Связанные пророчеством

Вероника

Меня зовут Вероника Веселова. Ирония, заключенная в фамилии, стала не просто фоном, а моей второй кожей, мундиром, который я носила с детства, не смея его сбросить. «Веселова» - будто тонкая, изощренная насмешка судьбы, дань той жизни, которой я никогда не жила и, как казалось, никогда не смогу жить. Во мне, в самой моей молекулярной структуре, не было отведено места легкости, тому самому беззаботному, заразительному смеху, который, судя по книгам и фильмам, должен пузыриться в юности. Вместо этого я с младых ногтей научилась поражать серьезностью, ответственностью, невысказанными ожиданиями. Это стало для меня единственно возможным. Попытка провернуть что-то иное вызывала панический спазм.

Мне двадцать четыре. Мой мир - это трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, где время замедлило свой бег, подчинившись тихому, но неумолимому ритму, задаваемому двумя женщинами. Мама, чье молчание о прошлом стало прочнее и непроницаемее бетонных стен нашего дома. Ее прошлое - это закрытая книга, запертая на семь печатей, и ключ она давно выбросила. И бабушка Тася - Таисия Петровна - мой настоящий полюс, заменившая мне и отца, и подругу, и строгого, но справедливого судью. Она была живой историей, ходячей моралью, воплощением «как надо». Отец для меня - пустое место, призрак, имя и лицо которого были стерты с такой тщательностью, будто его никогда и не было. Мать вычеркнула его из нашей реальности одним резким движением, оставив в качестве объяснения лишь скупую, отточенную как лезвие формулировку: «Узнал о тебе и ушел». Не «нас бросил», не «разлюбил», а именно «узнал о тебе». Эта фраза с годами не тускнела. Она висела вечным, незримым предостережением, оберегающим меня от подобных, роковых ошибок. От ее ошибок. Я была фактом, который заставил мужчину уйти. Этот урок был усвоен мной на клеточном уровне.

Бабушка растила меня не на сказках, а на суровых, выстраданных рассказах о погибшем на войне деде, на незыблемых догматах чести, порядочности и долга. Ее воспитание - это был не просто свод правил, типа «мой руки перед едой». Это был прочный, теплый, но невероятно плотный кокон, сплетенный из «девочки так себя не ведут», «что люди подумают?», «твоя главная ценность - твое доброе имя». Из этого кокона я так и не нашла в себе сил, да и желания, вырваться. В двадцать четыре года мое тело, молодое и на вид здоровое, оставалось неприступной крепостью, которую не брала ни одна осада. Ни робкая, ни настойчивая. Девственность в моем случае - не осознанный выбор и уж тем более не добродетель. Это скорее диагноз. Психосоматический блок. Проклятие, выкованное самой чистой, самой жертвенной любовью бабушки, которая хотела для меня только лучшего, ограждая от всех шипов этого мира.

Я не могла сказать, что совсем не привлекала внимания. Зеркало в прихожей, старое, с чуть потемневшей амальгамой, показывало мне объективные данные: стройную, подтянутую фигуру (спасибо пешим прогулкам и отказу от фастфуда), прямые светлые волосы, падающие на плечи аккуратным, неброским каскадом, и лицо… Лицо с правильными чертами, но с слишком спокойными, почти отрешенными голубыми глазами. В них читалась не загадка, а усталость. Усталость от постоянного внутреннего цензурирования. Но стоило лишь чьему-то взгляду задержаться на мне чуть дольше обычного, а пальцам - коснуться моей кожи с намерением, выходящим за рамки формально-дружеского, как внутри срабатывала сигнализация. Тихая, но неумолимая. Руки сами собой складывались в баррикаду на груди, плечи напрягались, а разум начинал твердить заученную, вбитую с детства мантру о «единственном и любимом», о «сохранении себя». Это был не голос желания, а голос страха.

Страха оказаться использованной, обманутой, осмеянной. Страха повторить судьбу матери, стать той, из-за кого уходят.

Я слушала подруг за обедом в больничной столовой - я стала врачом -  их восторженные, сбивчивые, переполненные эмоциями истории о свиданиях, постели, ссорах и примирениях. Внутри меня в такие моменты шевелилось что-то острое, горькое и тягучее - не то зависть к этой легкости, не то чувство глубокой, калечащей ущербности. «Со мной что-то не так, - шептал внутренний голос. - Я сломана». Но кокон, сплетенный из бабушкиных «правильно» и материнского «не наступай на те же грабли», был прочнее любой логики и любого смутного желания. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей броней.

Самым страшным, самым непростительным грехом для меня была ложь. Не мелкая, бытовая, а та, что калечит душу. Она вонзилась в меня в восьмом классе, приняв облик обычного, ничем не примечательного парнишки с доверчивыми карими глазами и смешными веснушками на носу. Его имя, клянусь, уже стерлось из памяти, растворилось, осталось лишь смутное ощущение - тепло его немного потной, нервной ладони в моей во время нашего первого и последнего «свидания». Мы гуляли после школы по осеннему парку, пили из одной бутылки слишком сладкую газировку, и он носил мой перегруженный учебниками рюкзак. Для меня, тихой отличницы, это была первая, робкая, пугающая попытка настоящей дружбы с представителем противоположного пола, окрашенная смутной, далекой надеждой на что-то большее, красивое, что жило где-то в книгах и должно было случиться когда-нибудь потом, в далеком, взрослом будущем. Я позволяла себе мечтать о совместном выполнении домашнего задания, о прогулках, может, даже о поцелуе в щеку под Новый год. А потом, всего через пару дней, я случайно, застряв у раздевалки, услышала, как он, краснея до корней волос и запинаясь, но с явной бравадой, рассказывал кучке приятелей грязные, пошлые, абсолютно выдуманные подробности нашего «секса». Моя выдуманная «распущенность», мое «желание» стали притчей во языцех. Взгляды одноклассников, сначала любопытные, потом сальные, усмешки, шепот за спиной, похабные надписи на моей парте - все это жгло меня изнутри сильнее любого огня. Он украл у меня невинность, которой я ему не отдавала и не собиралась, - он украл ее грязным враньем, опозорив, превратив мою первую робкую привязанность в похабный анекдот. Бабушка, увидев мое подавленное состояние, не стала выяснять подробности. Она просто взяла меня за руку, пошла в школу и оформила перевод. В ту, старую школу, в тот коридор с его смехом, я не вернулась бы под дулом пистолета. Предательство вкуса той газировки и тепла его ладони стало навсегда связано с холодом одиночества.

Спасалась я одним - учебой. Мир людей был непредсказуем и жесток, а мир наук - строг, логичен и справедлив. Меня манили незыблемые законы биологии, объяснявшие работу сердца, и хаотичная, но подчиняющаяся формулам алхимия химических реакций. Еще с детства, когда болела наша кошка Мурка, я интуитивно, по едва уловимым признакам, понимала, что с ней. Игра в доктора была не игрой, а самым настоящим призванием, бегством в мир, где можно было что-то исправить, исцелить, навести порядок. Лечить подругу от простуды, бабушку от давления, того же кота - мои руки словно сами знали, что делать, куда нажать, что приложить. Так, почти без раздумий, я оказалась в медицинском, а затем - в серых, пахнущих антисептиком и отчаянием стенах городской больницы, в должности врача-психиатра (официально - психоневролога). Я лечила чужие нервы, чужие панические атаки и депрессии, словно пытаясь методично, по учебнику, навести порядок в том хаосе, что тихо и безнадежно царил внутри меня самой. Свои тревоги я оставляла за дверью кабинета, надевая белый халат как доспехи.

Однажды ночью, когда я заканчивала смену, заполняя кипу бумаг, на скорой привезли в мой стационар. Это было не по моему профилю, но дежурный терапевт попросила помочь. Санитары выкатили носилки, и я увидела бабушкино лицо.

Ее милое, родное лицо было искажено страшной, асимметричной гримасой, которую я знала по учебникам неврологии - левосторонний паралич. Инсульт. Она была в сознании. Ее глаза, всегда такие живые, умные, всепонимающие, смотрели на меня в ужасе и беспомощности, словно застрявшие в этой внезапно предавшей ее плоти. Я, врач Вероника Веселова, отдавала четкие распоряжения медсестрам, голос не дрогнул ни разу, руки не задрожали. Внутри же что-то огромное и важное разорвалось с тихим, хрустальным звуком. Пропасть между профессиональным «я» и внучкой стала непроходимой. Через несколько дней, несмотря на все усилия, бабушка впала в кому и тихо ушла, не простившись, не успев сказать мне последнее «будь умницей».

На похоронах, под монотонный, ледяной шепот ноябрьского дождя, нас было всего трое: мать, стоящая поодаль, какая-то старая, плачущая подруга бабушки из давнего прошлого, и я. Я смотрела, как простой деревянный гроб медленно, с противным скрежетом, скрывается в сырой, темной земле, и не чувствовала ничего. Ни боли, ни тоски, ни даже облегчения. Просто пустота. Абсолютная, звонкая, как лед. Все эмоции, казалось, были потрачены за те несколько дней у больничной койки. Мать, ее лицо было бледным и растерянным, попыталась обнять меня за плечи, ее прикосновение было чужим, тяжелым и обжигающим, как утюг. Я инстинктивно, резко сбросила ее руку, даже не взглянув, и пошла прочь от могилы, не видя дороги, не чувствуя под ногами земли. Кто-то кричал мне вслед - мать или та старая женщина, - но звуки не долетали, потеряв всякий смысл, как радиопомехи. Я шла по мокрому асфальту, а в ушах стоял лишь нарастающий вой ветра в голых ветвях и глухой, ударный стук собственного сердца - отсчет последних секунд какой-то жизни.

Последнее, что я успела осознать - это ослепительный, размытый свет фар, вынырнувших из-за поворота, слепящий, как прожектор на допросе. И химическая вонь гари от резко заблокированных шин, смешанный с запахом мокрого асфальта и осенней гнили. Потом - короткий, оглушительный удар.

 Лариэль

Ледяной ветер осени, пахнущий гниющей листвой и сыростью приближающейся зимы, свистел в ушах. Я не ощущал его холода - лишь легкое раздражение, тонкую, как лезвие ножа, нервную ноту, что вибрировала в крови. Утро. Объезд границ. Рутина, от которой зависело выживание того, что осталось от моего народа.

Мой взгляд скользил по опушке, выискивая малейшее движение в сплетении вековых стволов и чахлого подлеска. Лес Эллендор, некогда сиявший изумрудной магией, теперь дышал тяжело и прерывисто. Воздух, пропитанный влагой, отдавал сладковатой вонью тления. Это было проклятие. Конец всего.

Они снова были здесь, - беззвучно констатировал я, следя за тем, как мой лейтенант, Фаэлан, указывает на свежие следы - глубокие, с характерным отпечатком когтистых лап. Оборотни. Проклятый народ, бич нашего существования. В отличие от эльфов, чьи женщины рожали одного ребенка раз в столетие, сберегая свою силу и магию, и чьи браки были прочнейшим союзом душ, оборотни плодились с безрассудной, животной скоростью. Их кланы жили по законам стаи: сильные самцы, плодовитые самки, ежегодный приплод. Они не строили, не творили - они потребляли. Пожирали пространство, ресурсы, саму жизнь.

Я сжал поводья, и мой белый конь, Сильван, взмахнул гривой, словно чувствуя гнев седока. Грусть, тяжелая и неизбывная, как туман над болотами, сдавила горло. Я - повелитель эльфов, потомок королевской династии, чья кровь текла в жилах с начала времен, - был свидетелем медленного угасания собственного рода. Наши города пустели, колыбели молчали десятилетиями. Эльфийки предпочитали сохранять свои стройные, бессмертные тела для искусства и магии, а не для пеленок и бессонных ночей. Рождение наследника в семье стало величайшей редкостью, почти чудом. А чудеса, увы, кончились.

И пока мой народ вымирал, Проклятие пожирало землю. Черные болота, возникшие столетия назад из ниоткуда, как раковая опухоль на теле Лавии, медленно, но неотвратимо расползались. Я видел, как за долгую жизнь некогда плодородные долины превращались в зловонную, пузырящуюся жижу, как вековые деревья чернели и рушились в труху, как сама магия истончалась и умирала в этих местах. Оборотням, с их растущим как на дрожжах населением, приходилось все туже. Голод делал их отчаянными. И отчаянные звери - самые опасные.

«Сегодня тихо», - мысленно отметил я, завершая объезд. Слишком тихо. Эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна перед выстрелом.

Внезапно с севера донесся отдаленный лай, металлический лязг и короткий, яростный вой, оборвавшийся рыком. Я резко развернул Сильвана и помчался на звук, чувствуя, как ледяной комок тревоги сжимается у меня в груди. Ветер свистел в ушах уже не просто раздражающим фоном, а набатом, рвущим тишину. Просеки и тропы мелькали за спиной, сливаясь в полосатый коридор из серого неба и черных стволов.

На небольшой поляне, окруженный кольцом эльфийских воинов с обнаженными клинками, стоял он. Оборотень. Не в своей звериной форме, а в гибридной - двуногий, покрытый бурой шерстью, с вытянутой волчьей мордой, с которой капала слюна. Янтарные глаза пылали яростью. Он был могуч, его мышцы играли под грубой кожей, но против десятка изящных клинков эльфов его сила ничего не значила. Его уже сковали магическими путами, светящимися холодным синим светом, которые впивались в плоть при каждой попытке двинуться, источая легкое шипение. На земле валялись двое наших воинов - один недвижим, с неестественно вывернутой рукой, другой, прижимая рану на боку, сидел, прислонившись к дереву. В воздухе витал едкий запах крови, пота и звериной псины. Я медленно подъехал, остановив коня в паре шагов, окидывая взглядом картину. Сильван беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнув в сторону пленника. Я ощущал на себе его ненавидящий взгляд, острый, как жало.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил я с ледяным презрением, позволяя каждому слову обрести вес и падать, как камень. - Здесь не водятся олени для твоей стаи. Лишь тень и смерть для непрошеных гостей.

Оборотень хрипло засмеялся, оскаливая клыки, между которыми повисла кровавая нить слюны.

- Охотился, ушастый. А разница? На вашей земле, на нашей... скоро ее не будет. Болота не спрашивают, чей это лес. Они приходят, как приходит зима, и все становится их добычей. Мы лишь... идем впереди, расчищаем путь. Ваши деревья скоро станут гнилыми корягами в черной воде. И что тогда будут стоить ваши границы и ваша древняя кровь?

Я внимательно смотрел на него, на эту груду мышц и ярости, в которой едва теплилась искра разума, задавленная инстинктами выживания и размножения. В его словах была ужасающая, извращенная логика вредителя, который, пожирая дом, считает, что завоевывает его.

- В твоих словах есть горькая правда, - холодно парировал я, не повышая голоса. - Но разве твои вожди не понимают? Чем больше ваших щенков рождается, тем быстрее вы сами себя загоните в ловушку. Вы пожираете будущее, в котором не останется места ни для кого. Вы не заселяете земли - вы опустошаете их. И, опустошив, окажетесь на голой скале, окруженные морем собственных отбросов.

- Наши женщины сильны! Они рожают воинов! - прорычал оборотень, дернувшись против пут. Синий свет коварно вспыхнул, заставляя его застонать от боли. Шерсть на его загривке дымилась. - А вы... вы, эльфы, высохли, как старые ветки. Ваш род - прах на ветру. Наших воинов - легионы! Мы сотрем ваши хрустальные города в пыль и займем ваши земли! Мы выживаем! Это главный закон - сильный выживает, слабый сгнивает. И вы сгниете первыми!

Я слегка наклонился в седле, приблизив лицо к оскаленной морде пленника. Наше дыхание смешалось - холодное, спокойное мое и его, горячее, прелое, пахнущее падалью и гневом.

- Вы можете попытаться, - прошептал я так тихо, что слова едва долетели до ушей оборотня, но прозвучали сокрушительно ясно в наступившей тишине. - Но даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии, что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню, где не вырастет ни травинки. Вы не завоюете наш дом. Вы лишь ускорите свой конец, став могильщиками для собственных детей. Вы умрете последними, в муках голода и безумия, на руинах всего, что могло бы быть прекрасным. Вы будете питаться друг другом в ямах, наполненных болотной жижей, и последний звук, который вы услышите, будет не победный рев, а хлюпанье трясины, засасывающей последнего из вас. Вот ваш закон, щенок. Закон самоуничтожения.

В янтарных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на сомнение, тень холодного ужаса перед пустотой, которую он не мог осмыслить, но его тут же затмила слепая, животная ярость, отрицающая все, что не сулило сиюминутной добычи или борьбы.

- Врешь! Мы выживем! Мы всегда выживаем! Мы переплывем любую грязь, переждем любую зиму! Мы - стая! А стая сильнее одинокого хищника, даже если тот стар и мудр! Ты боишься, ушастый! Боишься, что твой род исчезнет, и не останется даже памяти о вашей хрупкой красоте!

Я выпрямился. Внезапная усталость, тяжелее кирасы, сдавила мои плечи, словно на них опустилась вся тяжесть веков, которые я прожил, и всех веков, которых уже не будет. Говорить с ними было бессмысленно. Они видели только следующий прием пищи, следующую территорию для захвата. Они не мыслили категориями веков, магии, гармонии, круговорота жизни, который они разрывали на клочья. Их вселенная ограничивалась желудком и инстинктом размножения.

- О чем я, собственно, говорю, - мой голос вновь обрел стальную твердость, полную отвращения и ледяного презрения. - С блохастым псом, который не видит дальше собственной миски. Уберите это с моих глаз. В подземелье. Через три дня казнь на главной площади. Пусть все увидят, что ждет тех, кто посягнет на Эллендор. И пусть его шкура послужит предостережением для других, у кого еще осталось хоть капля трусливого ума.

Воины дружно толкнули пленника. Тот, фыркнув, с гордым, почти царственным видом повел плечами, скидывая их руки, будто отряхиваясь от назойливых мух. Его поза говорила о вызове, но в глубине янтарных глаз, когда он на мгновение отвел взгляд от меня, читалась та самая тень - не страх смерти, а смутное предчувствие той пустоты, о которой я говорил.

- Я пойду сам, - прохрипел он, выпрямив спину. - Мне не нужна помощь увядающих цветов. Наслаждайтесь своим покоем. Он не продлится вечно.

Я наблюдал, как фигуру оборотня уводят вглубь леса, в сторону крепости, и ощущал не победу, не удовлетворение от выполненного долга, а лишь тяжелую, тягучую горечь, похожую на вкус полыни. Еще одна смерть. Еще один шаг к пропасти, который мы делаем вместе, враги, обреченные на гибель в одной, но по-разному понятой, драме. Его казнь не остановит Проклятие, не замедлит рост болот, не заставит эльфиек рожать чаще. Это был всего лишь жест отчаяния, попытка отгородиться от неизбежного еще на один день, еще на одну ночь.

- Фаэлан, командование передаю тебе, - сказал я лейтенанту, не глядя на него, уставившись в спину удаляющегося пленника. - Добей раненых, если магия бессильна. Похорони павшего с почестями. Удвой патрули на северном рубеже. Им нужен был разведчик, а не просто охотник. Значит, за ним последуют другие.

Тот молча склонил голову, его лицо, обычно невозмутимое, было напряженным. Он тоже все понимал.

- Исполню, ваше величество. И... вы не могли поступить иначе.

Это была попытка утешения, пустая и бесплодная, как все в наши дни. Я лишь махнул рукой, не в силах произнести еще хоть слово. Мне нужно было сбежать от этого места, от этого запаха, от звука цепей и тяжелого дыхания побежденного зверя. Я развернул Сильвана и направил его прочь от границы, в самое сердце леса, туда, где еще оставалась тень былой красоты, воспоминание о том, каким мир был когда-то, - к водопаду Аэлиндир, Падающей Слезе.

Конь, будто угадывая мои мысли, рванул с места легким галопом, унося меня от поляны, от следов борьбы, от запаха смерти. Мы мчались по древним тропам, где мох глушил стук копыт, а ветви, казалось, расступались перед нами, ненадолго возвращаясь к жизни. Я закрыл глаза, вдыхая воздух, который с каждым шагом становился чище, теряя сладковатую вонь тления. Ему, этому лесу, и мне, его королю, нужно было одно и то же - смыть с себя это утро. Смыть липкий налет страха, едкую копоть ненависти и горький привкус неизбежного конца, который висел в воздухе, гуще осеннего тумана. На мгновение, под рев живой, падающей воды, я хотел забыть о войне, которая не закончится с нашей победой, ибо победы не будет, и о тихом вымирании, которое страшнее любого боя. Я просто хотел услышать, как плачет водопад, один на всех - и за эльфов, и за оборотней, и за всю умирающую Лавию.

Заркан

Я стоял на пороге родильной пещеры, и этот счет отдавался в висках тяжелым, мертвенным звоном. Десять новых дыханий, смешавшихся с привычным смрадом пота, молока и влажной шерсти. Десять парящих комочков, прижавшихся к исхудавшим телам матерей. Десять голодных ртов.

Не гордость распирала грудь, а ледяная, тошнотворная жуть. Каждый новорожденный волчонок был гвоздем в крышку нашего общего гроба. Я - Альфа, вождь, отец стаи. А что я мог дать им? Пустые желудки и вид на черную язву болот, что подбиралась к нашим стенам с каждым восходом луны. Земли ужимались, словно шкура на костре. Дичь, некогда кишащая в чащобах, стала призраком. Охотники возвращались с пустыми руками и потухшими глазами, и в их взгляде я читал немой вопрос, который скоро превратится в обвинение.

Эльфы. Мысль о них вскипела в крови, горячей и горькой. Их проклятый Эллендор все еще ломился от жизни. Они, с их вечной, надменной грацией, владели плодородными долинами и чистыми реками. И что они с этим делали? Собирали ягоды, пили росу и любовались на свои хрустальные башни! Их женщины рожали раз в сто лет, их род таял на глазах. Зачем им столько пространства? Просто чтобы любоваться закатом?

Я пытался говорить. Посылал парламентеров с белыми флагами. Ответом были изящные стрелы, вонзающиеся в глотки моих посланников. Они не видели в нас разумных существ - лишь диких зверей, подлежащих истреблению. Они вырезали логова, не щадя ни старейшин, ни щенков. И да, мы платили им той же монетой. Эта война стала порочным кругом, где оба танцора истекают кровью, упрямо отказываясь упасть первым.

Но они правы в одном. Мы исчезнем. Все. И это их вина. Проклятие. Я не знал деталей, но в легендах стаи жила память: когда-то миром правили Ангелы. Это была эпоха баланса. А потом пришли эльфы. Их магия, их жажда власти возмутили небесный порядок. И небеса ответили Черной Скорбью - болотами, что пожирали мир. Эльфы погубили себя сами, а теперь тянули в небытие всех остальных. Ярость, жгучая и бессильная, требовала выхода. «Охотиться, - пронеслось в голове. - Добыть пищу. Или сдохнуть с честью.»

Я отдал приказ всем боеспособным самцам прочесать окрестные леса, зная, что это даст лишь горсть костей. А сам, не сказав никому, двинулся к границе. К запретной черте. И тут, словно насмешка судьбы, я его увидел. Олень. Великолепный, сильный самец. Гора мяса. Спасение для десятка щенков. Радость, дикая и первобытная, ударила в голову. Я забыл обо всем - об опасности, о стражниках. Зверь во мне взял верх над вождем. Я ринулся вперед. И в этот миг из-за деревьев, бесшумно, как тени, возникли они. Эльфийские дозорные. Оленя я не поймал. А вот сам угодил в ловушку. Магические путы опутали мое тело, вызывая жгучую боль, подавляя волчью суть. Идиот. Просто идиот.

А потом появился ОН. Лариэль. Повелитель эльфов. Он подъехал на своем белом коне, и мне показалось, что сама смерть смотрит на меня глазами цвета старого золота - холодными, безразличными.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил он. Голос был ровным, как гладь озера перед бурей.

- Охотился, - выдохнул я вслух, ненавидя собственную слабость.

- А что, в ваших лесах всю живность переловили?

Насмешка в его тоне заставила меня оскалиться. «Злорадство.»

- Наши семьи голодают! А вас и так немного осталось, - бросил я, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства.

- Может, не стоит так плодиться?

Удар пришелся точно в больное место. Я и сам ловил себя на этой мысли. Но признать это перед врагом? Никогда.

- Наши мужчины сильны! А женщины плодовиты! - прорычал я. - А ваш род скоро исчезнет! Наших волков становится все больше! Мы уничтожим вас и займем ваши земли!

Лариэль наклонился, и его шепот был острее любого клинка.

- Даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии... что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню. Вы умрете последними.

Я вздрогнул, потому что знал - это правда. Чистая, неоспоримая, страшная правда. Наша ярость, наша борьба - всего лишь агония.

Меня повели прочь, грубо подталкивая. Я шел, отстраняясь от их прикосновений. Хорошо хоть, они не догадались, что пленили Альфу. В этом была крошечная надежда. Или еще большая унизительность.

Дорога во дворец эльфов была путем позора. Мы шли по тропам, которые я видел лишь издалека, с вершин скал. Здесь пахло иначе. Не болотной тиной, не вонью нашей логовищной тесноты и не кровью. Здесь пахло хвоей, влажной землей и чем-то холодным, цветочным, сладковатым - возможно, самой их магией. Воздух был чистым, и от этого еще сильнее сводило скулы. Я видел деревья, не тронутые гнилью, увитые серебристым мхом. Видел ручьи с водой такой прозрачной, что в ней, как на ладони, лежали каждый камешек, каждая песчинка. Охранники, высокие, прекрасные и безразличные, как изваяния, тыкали в меня древками копий, если я замедлял шаг, чтобы перевести дыхание. Я пытался запомнить путь, но ландшафт менялся, будто сам лес подчинялся их воле, и все сливалось в зеленый, золотой и серый туман унижения и ярости.

Потом - каменные стены, ворота, вырезанные из какого-то светлого дерева с живым рисунком, и двор, вымощенный гладким камнем. Нас обступили. Дети, женщины, воины - все эльфы. Они не кричали, не бросали камни. Они молча смотрели. Их взгляды - любопытные, брезгливые, холодные - скользили по мне, как по невиданному, но опасному насекомому. Их молчание было громче любых проклятий. Я старался держать голову высоко, но цепь на запястьях и мерзкое чувство беспомощности заставляли мышцы шеи деревенеть. Кто-то из молодых воинов презрительно фыркнул. Женщина с лицом, прекрасным и холодным, как лунный свет, отвернулась, прикрыв нос тонкими пальцами. И я понимал почему. Я вонял. Вонял отчаянием, грязью, кровью и той животной жизнью, которую они так презирали.

Потом - спуск. Вниз, по винтовой лестнице, высеченной в скале. Воздух становился тяжелее, холоднее, влажнее. Свет от факелов в руках стражников бросал на стены пляшущие, уродливые тени. И наконец - камера. Вонючая, промозглая. Полутьма. В углу - деревянное ведро, от которого несло аммиаком. На пол брошена охапка прелого сена, пахнущего плесенью и пылью. Мне развязали руки, онемевшие и покрытые багровыми полосами от веревок, но на шею надели холодный, тяжелый ошейник с цепью, уходящей в стену. Металл был странно теплым на ощупь и испещренным мелкими, светящимися в темноте рунами. При каждом движении, при каждой попытке напрячься, руны вспыхивали тусклым синим светом, и по телу пробегала волна слабости, выжигая изнутри остатки звериной силы. Я мог сделать пару шагов, не больше. Цепь позволяла лишь лечь на это гнилое сено или сидеть, прислонившись к стене.

Дверь - массивная, дубовая, окованная полосами того же рунического металла - захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Звук засова, щелчок замка. Тишина. Тяжелая, давящая, живая. Ее нарушало лишь редкое падение капли воды где-то в темном углу, да собственное тяжелое дыхание. Я опустился на солому, которая хрустнула и выпустила облачко горькой пыли. Откинул голову на холодный, влажный камень стены. Боль в мышцах, жжение от магических пут, пульсация в висках от удара, полученного при задержании - все это слилось в один сплошной гул страдания. Но физическая боль была ничто по сравнению с той, что сидела глубоко внутри, в самой сердцевине.

Лариэль прав. Еще одно столетие... и от моей стаи не останется и следа. Так же, как и от эльфов. Войны, казни... все это бессмысленная суета на краю могилы. Я видел это каждый день. Видел, как щенки, рожденные две луны назад, уже не резвятся, а лежат, слабо поскуливая, с впалыми животиками. Видел, как самки теряют шерсть и блеск в глазах от постоянного недоедания и страха. Видел, как охотники, самые сильные и яростные, возвращаются с пустыми руками и в их взгляде появляется что-то новое, страшное - не просто голод, а тень каннибализма, взгляд, блуждающий не по лесу, а по спине слабейшего в стае. Мы ели уже коренья, которые прежде считали ядовитыми. Пинали землю в поисках червей.

А болото подбиралось все ближе, и с ним приходил новый запах - не просто гнили, а чего-то злого, сознательного, что испытывало голод, похожий на наш, но в миллион раз более древний и ненасытный.

И эльфы... Они сидели в своей крепости из красоты и магии, наблюдая, как мы тонем. Для них мы были лишь симптомом болезни, частью Проклятия, а не его жертвами. Самыми первыми жертвами. Я закрыл глаза, и передо мной встали не образы мести, а лица моей стаи. Лиана, моя сестра, пытающаяся улыбнуться, кормя очередного щенка, хотя молока в ее груди уже почти нет. Старый Гарт, хранитель легенд, чьи глаза помнили времена, когда болота были лишь слухом. Молодые самцы, чья ярость скоро обратится внутрь, если не найдется враг снаружи. И десять новых жизней в той пещере. Десять голодных ртов, которые будут требовать невозможного. Что я скажу им, когда они вырастут? Что их отец-Альфа, вождь, был настолько глуп и отчаян, что попался, как щенок на приманку, погнавшись за призраком сытости? Что я обрек их на смерть в этой дыре, пока сам буду гнить в эльфийской тюрьме?

Чудо. Только чудо может спасти Лавию. Но чудеса, как и Ангелы, покинули этот мир. Их вытеснила жестокая, неумолимая реальность голода и тления. Может, Лариэль и был прав в своем холодном, безэмоциональном анализе. Может, наша гибель уже прописана в самой ткани этого мира, и все наши борьба и ярость - лишь последние судороги. А может, чудо - это не что-то, приходящее извне. Может, это последняя, отчаянная ставка, на которую еще способно живое существо, загнанное в угол.

С такими черными, безысходными мыслями я провалился в тяжелый, тревожный сон, полный образов увядающих лесов, плачущих щенков и безразличного золотого взгляда Лариэля. Но сквозь этот сон, словно из глубин самой земли, доносился другой звук - не плач, а тихое, настойчивое шипение. Шорох ползущей грязи. И запах, уже знакомый и вселяющий первобытный ужас, - запах черного болота, который, казалось, просачивался сквозь толщу камня, напоминая, что настоящая тюрьма не здесь, в этой камере. Настоящая тюрьма - это мир, медленно превращающийся в склеп для всех, кто в нем остался. А мы все, и эльфы, и оборотни, были лишь его обреченными обитателями, еще не осознавшими окончательно, что дверь на свободу для нас замурована навсегда.

Вероника

Первым пришло осознание боли. Раскатистой, густой, пульсирующей в висках с такой силой, что казалось, череп вот-вот треснет. Я застонала, пытаясь приподнять веки, склеенные чем-то липким. Не свет, а какое-то гнетущее, серо-черное марево ударило по глазам. И запах... Сладковато-приторный, тяжелый запах гниения, смешанный с запахом влажной земли и чего-то химически-едкого.

Я лежала, вернее, полусидела, погруженная по пояс в непонятную субстанцию. Не вода. Вода не бывает такой плотной, такой вязкой. Черная, маслянистая жижа медленно колыхалась вокруг, покрывая мои ноги и руки липкой пленкой. Паника, острая и слепая, сжала горло. Я рванулась, пытаясь встать, и с противным хлюпающим звуком выбралась на твердую, покрытую мхом и щебнем почву.

«Где я?» Вопрос повис в воздухе, безответный и пугающий. Вокруг простирался унылый, выцветший пейзаж. Хмурое, свинцовое небо, чахлые, искривленные деревья с редкой, пожухлой листвой, и повсюду - пятна той самой черной жижи, пузырящейся и ползущей, как живой организм. Мысль, от которой кровь застыла в жилах, пронзила сознание: я умерла. Удар машины, темнота... и это? Это ад? Или какая-то другая, чужая реальность? Я всегда любила книги про попаданок, тайком зачитываясь ими в перерывах между дежурствами, но в тех историях героинь всегда встречали роскошные замки и прекрасные принцы. Здесь же пахло только смертью и тлением.

- Так, Вероника, - проговорила я вслух, и собственный голос, хриплый и слабый, прозвучал жалким щебетом на фоне этого безмолвия. - Тебе, как всегда, не везет. Ни принцев, ни белых коней не предвидится. Да и кто позарится на грязную, промокшую до костей страшилку?

Слова были попыткой взять себя в руки, но внутри все сжималось от страха. Дрожащими руками я попыталась стряхнуть с себя крупные комья грязи. Она засохла коркой, вызывая нестерпимый зуд по всему телу. Нужно было двигаться. Под лежачий камень вода не течет, а здесь и камня-то не было, лишь эта черная пакость. Я побрела в сторону чахлого леса, надеясь найти хоть какой-то источник чистой воды. Жажда становилась все нестерпимее, обжигая горло. Без еды я, пожалуй, могла продержаться несколько дней, но без воды... мысль была слишком страшной.

Я шла, спотыкаясь о корни, не меньше часа, а может, и всего десять минут - время здесь текло иначе. И вдруг сквозь общую гнетущую тишину прорвался долгожданный звук - шум, переходящий в грохот. Водопад. Сердце забилось чаще. Я побежала на звук, раздвигая колючие ветки, и вышла на небольшую поляну. Дыхание перехватило.

Этот уголок казался осколком другого, прекрасного мира. С высокого скального уступа с шумом низвергались струи чистейшей, искрящейся воды, разбиваясь о гладь изумрудного озера. Воздух здесь был другим - свежим, напоенным влагой и ароматом мха и диких цветов. Контраст с тем, что было там, за лесом, был настолько разительным, что по щекам сами потекли слезы облегчения.

Я бросилась к воде и, не раздумывая, стала жадно пить, зачерпывая ладонями. Вода была ледяной, чистой и вкуснейшей, что я пробовала в жизни. Утолив жажду, я посмотрела на свое отражение. Из воды на меня смотрело испуганное, перепачканное грязью существо с спутанными волосами. Решение пришло мгновенно. Нужно было смыть с себя всю эту скверну.

С дрожью в пальцах я стянула с себя грязную, прилипшую к телу одежду. Белье тоже было в черных разводах. Подумав секунду, я сняла и его. Бегать потом в мокром и грязном не было ни малейшего желания. Собрав свою одежду в кучу, я решила сначала искупаться, а потом постирать ее и высушить. Меня согревала лишь одна мысль - здесь было тепло. Оказаться в этом мире зимой... я бы не выжила и дня.

С визгом, от которого с ближайшего дерева слетела стайка диковинных птиц, я вбежала в озеро. Холод обжег кожу, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Чтобы согреться, я поплыла, направляясь к самому водопаду. Под его мощными струями я встала, закрыв глаза, и позволила воде омыть меня с головы до ног. Это было не просто купание. Это было очищение. Ощущение было таким сильным, почти мистическим. Казалось, вода смывает не только грязь, но и всю тяжесть прошлой жизни - боль потери, одиночество, страх. Я чувствовала, как что-то меняется внутри.

Я провела руками по волосам, и они... скользили. Как шелк. Я взяла прядь и подняла перед лицом. Дыхание застряло в горле. Мои волосы, всегда светлые и густые, но все же обычные, преобразились. Они стали длиннее, намного длиннее, теперь их серебристо-белое сияние покрывало мои бедра. Цвет из пшеничного превратился в оттенок лунного света, а на ощупь они были как самый дорогой атлас. Что это было? Волшебство? Вода этого водопада?

Ошеломленная, я поплыла обратно к берегу. И замерла. На том самом берегу, у дерева, на которое я бросила свою одежду, стоял Он. Мужчина. Нет, это слово было слишком обыденным для того, кого я увидела. Он был прекрасен, как небесное видение. Стройный, но с мощью, читающейся в каждом мускуле, его торс был облачен в темную, почти черную рубашку из тончайшей ткани. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею и линию ключиц. На его согнутой руке небрежно висел плащ из ткани, переливающейся, как жемчужная раковина. Волосы цвета спелой пшеницы ниспадали мягкими волнами на плечи, обрамляя лицо с чертами, высеченными будто из мрамора. Но больше всего поражали глаза - огромные, миндалевидные, цвета весенней сирени, аметистовые. Сейчас эти глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне.

- Кто ты, прелестная дева? - его голос был низким, бархатным, и каждый звук отзывался в моем теле сладкой дрожью.

Я застыла, погруженная в воду по самые плечи, чувствуя, как горит все мое лицо.

-Отвернитесь, прошу вас! - выпалила я, пытаясь прикрыться руками. - Я... я не одета.

- Неужели ты думаешь, я никогда не видел нагого тела? - в его голосе прозвучала легкая, теплая усмешка. - Выходи, пока не замерзла окончательно. Вода здесь ледяная.

Он был прав. Я дрожала, как осиновый лист. Стиснув зубы, я приняла решение. Собрав распущенные волосы и распределив их так, чтобы они прикрыли грудь, и скрестив руки ниже пояса, я вышла из воды. Я чувствовала каждый его взгляд на своей коже, будто прикосновение. Добежав до дерева, я спиной к незнакомцу натянула лифчик и трусики, все еще мокрые и холодные. Потом я опустилась на траву, прижала колени к груди, обхватив их руками, и только тогда подняла на него глаза.

- Может, вы перестанете так пристально меня разглядывать? - голос мой дрожал не только от холода. - Это... не тактично. Мы даже не знакомы.

- Исправлю это досадное упущение, - произнес он, и его бархатный тембр снова заставил мое сердце бешено колотиться.

Он приблизился и присел рядом, его движения были полны изящной, хищной грации. Его пальцы, длинные и утонченные, коснулись моего плеча, и по коже побежали мурашки.

-Ты вся ледяная, - тихо сказал он и, сбросив с руки плащ, набросил его на мои плечи.

Я тут же укуталась в невероятно мягкую, согревающую ткань. От него пахло лесом после дождя, диким виноградом и чем-то неуловимо древним, магическим.

- Как твое имя? - он подвинулся ближе, и его аметистовые глаза заглядывали в мои, словно пытаясь прочитать самую душу.

- Вероника, - прошептала я, потерявшаяся в этом взгляде.

- Вероника, - он произнес мое имя нараспев, и оно зазвучало как заклинание. - Необычное. Словно с другого света. Откуда же ты, волшебная Вероника?

Он приблизил свое лицо, и я закрыла глаза. Его губы коснулись моих. Сначала нежно, почти несмело, а затем с нарастающей страстью. Это был не просто поцелуй. Это было землетрясение. Внутри все взорвалось фейерверком из искр, по телу разлилось тепло, а в душе запорхали тысячи ослепительных бабочек. Его язык коснулся моего, и я ответила, забыв обо всем. Его руки обвили меня, прижимая к его твердой груди, одна ладонь скользила по моей спине, заставляя трепетать каждую клеточку.

Разум, затуманенный желанием, пытался протестовать. «Ты ничего о нем не знаешь! Где ты? Кто он?» Я слабо уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуться, но мои руки не слушались, они хотели притянуть его ближе.

С сожалением, похожим на стон, он оторвался от моих губ. Мы оба тяжело дышали. Я горела от стыда и невысказанного желания. Рывком я отпрянула от него.

- Ты, видимо, обознался! - выкрикнула я, закутываясь плотнее в плащ. - Я не продажная девка, с которой можно так себя вести!

- Прости, - его голос дрогнул, он провел рукой по своему лицу, и в его глазах читалось искреннее смятение. - Я и сам не понимаю, что на меня нашло. Какие чары ты на меня навела? Противостоять этой силе... невозможно. Меня тянет к тебе, как магнитом. Я в жизни не вел себя так недостойно.

Он поднялся на ноги и сделал изящный, почтительный поклон.

-Позволь представиться. Меня зовут Лариэль. Я правитель эльфов.

- Лариэль... - прошептала я, вслушиваясь в мелодику имени. Сердце ушло в пятки. - Ты... правда эльф?

Я встала, кутаясь в его плащ, и сделала шаг. Моя рука сама потянулась к нему. Я осторожно, отодвинула прядь его волос и коснулась уха. Оно было изящным, с красивым, острым кончиком. Кожа там была на удивление нежной и горячей. Я провела по ней кончиком пальца. Лариэль резко вздрогнул, его глаза закрылись, и он с силой привлек меня к себе, прижав так, что плащ едва не соскользнул с моего плеча.

- Что же ты со мной делаешь? - простонал он, и в его голосе была не только страсть, но и отчаяние.

И тут я вспомнила. Из тех же книг о фэнтези. Уши эльфов... это одна из самых чувствительных зон, нечто сокровенное и интимное. Но отодвинуться уже не получалось. Его поцелуи снова обрушились на меня, но теперь в них была новая, дикая, неистовая нота. Его руки скользили под плащом, касаясь моей кожи, и я тонула в этом ощущении, теряя связь с реальностью.

В голове пронеслась последняя, отчаянная мысль: «Я пропала!»

И мир исчез. Не в обмороке. Нет. Он буквально распался на миллионы сверкающих частиц, растворившись в ослепительной, белой вспышке.

Лариэль

Тишина водопада Аэлиндир была единственным лекарством от грохота войны, что вечно звучал в моей голове. После утреннего допроса того оборотня и мрачных размышлений о будущем, которое мы все делили, мне нужно было это место. Его шепот омывал душу, смывая налет скверны от прикосновения к существу, пропитанному ненавистью и отчаянием. Привязав Сильвана в роще, я направился к озеру по знакомой, извилистой тропе. Воздух здесь всегда был чище, пах хвоей и влажным камнем. И тут я замер.

Вода, обычно подернутая лишь рябью от падающих струй, вздымалась и пенилась. И в центре этого водоворота была она. Создание из света и лунного серебра. Ее волосы, струящиеся по обнаженной спине до самых бедер, казались, сотканы из жидкого жемчуга. Она стояла под самой стеной воды, запрокинув голову, и струи, разбиваясь о ее плечи, рассыпались миллиардом алмазных брызг. Я видел гибкий изгиб позвоночника, сияющую кожу, очертания стройных ног... и почувствовал не просто вожделение. Это было иное. Острое, щемящее чувство, похожее на удар током, на внезапно вспыхнувшую в темноте звезду. Что-то в моей груди, давно уснувшее, сжалось и забилось в тревожном, непривычном ритме.

Она не видела меня. Погруженная в свои ощущения, она плыла, и ее движения были полны такой естественной, не знающей оков грации, что завораживало. Лишь у самого берега, вынырнув, она заметила мое присутствие. Ее глаза, синие, как глубины небес в ясный день, расширились от испуга.

- Кто ты, прелестная дева? - сорвалось с моих губ, и даже мне мой голос показался чужим, приглушенным.

- Отвернитесь, мне надо выйти из воды, - ее голос был мелодичным.

Мне следовало бы уйти. Дать ей уединение. Но ноги будто вросли в землю. Я не мог отвести взгляд.

-Неужели ты думаешь, я стану отворачиваться от такого зрелища? - я позволил себе легкую улыбку, пытаясь скрыть охватившее меня смятение. Но затем трезвая мысль вернулась: вода была ледяной, даже для эльфа. - Выходи. Ты замерзнешь насмерть.

Она колебалась, и я видел, как гусиная кожа покрывает ее плечи. Наконец, плюнув на стыд, она вышла. И я, видевший за века немало прекрасных тел, застыл в немом изумлении. Это не была просто физическая красота. Это было совершенство. Каждая линия, каждый изгиб будто были созданы самой природой в порыве высшего вдохновения. Она, стараясь прикрыться мокрыми прядями волос, проскользнула к дереву и натянула какие-то жалкие, мокрые лоскуты ткани, которые лишь подчеркивали, а не скрывали ее наготу. Затем она опустилась на траву, обхватив колени, и ее взгляд, полный упрека и вызова, встретился с моим.

- Неужели в ваших обычаях столь бесцеремонно рассматривать незнакомок? - в ее тоне звучала обида, и это задело меня за живое.

Я утонул в синеве ее глаз. Это были не просто глаза. Это были врата в иной, неизвестный мне мир.

-Прости мою бестактность, - сказал я, присаживаясь рядом, вопреки всякому этикету. - Я попытаюсь ее загладить.

Она дрожала. Я почувствовал холод, исходящий от ее кожи, еще до того, как коснулся ее предплечья. Электрический разряд прошел по моим пальцам.

-Ты вся ледяная, - прошептал я, сбрасывая с плеч свой плащ и накидывая его на нее. Она жадно куталась в ткань, и вид ее, скрытой моей вещью, вызвал в душе странное чувство собственности.

- Как тебя зовут? - я приблизился, не в силах противостоять магнетизму, что исходил от нее.

- Вероника, - выдохнула она, и ее имя прозвучало как древнее заклинание, пробуждающее ото сна.

- Вероника... - я повторил, завороженный. - Откуда же ты, чья красота способна ослепить самого солнцеликого бога?

Я не помнил, кто из нас сделал это первым. Кажется, я просто не смог больше сопротивляться и коснулся ее губ своими. И мир перевернулся. Это не был поцелуй. Это было падение. Падение в бездну, где не было ни войн, ни проклятий, ни долга правителя. Была только она - ее вкус, ее дыхание, мягкость ее губ. Мои руки сами обвили ее, прижимая к себе, я чувствовал биение ее сердца в такт моему. Разум отключился, уступив место древнему, животному инстинкту. Я был готов потерять себя в ней, тут же, на этом берегу. Но она оттолкнула меня. С силой, которой я от нее не ожидал.

-Довольно! - в ее голосе звенели и гнев, и обида. - Я не игрушка для ваших утех!

Трезвость вернулась ко мне, как удар хлыста. Я отпрянул, чувствуя, как горит лицо от стыда.

-Прости... - мои руки дрожали, и я сжал их в кулаки. - Я... я не владею собой. Ты опутала меня чарами, против которых я бессилен. Я никогда... никогда не вел себя так недостойно.

Поднявшись, я сделал тот поклон, который полагается лишь коронованным особам.

-Меня зовут Лариэль. Я - властитель эльфов Эллендора.

И тогда она коснулась меня. Ее пальцы, нежные и холодные, откинули прядь моих волос. А потом прикоснулись к моему уху. Это было сокровенней, чем любая интимность. Глухой стон вырвался из моей груди, и я, уже не помня себя, вновь схватил ее в объятия. На этот раз в ее ответном поцелуе не было сопротивления, лишь такая же безумная, всепоглощающая жажда.

Мы опустились на мягкий мох, и плащ скользнул с ее плеч. Мои губы оторвались от ее губ, чтобы исследовать шею, ключицы, а затем - затвердевшие, невероятно нежные бутоны ее груди. Она выгнулась, и ее тихий стон прозвучал для меня громче любой победы. Моя рука скользнула по плоскому животу, ниже, к тому сокровенному месту, что было скрыто жалкими остатками ее одежды. Я почувствовал, как все ее тело вздрогнуло, когда мои пальцы нашли ту самую чувствительную жемчужину, скрытую в нежных складках. Ее дыхание участилось, превратившись в прерывистые вздохи. Я ласкал ее, погружаясь в каждое движение, в каждый звук, который она издавала, пока ее тело не затрепетало в первой, сокрушительной волне наслаждения.

Лишь тогда, когда ее спазмы стали затихать, я почувствовал, что больше не в силах ждать. Я освободился от одежды и медленно, давая ей привыкнуть, вошел в нее. Она вскрикнула от внезапной боли, и я замер, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг меня. Она оказалась невинна. Я был приятно поражен. В ее глазах блеснули слезы, но она не оттолкнула меня, а лишь сильнее впилась пальцами в мои плечи. Эта хрупкость, это доверие, смешанное с болью, пронзили меня острее любого клинка.

- Все хорошо... - прошептал я, целуя ее веки, ее слезы. - Я с тобой.

Я начал двигаться, сначала медленно, осторожно, затем все увереннее, находя свой ритм. Ее стоны стали глубже, страстнее, ее бедра начали встречать мои толчки. Ее серебристые волосы разметались по мху, создавая ореол вокруг ее запрокинутого головы. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, и это свело меня с ума. Ее второе, еще более мощное пиковое переживание стало сигналом и для меня. С ее именем на устах я достиг кульминации, проваливаясь в пучину блаженства, которое стерло все границы между нами.

Мы лежали, тяжело дыша, сплетенные в объятиях. Внутри бушевало странное, непривычное чувство. Не просто удовлетворение. Нечто большее.

- Ты теперь моя, - прошептал я, не как приказ, а как констатацию неоспоримого факта, рожденного самой судьбой.

Она лишь кивнула, прижимаясь ко мне, и в ее молчании было больше согласия, чем в любых клятвах.

- Я подарю тебе все сокровища Лавии, - пообещал я, желая осыпать ее всеми благами, какие только были в моей власти. - Все, что пожелаешь, будет твоим.

- Мне ничего не нужно, - ее тихий, но твердый голос прозвучал как откровение. - Только быть рядом.

Ее слова поразили меня сильнее, чем ее красота. В моем мире каждый что-то просил, чего-то добивался. А она... она просто хотела быть. Рядом. Со мной. Впервые за долгие века я почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой.

- Скажи мне, кто ты? - спросил я, вглядываясь в ее черты. - Ты не эльфийка. И уж конечно не из породы оборотней.

- Я... человек, - ответила она.

Человек? Этой расы не существовало в летописях Лавии. Никогда. Загадка, окутанная еще большим ореолом таинственности.

- Поедем со мной, - сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку. - Во дворец. Ты должна отдохнуть, а потом... потом ты расскажешь мне все.

Она согласилась. Закутав ее в свой плащ, я посадил ее перед собой на Сильвана. Она прижалась ко мне спиной, и ее рука легла на мою, лежащую на поводьях. Это простое доверительное прикосновение наполняло меня таким странным, щемящим чувством, которого я не знал. Я скакал через свои владения, и вдруг осознал: все эти века я правил, сражался, пытался сохранить то, что осталось. Но лишь сейчас, с этой загадочной девушкой в своих объятиях, я почувствовал, что обрел нечто настоящее.