что бы было, позволь она себе подобную бестактность.

– Светка, не томи, спать охота, – недовольно пробурчала она. – Рассказывай по-быстрому, чем там на этот раз провинился твой ненаглядный и на боковую.

– Снеженика! – строго погрозив ей пальцем, поправила та. – Когда уже запомнишь?

Да никогда! Её взбалмошная сестренка всегда считала, что она родилась не в то время и не в том теле. Она, видите ли, не рождена быть Светкой из Актюбинска, это вообще ошибка, она же как минимум прирожденная принцесса какой-нибудь Нарнии, ну или, на худой конец, королева Средиземья, и называть её феячество Светкой всем без исключения запрещалось под угрозой смертной казни.

Вадик вон вообще до сих пор думает, что это родители так поглумились, её Снеженикой назвав, а на самом деле она в детстве так ежевику называла, вот и прилепилась эта кличка, которую она с возрастом взяла да и возвела в статус имени, потому что «это же красиво и идеально мне подходит».

Чтобы «это» подходило еще идеальней, она, как только начала встречаться с Вадимом, перекрасила патлы в кипельно белый, накачала грудь и губищи, и теперь в купе с невинными голубыми глазищами и впрямь напоминала какую-то заблудшую эльфячью принцессу.

Вадим на загоны благоверной смотрел сквозь пальцы, возможно, исключительно по причине нехватки свободного времени, поскольку умудрялся в одиночку влачить два успешных бизнеса сразу. А Ксюха не успевала удивляться, как ее недалекая сестренка вообще умудрилась его захомутать и гадала, в чем именно причина: то ли Вадька видит плохо, то ли от природы мазохист.

– Тогда Вениамин Звездоцап фон Бойчик! А не Витаминчик, поняла? – грубо отбрила она, кивая на развалившегося кверху пузом на коленях сестры пса, который бессовестно продолжал позорить свое громкое имя, довольно подергивая задней лапой и вывалив язык.

Тут крыть было нечем, поэтому Снеженика только недовольно сморщила носик.

– Итак, дщерь моя, я слушаю вашу исповедь, – Ксюха снова зевнула и, зная по опыту, что это надолго, поднялась с кресла и бухнула на плиту чайник.

Снеженика сдула челку с носа и театрально закатила глаза, входя в образ.

– Я ему говорю, – демонстративно растягивая гласные, проговорила она, – поехали на Крещение в Швейцарию. Мне нужно поправить здоровье, попариться в термальных источниках, подышать горным воздухом. А еще девчонки в салоне рассказывали, там делают восхитительные сливочные обертывания на основе натуральных продуктов, для моей кожи это просто...

– Так, так, а он? – бодро прервала этот поток совершенно неинтересной ей информации Ксюха. Она достала с полки вазочку с засахаренным мармеладом, искоса посмотрела на сестру, раздумывая, стоит ли открывать новенькую коробку конфет, подаренную на работе на Рождество, решила, что обойдется, и принялась заваривать чай.

– А он... – Снеженика подцепила двумя пальцами мармеладку, понюхала и брезгливо бросила обратно в вазу, – кошмар какой-то... Сказал, что мы поедем к его деду в Авдеевку! Нет, ты можешь себе это представить? Где я, а где Авдеевка?

Чопорная и экстравагантная Ксюха это представить очень даже могла, и искренне считала, что сам по себе новый имидж Снеженики так и должен называться – «полная Авдеевка». Правда, свои мысли она благоразумно держала при себе, чтобы не нарваться на предсказуемую реакцию типа «завидуй молча» и «найди себе мужика, а то совсем озверела в одиночестве», поэтому неопределенно пожала плечами и «сочувственно» поинтересовалась:

– А ему туда зачем?

– А вот это вообще полный трындец! – вспыхнула Снеженика. – Он сказал, что мы будем купаться в проруби!

Тут проникся даже Вениамин Звездоцапович, удивленно хрюкнув и чуть не подавившись собственным языком. Действительно, какое возмутительное непотребство предлагать принцессе нырнуть в прорубь в Авдеевке! Вадьке, похоже, кранты...

– Угу... – Ксюха положила в чашки чайные пакетики, щедро плеснула туда кипятка и задумчиво поставила на стол. – А после этого он сразу тебя бросил?

– Вот что ты вечно придираешься к словам? – досадливо поморщилась Снеженика. – Конечно, я гордо хлопнула дверью и уехала! Не хочет жить с леди, никто его не просит, пусть найдет себе подходящую колхозницу в Авдеевке! Ксюш, мне иногда кажется, что он... – она снова поморщилась, отодвигая пальчиком засахаренный мармелад, – вовсе не герой моего романа. Он мне просто не подходит!

А вот тут в точку. Образованный, интеллигентный и спокойный как фонарный столб Вадька не подходил возомнившей себя светской львицей Светке от слова совсем. Взбалмошная Светка, едва перебравшись в столицу и отведав безбедной жизни, обнаглела, на полную катушку врубила «принцессу» и требовала от Вадика поистине чудес. Она почему-то искренне полагала, что Вадим просто обязан возить её на самые лучшие курорты, водить в дорогие рестораны и развлекать в самых крутых столичных барах, в то время как сам он отчаянно мечтал просто тихонечко посидеть на берегу реки с удочкой, выпить вина у костра под луной и в обнимку полюбоваться рассветом.

При этом удивлял тот момент, что Вадику и в голову не приходило бросить привереду Светку и поискать себе девушку по душе. Вместо этого он предпринимал наивные попытки привить ей чувство прекрасного, свято верил, что это все дремлет в ее душе, упрятанное под пологом наивного бахвальства. Правда потом, ожидаемо потерпев очередное фиаско, душераздирающе вздыхал в жилетку Ксюхе, которая подливала ему вина и советовала обратиться за помощью к деду Морозу.

– Ну а что? – Ксюха слопала мармеладку, облизнула пальцы и прихлебнула из чашки, – может и так. В самом деле, ты на него тратишь лучшие годы своей жизни, а потом – бац! – а он и вовсе не твой прынц!

Нет, Ксюха младшей сестре зла не желала и даже не завидовала, но вот желание надавать по башке за то, что не ценит того, что имеет, порой бывало нестерпимым.

Она глубоко вздохнула, взглянув на часы. Первый час, ну твою ж мать... Это ж минимум еще час выслушивать слезные жалобы, потом дружно костерить несчастного негодяя Вадьку, все по классической схеме, применяемой каждый раз, когда Вадька коварно «бросал» разнесчастную Светку. А спать давно охота...

– Я знаю, что нужно сделать! – загадочно подмигнула она, прикинув в голове, как побыстрее избавиться от навязчивого разговора. – Это нужно проверить!

– А как? – тут же оживилась Снеженика.

– Ну, сейчас Святки. А на Руси что делали на Святки?

– В прорубь ныряли? Нет уж, Ксюша, я с ним не поеду, и точка!

– Хоспадя, – Ксюха закатила глаза к потолку, – в прорубь – это на Крещение, а на Святки гадали на суженого!

– Да? А как? На картах? Ты умеешь? – Снеженика аж заерзала на стуле от нетерпения, а Звездоцапыч напрягся, почуяв неладное.

Ксюха выдержала паузу, забросив в рот еще одну мармеладку, нарочито медленно прожевала ее и заявила:

– Ну еще бы! Способов много, на картах – неинтересно, тут нужно брать самый верный. Но предупреждаю, он же – самый страшный. Только ты трусиха и ни за что на это не отважишься, – она исподлобья взглянула на сестру: зацепило или нет?

– Я трусиха? – Светка возмущенно вскочила, стряхивая на пол обалдевшего шпица. Любопытство смешалось с негодованием, и Ксюха поняла – клиент созрел. – Спорим, отважусь?

– Ну смотри, – прищурила зеленые глазища Ксюха, – если что, я тебя предупредила.

– Это что? – взволнованно прошептала Снеженика, забравшись с ногами на сестрин диван в спальне и наблюдая как та, предварительно установив на трюмо два зеркала, осторожно зажигает свечи.

Ксюха отмахнулась от нее, потом еще долго подправляла и подпирала чем ни попадя зеркала, чтобы они установились определенным образом, затем достала из шкафа полотенце и подозвала к себе сестру.

– Вот, смотри сюда, – почему-то шепотом проговорила она, а у той аж мурашки по коже разбежались. – Видишь?

О, да. Снеженика видела. И того, что она видела, уже было достаточно, чтобы немедленно схватить ключи от машины и бежать отсюда подальше, желательно под теплый, а главное, безопасный бок Вадьки, и хрен с ним, какой-никакой, зато свой, но... Вот это дурацкое «но» прочно засело в голове, рисуя перед глазами образы сексуальных красавцев, один из которых мог бы запросто стать ее суженым, не прояви она сейчас малодушия.

Поэтому она деловито поправила челку и храбро заглянула Ксюхе через плечо. В зеркалах отражался коридор – таинственный, уходящий в бесконечность, освещенный подрагивающими, тысячекратно отраженными огоньками свечей. Даже сейчас, при свете люстры и держась за Ксюху, смотреть в него было страшно, ибо вообще непонятно, а что там – на другом конце? Пальцы похолодели, она судорожно сглотнула.

– Ну что, ты как? – на всякий случай уточнила Ксюха. – Передумала?

– Вот еще! – быстро взяв себя в руки, заявила Снеженика.

– Тогда слушай правила, – Ксюха усадила ее за стол, бросив на колени полотенце. – Мне в зеркало смотреть нельзя, но я, так и быть, останусь в комнате, вот тут – на диване, чтобы ты совсем от страха не скукенилась. Говорить нельзя, отвлекаться – тоже. Ты должна неотрывно смотреть в зеркало, пока в коридоре не появится он...

– Кто? – побледнела Снеженика, а Ксюха расхохоталась.

– Конь в пальто! Суженый твой, конечно! А ты думала – кто? Твое дело его рассмотреть, а потом сказать «Чур меня», опрокинуть зеркала и накрыть их полотенцем.

– А потом? – распахнула клювик Светка.

– Что потом? – Ксюха отчаянно зевнула, в который раз бросив тоскливый взгляд на диван. – Ну... не знаю... Будешь знать, как он выглядит. Опять же, если это Вадим, то ты его узнаешь и перестанешь сомневаться. В общем, сообразишь по ходу дела. Главное, из зеркала его не выпускай. Потому что облик твоего суженого в зеркале нечистый принимает. Так уж считается.

Кошмар какой. Нечистый – это бес что ли? Снеженика уже отчаянно сомневалась.

– А ты сама-то хоть раз так гадала? – недоверчиво покосилась она на сестру, завершающую последние приготовления.

– А как же! – бодро отозвалась та.

– Ну? И кто твой суженый, ты видела его?

– Ага, – лениво зевнула Ксюха и поправила зеркало. Коридор покривился, выгнулся мостом, но снова принял нужные очертания.

– И кто он? – почему-то шепотом поинтересовалась она.

– Не поверишь, – присела на корточки Ксюха, заговорщицки заглядывая ей в глаза. – Вот сижу я, смотрю, смотрю... и бац! Крис Хэмсворт!

– Да ты что? – Снеженика аж со стула чуть не сверзилась. – Прям сам?

– А то! – гордо вскинула носик Ксюха. – А ты думаешь, с чего я замуж не выхожу? Вот жду, когда он разведется и тогда...

– Ого... – завистливо протянула Снеженика. Ну уж если Ксюхе сам Хэмсворт явился, то ей-то и подавно подфартит... В голове замелькали фотки из интернета «Топ 100 самых сексуальных мужчин прошлого года», вот уж есть, где разгуляться. – И что? Какой он?

– А? – Ксюха только глаза закатила. Божечки мои, вот же курица глупая... Она с трудом подавила зевок, достала из шкафа плед и, замотавшись в него, устало плюхнулась на диван. – Красивый и голый!

– Что-о-о? Голый? – задохнулась Снеженика. Вот это номер, да знай она раньше, что тут на Святки по зеркалам такое показывают, каждый год бы так «гадала». – Ну и? Какой он там? – хихикнув, поинтересовалась она.

– Незнай, я не рассмотрела, – равнодушно бросила Ксюха и, щелкнув выключателем, завалилась на подушки.

Снеженика так и застыла возмущенно, прижав ладонь ко рту и искренне недоумевая, какой же идиоткой надо быть, чтобы не рассмотреть это самое у голого Криса Хэмсворта!

– А что? – поймав ее укоризненный взгляд, попыталась оправдаться Ксюха. – Он молотом прикрывался! Всё! С этой минуты молчок! Иначе он не явится. Сиди, не отвлекайся и смотри!

***

Снеженика тяжело вздохнула и повернулась к зеркалу.

Мягкий свет свечей стелился по столу, отражался в зеркалах, освещая лишь совсем небольшой клочок спальни. Бесконечный зеркальный коридор, словно освещенный факелами, теперь уже не столько пугал, сколько вызывал безудержное любопытство.

Она поерзала на стуле и постаралась сосредоточиться в одной точке. Несмотря на внешнюю наивность, Снеженика дурой не была и точно знала, что никаких чудес не бывает и все, что она увидит в зеркале, лишь зрительная аномалия, и бывает такое, когда глаза устают.

Так она успокаивала себя минут пятнадцать, пока не стало совсем скучно. В зеркале ничего не менялось, суженый к ней на свидание не торопился, и она, уже почти потеряв терпение, всерьез раздумывала бросить эту глупую затею, растолкать Ксюху и открыть бутылочку вина.

Под столом раздалось недовольное пыхтение, и острые коготки настойчиво вцепились ей в колготки.

«Витаминчик, чтоб тебя! Колготки же порвет!». Она, не отрывая глаз от зеркала, наклонилась, подцепила под пузо пушистый комок и водрузила его на колени. Пусть так, зато совсем не страшно и даже веселее. Витаминчик повозился, недовольно поурчал и удобно улегся калачиком.

Часы в гостиной мерно отсчитывали минуты, за окном поутихли городские звуки, и Снеженика уже откровенно клевала носом, поглаживая сопящего шпица, когда усталый взор уловил первое движение.

С другой стороны зеркального коридора внезапно вспыхнул свет, словно кто-то дверь открыл, и в сияющем проеме появилась фигура. Она уверенной походкой двинулась по направлению к ней, но, дойдя до половины, остановилась и замерла.

Снеженика тоже замерла, боясь пошевелиться, во все глаза пялясь на потустороннего гостя. Что-либо конкретное разглядеть она пока не могла, поскольку фигура остановилась в невыгодном свете факелов. Снеженика видела лишь силуэт, по которому можно было опознать мужчину, к великому ее невезению – одетого. По силуэту читался то ли камзол, то ли пальто длиной до колен.

Ага, а вот и обещанный конь прискакал. При более детальном рассмотрении у «коня» оказались длинные – до плеч – волосы, что таки вселяло некоторую надежду, что она вполне себе может отбить «жениха» у сестры. Ну, и абсолютно очевидным оказался тот факт, что её суженый, – а если верить Ксюхе, то это был именно он, – никак не может быть Вадькой, ибо тот длинных волос отродясь не носил, и вообще был и тучнее, и габаритней этой изящной экстравагантной фигуры.

Выходит, не зря она все это затеяла! Вот знала же, чувствовала, что она создана для кого-то, не в пример Вадьке, более прекрасного! Осталось только его рассмотреть. Но «суженый» застыл, прислонившись к стеночке и затаился, явно раздумывая, а стоит ли ему двигаться дальше.

Снеженика даже расстроилась поначалу. А что, если она ему не понравилась? Ну нет, глупость какая, как она может не понравиться? Наверное, парень просто смущается и надо его подманить.

Подумать над тем, как подманивают потусторонних красавчиков, она не успела, потому что далее произошло нечто, повергшее её в крайнюю степень изумления.

По коридору плыл туман. Таинственно снежный. Он выполз из того же светящегося окна, из которого вышла фигура, добрался до скромняги «суженого», окутав его ноги, и пополз прямо к Снеженике!

Та напряглась и заволновалась. Про этот дурацкий туман Ксюха ничего не говорила, и что будет, если он «выползет» из зеркала, совершенно непонятно. Прерывать гадание не хотелось, она же еще не рассмотрела своего жениха, а тут эта оказия! Как его остановить?

Но туман остановился сам, замерев в нескольких сантиметрах от края зеркала. Снеженика выдохнула облегченно, правда, ненадолго. Белые клубы поднялись, окутывая коридор до потолка, и теперь напоминали кучевые облака на небе, из которых стали образовываться фигуры. Сначала появилась недовольная мордаха шпица, потом она растаяла, превратившись в птичью голову. Это было даже забавно, Снеженика с детства любила наблюдать за облаками. Но потом...

Птичья голова плавно трансформировалась в человеческую ладонь, которую девушка видела гораздо более отчетливо, чем фигуры до этого. Рука сложилась в кулак и вдруг погрозила ей пальцем. Снеженика открыла рот от изумления, но жест уже трансформировался, и тот же палец теперь призывно манил ее к себе!

Кожа заледенела от страха, а волосы, кажется, встали дыбом по всей длине. Причем, по всему телу. Она шумно сглотнула и потянулась за полотенцем. Но туман исчез так же внезапно, как и появился. Словно кто-то щелкнул выключателем. Он просто опал под ноги уже знакомой ей фигуре, все так же скучающей у стены.

Глаза уже нестерпимо болели и слезились, и Снеженика успела тысячу раз порадоваться, что догадалась вовремя смыть косметику. Скромняга суженый наконец-то отлепился от стенки и шагнул в туман.

Снеженика буквально вросла в стул, вцепившись дрожащими пальцами в шерстку Звездоцапа, когда поняла, что видит его лицо. Хищное, с острыми скулами, тонкими аристократичными чертами, которое ну совсем, совсем, просто вообще нисколечко ей не нравилось! Более того, этот хищный брюнет ничего кроме панического ужаса у нее не вызывал, и она очень сильно сомневалась, что с такой внешностью можно попасть в вожделенный топ-100. Нет, он явно не оттуда!

Вот же досадно! Вадька в сто раз симпатичнее, а этот... Наверняка еще и пижон, и вообще... Она так не договаривалась. Возможно, кто-то и любит таких вот сомнительных антигероев, но только не она. Может, он просто зеркалом ошибся?

Но брюнет не ошибся. Он хищно улыбнулся, причем его глаза сверкнули в свете факелов дьявольским огнем, и точно так же, как до этого туман, поманил ее пальцем!

Снеженика обомлела, отпрянула от зеркала, потом на всякий случай указала жестом на себя. Мол, точно я? Мужчина утвердительно кивнул и расплылся в хищном оскале. Мамочки!

– Ксю... – тихо прошептала Снеженика, скривив губы трубочкой вбок. – Там... мужик какой-то в зеркале... зовет меня... мне что ему ответить?

Та только завозилась, что-то промычала нечленораздельное и закрылась подушкой.

– Ксюш, чего мне делать-то с ним? – плаксиво загундосила Снеженика. – Он мне не нравится совсем! Я лучше Вадика оставлю... Ксюш!

Сестра не отзывалась, поэтому пришлось наконец-то оторваться от зеркала и посмотреть на диван. Ксюха закопалась в подушках и, судя по всему, досматривала десятый сон. Вот зараза. Снеженика снова посмотрела на зеркало. Оппа! А разрывать контакт было нельзя. Теперь это было просто зеркало, с отраженным в нем коридором, освещавшимся двумя свечами по бокам.

Фу-ух... Вот, что бывает, если напрягать глазные нервы. Как бы не пришлось теперь линзы покупать. Она подхватила Звездоцапыча и поднялась со стула, с хрустом распрямляя затекшие суставы, затушила свечи и на негнущихся ногах подошла к дивану.

Идти спать в гостиную, где ей постелила Ксюха, было страшновато, поэтому, отобрав у сестры одну подушку, она бросила ее на другую сторону дивана и устроилась «валетиком», удобно уложив под бок храпящего пса.

«Ну надо же, привидится такая ерунда... У Ксюхи вон видение приятней было. Насмотрелась, наверное, накануне «Тора», вот и видит то, о чем мечтает...» Эх, а она? Это все дурацкие Вадькины ужастики! Она и смотрела-то  их в полглаза, да поди ж ты, дурное подсознание возьми, да выхвати из памяти этот нелицеприятный экземпляр...

Снеженика сладко зевнула, потянув с Ксюхи одеяло. М-да, насколько бы слаще спалось, явись к ней голый Тор... Уж она не Ксюха... Уж она бы точно рассмотрела... Она с упоением потискала теплое пузико шпица.

Томный свет луны разлился по полу спальни. Спала Снеженика, спала хитрая Ксюха, храпел, похрюкивая и подрыгивая задней лапой суровый Звездоцап, и никто из них не обратил внимание на одиноко лежащее на полу в лунном луче полотенце...

– ...и вот, значит, сижу я, сижу, ажно глазья уже устали и того и гляди как есть наружу ссыпятся, и спина уже болит, и ноги затекли, хучь бросай все да на печку бяги, а тут – глядь... фигура темная... да прямо ко мне и идеть...– таинственно прошептала бабка Анисья и сделала многозначительную паузу.

По горнице растеклась холодящая кровь тишина, даже сверчок под печкой заткнулся, только и слышно, как поленья потрескивают, да ветер в трубе завывает. Дуняшка с Ульянкой переглянулись, поерзали нетерпеливо, поудобнее устраиваясь на сундуке.

– Ну а дальше-то что было, бабусь? Утащил тебя нечистый в геенну огненную? – Дуняшка зябко натянула на голову шаль и придвинулась поближе к сестре.

Бабка Анисья покряхтела, подкрутила фитилек у керосиновой лампы, чтоб горел поярче, и снова взялась за прялку. Тихо вертится резное колесо: монотонно, размеренно, убегают из сморщенных пальцев старухи шерстяные волокна, скручиваются косицей, да скользя тонкой нитью, на вьюшку наматываются.

– Да чур тебя, оглашенная. Слухай далее. Дык я и говорю – мужик. Да ладный-то какой: высокий, да грудь колесом, и шуба-то на нем соболья, да шапка с каменьями драгоценными. Ну, думаю, уж свезло, так свезло. Не иначе сам князь, али боярин какой в суженые мне досталси. А он то одним боком повернется, то другим: рисуется аки петух да на ярмарке, будто мне понравиться хочет.

– А ты?

– А что я? – бабка Анисья утерла двумя пальцами уголки рта и ухмыльнулась. – А я уж влюбилась, да планы на свадебку строю. И все-то мне в нем любо: и борода златая, и усы, и удаль молодецкая, да вот глаза рассмотреть не могу, какого они цвета – пёс его знает.

Она снова остановилась, сменила вьюшку на новую и продолжила:

– И вот пытаюсь я их рассмотреть-то, значит, а он как понял – наклоняется и – батюшки святы! – гляжу, а глазья-то у него желтые, да зрачки в них вертикальные прямо как у нашей кошки Остапки!

– Ой! – в один голос обмерли девки.

– И вот он вперил зыркалы свои бесовские, да клешню свою ко мне тянет. Гляжу я, а на ей волосья черные, да когтища аки у волка.  Тянет он енту лапищу-то, а она того и гляди из зеркала выскочит...

– Бабусь! Хорош девчат пужать! Ты посмотри, они же теперя и вовсе до свету не уснут! – Глаша бухнула у печи вязанку поленьев, скинула тулупчик и, стряхнув с него снег, бросила на скамью у печки. Бабке только волю дай – она ж своими россказнями кого угодно до падучей доведет, это ж надо – додумалась девчат восьмилетних под Святки пугать.

– Дык я, можа, специально, в целях воспитательных, шоб не повадно было беса тешить, – хмыкнула бабка, а девчонки возмущенно засопели.

– Почто всё испортила, Глашка? – недовольно надула губки Ульянка, оборачиваясь к старшей сестре. – И почто дома до сих пор? Девки сегодня у Федосьи собралися и тебя звали. Шла бы, погадала что ли, а то так никогда замуж и не выйдешь!

– А ну цыц, еще цыплячий гребень учить меня будет! – насупилась Глаша. Гляди-кась, мелочь шкодливая, а поди ты, все она знает: кто да где, да по какому поводу. – А ну, кыш спать!

– Вот еще! – тут же поддержала сестренку Дуняшка. – Замуж выйдешь, вот мужем и командуй, а к нам не лезь! Бабусь, дык что дальше-то было с лапищей?

– Ну ладныть, и хватя на сегодня, – неожиданно поддержала Глашу бабка Анисья, видя как та, вспыхнув не хуже полена, что сейчас в печурку подкинула, возмущенно хлюпнула носом. – И впрямь, поздновато уже. Давайте-кась, козочки мои, на печку прыгайте, а чем закончилось, я завтрева скажу.

Девчата неохотно стекли с сундука и, мстительно зыркнув на Глашу глазищами, понуро поплелись к печке.

– Давайте, давайте, – подбадривала их бабка Анисья, подсвечивая полати керосинкой. – Шалю пуховую бросить? Экий морозец сегодня разыгрался, ажно труба гудить. Глашка, надобныть Маньку в сени из сарая забрать, суягная она. Эдак ежели в ночь разродится, дык замерзнет козленочек, жалко.

– Приведу, приведу...

– И кота запусти, вчерась поутру пришел: вместо усов сосульки, об косяк зацепил – как есть все усы поломал, – Анисья, кряхтя, распрямила спину и шаркающей походкой направилась в свой закуток за печку.

– Да всех пущу. Трезора тоже? – Глаша накидала дров в печь и теперь ворошила их кочергой. Огненные искорки веселым роем взметнулись над углями, разлетелись с пеплом, оседая на празднично цветастую юбку девушки.

– А куды собралась-то? – бросила на нее мимолетный взгляд бабка. – Няужто к Федосье? Дык припозднилась ты чёй-то, девки давно гуляють...

– А я про что? – свесилась с печки Ульянка. – Вечно ты опаздываешь, этак всех женихов разберут, останется тебе колченогий Кондрат да Гришка юродивый, – девчата завозились, тихо хихикая.

– И те сватать не станут, – щедро добавила от себя Дуняшка, и обе покатились со смеху.

– Уть вам, тараканья школота! – погрозила керосиновой лампой бабуся. – Эки языкастые занозы, прости господи, все в мать, как есть одна к одной!

А вот Глаша в отца пошла. Скромная, молчаливая, да телосложения богатырского. Не девка, а  кровь с молоком! Такая и коня на скаку остановит, и мужика на коне, да и телегу одной рукой развернет. И все-то в ней складно да ладно: и коса толстая ниже пояса, и румянец в пол лица, и грудь арбузами, да вот поди ты... Не сватали ее парни, и дожила она в девках, страшно сказать, аж до двадцати пяти лет.

И попробуй пойми, что за оказия такая. Девка со всех сторон вроде справная. Да и в руках у нее все спорилось да ладилось: огород на зависть, куры жирные, а уж пироги такие печет, что ум отъешь. Чего греха таить, с семнадцати лет одна на себе все хозяйство тянет! Да какое хозяйство! И птица, и корова, и свиньи! А еще сад, огород и дом, да две сестренки-двойняшки, да бабка Анисья, да наполовину парализованный дед Данила.

Маманька Глаши умерла при родах, отца медведь в лесу задавил, и уже восемь лет одна только Глаша и была главой семьи. Поначалу сама женихам отказывала, мол, на кого я этих старых да малых оставлю, а как подросли девки, уж время ушло.

Глаша думала, что ушло, а вот ушлая бабка Анисья так не считала.

– А ну-ка, – она отобрала у нее кочергу и кряхтя уселась у печки. – Ступай. Ступай к Федосье, а я ужо послежу.

– Да я только оттуда, – пробубнила Глаша недовольно.

– А чаво ушла тадысь? Рано вроде разбредаться.

– За петухом послали, – словно оправдываясь, протянула она.

Девки на Святки гадали. Собрались у Федосьи, наварили кваса с пирогами и после праздничных гуляний, уже по традиции, принялись пытать судьбу. То на картах, то на горелой бумаге. Шум, гвалт, да веселье.

Только Глаша эти посиделки не любила, поскольку была на них самая старшая. Федоська на шесть лет ее моложе, а уж тоже, почитай, засиделась. Но она лишь потому, что все с боярского дома сватов ожидала. Деревенские-то парни к ней почти все уже сватались, некоторые по второму кругу, да все от ворот поворот получили. Красивая девка Федоська, бойкая. Сказала, что за боярина выйдет, так выйдет – никто и не сомневался.

– Петух – дело хорошее... – думая о чем-то своем, проговорила бабуся Анисья, вороша поленья кочергой. – Ты колечко из шкатулки прихвати, да посмотри, авось сегодня он его отметит? А что? – неожиданно спохватилась она, – у Федосьи сваво петуха нету?

– Надысь лиса унесла, – горько вздохнула Глаша.

Бабуся усмехнулась. Ну да, унесла. Папашка ее унес на базар, да за полушку пропил. Тоже мне принцесса ента Федоська: ни кола, ни двора, ни приданого, а гляди ж ты, все царевичей да князей ей подавай...

– Ты токмо Клёкота Петровича не бяри... – сонно мотнув головой, посоветовала она. – А то потом беды не оберешься, собирай вас опосля по сараям да кустам, да жопы подорожником штопай...

– Так я пойду? – Глаша неуверенно покосилась на бабку.

– Дык ты глухая шо ля, говорю ж – ступай! – отмахнулась Анисья.

– Да без жениха не возвращайся! – нагло поддакнули с печки.

Глаша зевнула, прикрыв ладошкой рот, накинула отцовский овчинный тулупчик – только он ей по размеру и был впору, намотала на голову праздничный красный платок с кистями и с обидой зыркнула на печку. Глупые блохи. Вот понятия нету – стоит ей замуж выйти, чай не в дом она мужа приведет, а сама от них уйдет, и придется этим двум пигалицам хозяйство на себе тянуть. Не понимают. Дети малые...

– Про Маньку не забудь! – строго напомнила бабуся. – И дверь шибче прижимай – дует!

Глаша вышла на крыльцо и зажмурилась. Эко намело с вечера! Снег пушистой белой периной укрыл весь двор, нарядил в теплые шапки сараи, укутал гибкие ветви деревьев, что сейчас гнулись к земле и надсадно потрескивали. Полная луна как огромный фонарь освещала все это великолепие, которое искрило серебром, переливалось россыпью каменьев драгоценных до боли в глазах.

Глаша восхищенно окинула взглядом двор. «Вот ведь чудо расчудесное!» Словно страна какая сказочная, а не её родная Авдеевка! В редких избах еще горели свечи, яркий огонек теплился и в оконце соседской избы, что стояла неподалеку от бани.

Баня с соседями у них была одна на два дома, что частенько практиковали на селе: мылись только по субботам, да и дрова запасать на две семьи спроворней. Из соседской трубы, убегая в звездное небо, струился тонкий ручеек дыма, и Глаша невольно задумалась, отчего же Димитрий не спит?

Сосед Глаше нравился. Да что там – нравился? Она по-девичьи робела и краснела каждый раз при виде его могучей фигуры, когда он колол дрова у бани, али телегу починял.

Димитрий, как настоящий богатырь, и ростом вышел, и косая сажень в плечах, и кудри русые, да глаза голубые. Спокойный только, да неразговорчивый. Все делал основательно и молча. За девками не волочился, да в дурных делах замечен не был. Жил себе спокойно и мирно с батькой своим – пастухом Кондратом, летом помогал ему со стадом, собирал отбившихся коров, да по вечерам приносил на могучем плече из леса нерадивого папашку, который, выхлебав очередную поллитру «за радение отчизне», во все горло орал: «Куды прешь, оголтелая! Едрить тебя с колокольни, твою ж за рога, скотина пернатая!» И все это невозмутимо и молча, безропотно, как с дитем малым, на которое грех обижаться.

Уж не раз бабка Анисья намекала Глаше, мол, смотри, какой жених: и мужик видный, и руки золотые. Как будто она, Глаша, против? Да она бы хоть завтра вещи собрала, да к нему в дом пошла, да вот не нравится она ему.

Уж Глаша и так, и этак старалась: и дрова помогала рубить, и ворота грудью подпирала, когда соседская телка в подворотне застряла. Уж как старалась, ажно опору дубовую в два обхвата плечом вывернула. А по осени, когда дьяк на телеге напротив соседских окон в грязи завяз, дык она и телегу, и лошадь, и самого дьяка на своем горбу из грязи выволокла, да на церковный двор доставила.

А он опять не оценил. Хмыкнул только, головой покачал да в избу ушел.

А уж сколько слез она выплакала, когда по весне заслал ее Димитрий сватов к Федосье. Ох и рыдала Глаша, клочьями волосья на голове рвала. Спасибо Федоське – отказала ему. Скучный, говорит, да кровей не дворянских. А Глашу пожалела, да по секрету научила, как ласку да кокетство проявить, чтоб, значит, Димитрий, ее как женщину отметил.

Глаша послушалась, да в тот же вечер подловила его у бани, грудью могучей к стенке прижала, одной рукой короткую бороду в кулаке стиснула, второй разгладила курчавые усы, да в губы и поцеловала. Строго и холодно, чтоб понял, что не баловство енто, а намерения у нее самые, что ни на есть серьезные.

С тех пор Димитрий стал обходить ее за три двора, а баню заправлять дровами по ночам. А летом и вовсе жил на пастбище с отцом, лишний раз по двору не отсвечивая.  

Глаша ступила в снег. Тот захрустел, а валенок провалился, едва не зачерпнув через край. Все расчищенные поутру дорожки замело, и Глаша с грустью посмотрела на лопату, предусмотрительно оставленную на веранде. Нет. Если сейчас начать расчищать, то до свету  и провозишься, а девки ждут петуха.

Она аккуратно, протаптывая себе валенками узкую тропку, добралась до коровника, с трудом отворила примерзшую дверь. В стойле сонно мыкнула Ночка. На ощупь отыскав в груде коз пузатую Маньку, Глаша поспешила отвести ее в дом.

В сильные морозы скотину частенько держали в сенях. Поэтому еще с осени дед установил там деревянные перегородки, да подготовил временные загончики. Когда мороз особо озорничал, туда переводили даже кур.

Сейчас в сенях, тихо пережевывая жвачку, посапывала молодая телочка Огневка, невесть как вопреки законам природы умудрившаяся родиться по осени. И вот теперь Манька составит ей веселую компанию.

Обустроив козу, Глаша вернулась к курятнику. Разгребла руками снег у двери, которая едва-едва открылась, и бочком с большим трудом протиснулась в узкую щель. В лицо пахнуло теплом и куриным пометом.

Едва перешагнув порог, тут же наступила на что-то большое и мягкое, которое, тихо рыкнув, лениво куснуло ее за валенок.

– Трезор? – Глаша нашарила руками огромный комок шерсти, который снова рыкнул и зевнул. – Ах ты ж, паскудник! Устроился неплохо? А я думаю, и чего это куры не несутся? А у нас тут Трезор дежурит!

Пёс облизнулся и снова зевнул, на этот раз довольный. Всем своим видом он словно говорил: «Имею право! Зато мимо меня ни одна лиса не проскочит». И то верно.

Глаша перешагнула через Трезора. Куры сгрудились на насесте высоко под крышей. И не видать ни зги. Чего, спрашивается, керосинку не прихватила? И как тут теперь Клёкота Петровича от других петухов отличить?

Петухов в хозяйстве Глаши было три. Двое молодых да неотесанных, из летнего выводка, да Клёкот Петрович – всему двору голова.

Клёкот Петрович имел на селе дурную репутацию. Даже не столько по причине излишней задиристости и клевачести, сколько потому, что отчего-то возомнил себя царем зверей.

Клёкот Петрович искренне полагал, что вся живность обязана чтить его величие и не имеет права и шага ступить без его благородного позволения. И ладно бы только в своем дворе, но нет. Клёкот Петрович ночами не досыпал, да днями не доедал, но умудрялся блюсти в поте клюва своего все соседние дворы, да нещадно карал всех неосторожных (включая даже лис), осмелившихся ненароком ступить на его территорию.

Людей в свои владения он пускал неохотно, но вынужденно, ибо те имели полезную привычку приносить ему зерно. Однако считал святой своей обязанностью после того, как кормушка будет наполнена, как следует наподдать кормильцу под зад, и с особенным удовольствием проделывал этот трюк с Глашей, потому что мелкие девки могли и валенком пульнуть в отместку. Глаша же оглушительно визжала и убегала, теряя валенки, чем несказанно тешила больное самолюбие Петровича.

Соседские петухи, дворовые псы и даже наглые коты давно намотали на ус, что с Петровичем связываться себе дороже, и даже голодные лисы старались лишний раз не нарываться, о чем каждое утро свидетельствовала тонкая дорожка следов, аккуратно огибающая Глашин курятник и ведущая к соседнему двору.

Клёкот Петрович был петухом ответственным и свое дело знал, а посему исправно будил всю деревню в три часа утра независимо от времени года. Строго и по-военному строил всех домочадцев, а затем, наведя порядок во дворе, отправлялся демонстрировать свое великолепие простому люду.

При виде его белого хвоста обыватели скромно жались к заборам, а то и вовсе торопливо сворачивали в проулок, дабы не нарваться на неприятности. Ибо вся деревня помнила, как весной Глашин петух явился на церковное подворье, которое он, к слову, тоже отчего-то считал своей вотчиной, и устроил там незабываемый переполох. Чего только стоила бабка-попадья, улепетывающая от него по грязным лужам с воплями: «Оглоблю тебе в дышло, прости хосподя, ирод куриный! Развели душегубов, наступить некуды, по душу мою грешную... Мефодий, неси топо-о-ор!»

На «ненавязчивые» советы подобру-поздорову отправить забияку в суп, Глаша только отмахивалась, а Трезор довольно урчал, ибо за то время, как в курятнике появился Клёкот Петрович, совсем забросил свои обязанности сторожа, полностью свалив их на петуха, разжирел и конкретно обнаглел, не утруждаясь даже тявкнуть лишний раз на посторонних.

Глаша тяжело вздохнула и, перекинув через руку мешок, осторожно ступила на хлипкую лесенку, ведущую на насест. Ноги скользили по застывшему помету, а руки сразу замерзли.

Не глядя пошарив рукой по сбившейся в кучу пернатой братии, она рассудила, что главный хозяин наверняка затесался где-то по центру. Поэтому, нащупав с краю пышный хвост, не раздумывая, цапнула его руками и запихнула в мешок.

Дело сделано. Чувствуя себя вороватой лисицей, она сунула мешок подмышку, прикрыла покрепче дверь курятника и спешно потрусила по залитой серебристым светом луны тропинке к дому Федоськи.

– А вот этот на кривого Егора похож! Гляди, гляди, как ручищей загребает! А что, Дашка, пойдешь замуж за Егора?

– Не-ет, это не Егор, это ж дьяк наш! Смотри, и шапка набекрень. А нос-то, нос, какой длинный! Да бородка козлиная!

– Ха-ха! Дык дьяк женатый! Не он енто! Это хряк поповский, тот, который в прошлом годе в конуре собачьей застрял, да прямо с нею по улице за пастухом Кондратом гнался!

– Не-ет! Это ж сам Кондрат! Смотри, смотри, за хвост коровий держится!  Ха-ха-ха!

В горнице Федоськи набилось человек десять девок. Нарядные да румяные, они размазывали слезы смеха по лицу, пытаясь «прочитать» предсказание по тени на стене. Свеча в руках Федоськи плакала воском, огонек скакал, рисуя замысловатые тени, которые отбрасывал свернутый в комок и подожженный клочок бумаги. 

Бумага рассыпалась искрящимся пеплом, когда Глаша, показавшись на пороге, громко хлопнула дверью. Вместе с ней в избу ворвался холодный вихрь, неся с собой кусочек той завороженной, чудесной красоты, что царила сейчас за окном.

– Глашка! Ты в район что ли на ярмарку за петухом ходила? – возмущенно вякнула Дашка – кузнецова дочка, принимая из рук Глаши мешок с петухом.

– И то правда! – поддержали ее остальные, – а можа в лесу тетеревов ловила? Вот же ты клуша, хоть за смертью посылай!

– Своих петухов надо иметь, – недовольно пробурчала Глаша, скидывая тулупчик на пол – прямо в ворох сваленных тут же одеж.

Федоська, откинув назад длиннющие черные косы, уже суетилась, сгребая ненужный хлам с большой деревянной столешницы. Бойкая девка, красивая, гибкая. Такая любому князю как ровня. И нарядиться-то умеет, и глазками поманить. Эта точно в этом году замуж выскочит.

Глаша завистливо проводила ее глазами. Вот бы ей так уметь! Ведь Димитрий, на что парень робкий, а и то на нее повелся. А вот ее, Глашу, за тридевять земель обходит, это ли не обидно?

Федоська тем временем, закончив разгребать стол, щедро сыпанула на него пшена и хлебных крошек. Разгребла их так, чтобы образовалось кольцо и, установив по углам стола керосиновые лампы и свечи, бойко пригласила девчонок.

– Кольца в пшено кидайте!

Девки, хихикая, разложили в круг из пшена свои колечки. Глаша тоже, потихоньку выудив его из кармана, положила с краешку. Особой надежды она не питала. Разве что, бабка Анисья подсуетится, да зазовет сватов из соседней деревни. Мало ли, может, у них там жених какой неказистый без надобности затесался. Она уже была согласна и на такой вариант, лишь бы не видеть этих то сочувственных, то насмешливых взглядов.

– Выпускай петуха! – скомандовала Федоська, и девки, взявшись за руки, дружно затянули заговор: «Петушок-батюшка, в круг выходи, счастье мое отыщи, правду открой, ничего не таи!»

На последней фразе Глаша подняла мешок и торжественно вывалила в подсвеченный круг петуха. Твою же м... мышь..!

Голоса мгновенно смолкли, и изба погрузилась в мрачную, трагическую тишину. Казалось, даже псы за оконцем заткнулись, предчувствуя неладное. Девки не то, чтобы продолжать завывать заговор, даже дышать боялись.

– Глашка, – наконец отмерла Федоська, – ты смерти нашей хошь? Ты зачем энто чудище бесовское сюда притащила?

А Глаша и сама обалдела. Клёкот Петрович, собственной персоной, нахохлившись восседал на столе, щурил глаза, но, на великое счастье незадачливых гадальщиц, пока еще не до конца проснулся и смутно осознавал где он, и зачем его сюда принесли.

– Дык... – попыталась оправдаться она, но на нее дружно зашикали. Девки осторожно отступали от стола, тихонечко, чтоб не приведи господи, ничем не громыхнуть, а просто по-быстрому схватить шубейку и выскочить на улицу.

Тем временем петух, пригревшись в тепле избы, распустил перья и, лениво приоткрыв один глаз, сурово огляделся. К всеобщему удивлению и вопреки собственным правилам, Клёкот Петрович продолжал спокойно восседать на столе, вероятно плавая где-то в курином полусне. Ему явно импонировало столь активное внимание, а разглядев разбросанные вокруг угощения и драгметаллы, он и вовсе приосанился и гордо выставил вперед одну лапу.

Девки дружно охнули, но тут же заметили, что Петрович ненароком наступил на колечко Федоськи.

– Гляди-ка, – прошептала Дашка. – Твое кольцо отметил! Как есть в энтом годе замуж выйдешь, да точно за боярина!

Федоська смерила всех высокомерным взглядом.

– И что встали, как коромысло проглотили? Надо уважить чудо-вестника. А ну, заводи!

Называть Клёкота Петровича петушком разве что Гришка-юродивый отважился бы, поэтому песню быстро переделали:

– «Клёкот Петрович-батюшка, в круг выходи, счастье мое отыщи, правду открой, ничего не таи!»– в полголоса, почти шепотом пропели девчонки.

Хищный птиц открыл второй глаз, повернув голову вбок, подозрительно покосился на угощение и неожиданно клюнул приглянувшееся ему зернышко прямо из колечка Глаши!

Колечко встало на ребро, покатилось и бухнуло под стол.

– Во! – резюмировала Дашка, – Глашка замуж выйдет, да жених ее обратно возвернет!

– Не-ет, – поправил кто-то из девок. – Жених сватать приедет, да так и помрет от красоты невиданной!

Девки засмеялись, а Глаша, выудив кольцо из-под стола, грозно заявила:

– С петухом гадают на полу, не знали что ли? С чего ты, Федоська, на стол его втащила?

Клёкот Петрович несанкционированных разговоров не поощрял, поэтому, растопырив крылья, выдал первое предупредительное «Ко-о». В избе ему нравилось больше, чем в холодном курятнике, поэтому разгром учинять он не спешил, а поскольку барышни резких движений не делали, а просто восхищенно пялились на его непревзойденное величество, до поры до времени милостиво прощал им их присутствие.

Конечно, Клёкоту Петровичу было бы гораздо приятней, будь вместо них в его чудесном сне породистые курочки, но сон сам по себе был так приятен, что «просыпаться» он не торопился.

Девки, быстро скумекав, что временной заторможенностью петуха грех не воспользоваться, подкинули еще зерна и хотели было снова затянуть заговорную, но тут случилось страшное.

Кузнецовская Дашка то ли простыла, на празднике гуляючи, а может, просто шерстинка в нос попала, но девка сморщилась, пожевала губу и вдруг оглушительно и зычно чихнула.

От богатырского чиха проснулся Федоськин кот, все это время сладко дремавший на подоконнике, подскочил, ударившись об оконную раму и по инерции отскочил на стол, где и налетел на возмущенно растопырившего крылья Клёкота Петровича.

Даже с полусна узрев масштаб назревающего конфликта, кот поспешил ретироваться со стола, сбив при этом пару свечей, но было уже поздно.

Клёкот Петрович, взревев громовое «Кто-о?», бросился на несчастного бедолагу, который в свою очередь, не будь дураком, тут же нырнул под ноги хозяйке. Заорав дурным голосом, Федоська отшатнулась к печке, где споткнулась о кочергу и упала в лукошко с заготовленным на зиму луком.

В избе стало заметно веселее. Крики, вопли, ругательства, причитания, хлопанье крыльев, кошачий ор – все смешалось в один бесовский хоровод. С шестков с грохотом посыпалась посуда, щедро устилая пол мелкими черепками.

Шум поднялся такой, что проснулись и мамаша, и бабки, и братья Федоськи, и даже папаша, напившийся вусмерть накануне и не планировавший приходить в сознание еще, как обычно, дней пять, тоже в ужасе вскочил и бегал по горнице вместе со всеми в поисках выхода.

В деревне проснулись собаки, подняв дружный гвалт, плавно переходящий в вой как по покойнику. Да что тут говорить, орали так, что и покойники на кладбище наверняка повскакивали, или поглубже в землю зарылись.

Девки не глядя хватали одежду и, сметая все на своем пути и спотыкаясь друг через друга, ломились к выходу. В двери образовалась пробка.

– Свечку затуши, пожар устроишь!

– Пожа-а-ар!

– Где пожар?! Полоумная, прости хосподи!

– Отцы небесные, спаситяяя-помогитя, пощадитя душу мою грешную, как есть всю поломали, ни одной косточки целехонькой не осталось!

– Люди добрые, да что ж это деется? Ни за что, ни про что живую душеньку убивают, отойди уже от двери, дура!

– Укусил! Аааааа! Батюшки мои, святые угодники, всю руку же по локоть откусил!

– Чаво орешь как оголтелая? Кто укусил? Петух?

– Кот укусил твой окаянный! Под шубу забился, подлюга, всю руку по локоть оттяпал!

– Мать честная, царица небесная, защити!

Федоська, забившись в угол, прикрывалась печной заслонкой как рыцарь щитом.

– Глашка! Мешок хватай! Да на голову ему... Куды? Петуху! Энто кот! Да что ж ты криворукая!

Федоська неуклюже встала, корзина с луком перевернулась, и круглые луковицы покатились по полу прямо под ноги полуночных паникёрш. Первой упала Глаша, утянув за собой бегущую за мешком Федоську. Гулкий звук упавших тел разбавил грохот металлической заслонки и полупридушенный кошачий мявк.

Возле двери раздались вопли и хлопанье крыльев, возвестившее, что противник взлетел на полати и собирается атаковать с воздуха. Ситуация стала совсем критической, когда потухла последняя свеча. Вне себя от ужаса впотьмах, девки выдавили грудями дверной косяк и высыпались в сени.

– Хватай! – Федоська, подцепив мешок, как лебедь взмахнула крылами и сверзилась на пол, поскользнувшись на очередной луковице, но Глаша, подхватив ее героический порыв, на четвереньках добралась до двери и прямо на пороге исхитрилась-таки накинуть мешок на голову коварному драчуну.

Хватаясь за бока и охая, девки высыпали на улицу, на ходу обуваясь в чьи попало валенки и костеря на чем свет стоит и Глашу, и ее ненормального петуха, которого по поверью теперь еще целый год нельзя рубить, потому что он предсказатель, Федоськиного кота, саму Федоську, друг друга и весь белый свет в придачу.

Глаша, дабы не слушать льющиеся на нее из ведра пожелания, прижала к груди притихший мешок, и опрометью бросилась домой.