Связанные: сердце изо льда

- Лена!.. Просыпайся, Лена! – голос моей подруги ворвался в сознание, когда я сквозь сон ответила на звонок. Вокруг все еще была темнота, а значит, сейчас… ночь?

- Вика, ты чего посреди ночи звонишь?.. – я с трудом подавила зевок.

- Посреди ночи?! Время восемь утра, ты должна быть на смене, принимать пациентов!

- Как восемь? – внутри все похолодело.

Ох, знала я, что эксперимент под названием «шторы тотал блэкаут» до добра не доведут. Производители не соврали, в спальне не было ни намека на рассвет, только легкий ареол света по бокам от портьер. А ведь еще вчера солнечные лучи лихо будили меня, мастерски в шесть утра попадая ровно в глаз. А будильник как же?!

А будильник предательски висел в оповещении. Совершенно беззвучно.

- Заведующая уже искала? – с неким трепетом спросила, ожидая самого худшего.

- Искала, разумеется. Я сказала, что у тебя машина сломалась, и ты добираешься на общественном. Вроде поверила. Знает, что ты далеко живешь.

- Вика! Ты мое чудо! Мое солнышко! Спасибо! – меня мигом подняло с кровати, и к концу разговора я уже была одета, осталось только умыться, да расчесаться. Сегодня без макияжа обойдусь.

- Да на здоровье. Все равно первый пациент отменился. Давай, шустрее.

После этих слов подруга, а по совместительству коллега, отключилась. А шторы я все же сниму. У меня и так с заведующей отделением отношения напряженные, а теперь и подавно заклюет. Вызовет на ковер и отчитает. Хотя с другой стороны, мне же не привыкать. Сколько выволочек уже получала, что людей не по протоколу лечу? Диагностику делаю тщательно, формирую верную тактику лечения? Видите ли, разбазариваю государственный бюджет!.. Да уж, не такого я ждала, когда шла на врача учиться.

До клиники я добралась в самое ближайшее время. Пришлось сразу же окунуться в плотный график приема. Я не заметила, как смена подошла к концу, но, увы, именно сегодня был день, когда нужно было нести дежурство. Разумеется, эта «честь» выпала мне ввиду опоздания.

В сторону дома я двинулась уже тогда, когда понемногу небо окрашивалось в закатные тона. В голове гудело после огромного объема работы не только с пациентами, но и с документацией, поэтому решение посетить свое любимое место пришло ко мне мгновенно.

Я крутанула руль своего автомобиля и направила машину в сторону выезда из города. Буквально полчаса езды – и я буду в небольшом раскинувшемся лесу за городом, рядом с которым располагалось некрупное озерцо. Мое место силы. Здесь я всегда расслаблялась, думала о своем. Показал мне его папа, когда я была подростком, тогда он часто ездил сюда на рыбалку и брал меня с собой. Потом его не стало, а привычка в трудную, тяжелую минуту выбираться за город – осталась.

Автомобиль я оставила совсем рядом. Тут за годы уже и место для того, чтобы посидеть появилось. Функцию стула выполнял чудесный пень. Присела, перевела взгляд на водную гладь. Близился конец лета, днем еще было очень жарко, а вот вечера уже пахли осенью. Тихо напевали свои песни птицы в лесочке позади, я наблюдала, как по озеру гордо плыли утка с селезнем.

- Ну, хоть у них есть счастье, - как-то раздосадовано произнесла я, шаркнув ногой по траве.

Тема отношений была второй по болезненности, после начальства. Мне двадцать шесть, а я все одинока. Нет, отношения были, но все заканчивались тем, что мы ни к чему не приходили. Начинали, а вот цели… не было. Сколько бы я ни пыталась, раз из раза в моей голове всплывал образ из снов, и я понимала, что то, что имею сейчас – лишь сотая доля того, чего желает душа.

«Чертовы сны!»

С пятнадцати лет я вижу его. Высокий мужчина с длинными, воронова крыла цветом, волосами, выразительным и мужественным лицом. Каждый раз он смотрит на меня своими пронзительными сине-серыми, словно изо льда, глазами. Каждый раз говорит какие-то слова на незнакомом языке, тянет руки, губы его трогает ласковая и мягкая улыбка. И я бегу к нему, захлебываясь чувством любви, бурлящим внутри с такой силой…

Сначала я не придавала этому внимания. Ну, снится и снится. Пересмотрела романтических фильмов, с кем в подростковом возрасте не бывает?

Сны прекратились. А потом случились мои первые отношения. Я была такой счастливой. Всю школьную жизнь я провела за учебниками, чтобы поступить в медицинский университет на бюджет. На первом курсе встретила молодого человека. Мы понравились друг другу. Общались, держались за руки, я ощущала невероятную эйфорию после первого поцелуя у подъезда, заходя домой с красными щеками и избегая хитрого взгляда мамы.

В эту же ночь я снова, после пары лет перерыва, увидела сон. Проснулась в слезах, с ощущением предательства, больно колющимся внутри. С тех пор он каждую ночь преследовал меня.

Мне стало казаться, что я схожу с ума. Чувства, которые я испытывала в своих грезах… они были несравнимы ни с чем. В реальности мои эмоции по отношению к партнеру казались блеклой, жалкой пародией на то, что я ощущала, когда бежала в объятья незнакомца. В конце концов, я рассталась с однокурсником. Мистическим образом, и мужчина тоже перестал являться, терзать меня.

И так повторялось каждый раз. Этот призрак мешал моему счастью. Я ходила к психологу, но это не помогало. Мне говорили, что я ставлю блок на отношения, чего-то боюсь, спрашивали, было ли в моей жизни насилие. В ответ получали лишь усмешку. Я росла счастливым ребенком, без тени проблем, родители любили меня изо всех сил, несмотря на любые обстоятельства.

В конце концов, я просто смирилась. Не хочу терзать собственную душу. Если и суждено мне быть одной до конца жизни – буду. Заведу собаку или кошку. Буду любить ее. Лишь бы не видеть больше того выражения лица, проникновенного взгляда, бархатным голосом произнесенных незнакомых слов, буквально ввинчивающихся в мозг. Казалось, если закрою глаза, то в деталях смогу восстановить его лицо перед собой. Смогу, но не хочу.

Я так крепко задумалась, что не заметила, как солнце практически укатилось за горизонт. В груди неприятно ныло. Все эти воспоминания причиняли боль, терзали внутри, скребли когтями. Не хочу думать об этом!

В автомобиль я села в дурном расположении духа. Мне казалось, что стало еще хуже, чем было до этого. Хотелось быстрее добраться домой, окунуться в теплую ванну, погрузиться, забыв о проблемах. Пробираясь по дороге сквозь лес, невольно поддала газа. И тут…

Машину крутануло. Недавно был дождь, дорогу размыло. На открытых участках земля успела просохнуть, но здесь, где деревья стояли очень плотно, влага пропитала все. Я начала попытку выровняться, но безуспешно. Все произошло буквально в секунду. Автомобиль снесло в какой-то овраг, лобовое стекло рядом со мной пробило веткой дерева, а я ударилась грудью о руль, из которого почему-то не раскрылась подушка безопасности. Голова загудела от удара о приборную панель. Я не могла сделать вдох. В глазах потемнело. Лишь в сознании сверкнула мысль о том, что никто не знает, где я.

Кожу на всем теле закололо, словно тысячью иголок. Воздух, наконец, вошел в легкие, и он показался таким обжигающе холодным, но при этом невероятно желанным, что я стала жадно и громко вдыхать еще и еще. Повернув голову набок, попыталась приоткрыть глаза и…

В лицо ударил порыв ледяного ветра. Попыталась проморгаться, но безуспешно. Прикрыла глаза рукой, наконец, открыла их и…

Внутри меня пронесся страх.

Я лежала на земле. Земле, покрытой снегом. Вокруг были видны лишь сугробы, завывал в кронах деревьев ветер, сумерки опускались на лес. Меня понемногу заметало. В груди нестерпимо болело, но замерзнуть насмерть очень не хотелось. Как и думать о том, что буквально секунду назад было лето.

Ноги и руки не слушались. Я попыталась приподняться, но это только усилило боль внутри, а в голове запульсировало до тошноты. Что мне делать? Почему я оказалась здесь? Как это вышло? Я… я умерла?

Меня мелко трясло. Я не понимала, что происходит. Но именно сейчас желание жить так остро воспряло внутри. Мне пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы просто приподняться. Я видела, как подо мной снег был окрашен алым. Видимо, когда разбилось лобовое стекло, порезалась. Руки предательски подкосились, я вновь рухнула на землю.

Где-то позади я услышала гомон и крики. Сознание медленно уплывало, но я понимала, что там люди.

«Спасена», - мелькнула единственная мысль в моей голове до того, как я утонула в приятной сейчас темноте небытия.

___________________________________________________________________________________

Дорогие читатели, я рада приветствовать вас на страницах моего произведения! Надеюсь, оно заинтересует вас и вы погрузитесь в его мир с большим удовольствием! Ставьте звездочки, добавляйте книгу в библиотеки, пишите комментарии - любой ваш отклик для меня, как для автора, невероятно ценен ♥

Сознание возвращалось как-то рывками. Я помню человеческие разговоры, перекрикивания. Помню, как меня немилосердно трясло в пути, и не слишком-то заботливо перекладывали с одной поверхности на другую. Что-то давали, смачивая губы ужасно горьким питьем. С каждым разом я словно выныривала из глубокой воды. Мне становилось лучше.

- Ну, вот зачем вы снова пришли?

Я услышала голос какой-то, явно пожилой женщины, когда в очередной раз ненадолго пришла в себя. В этот раз я не заснула вновь через несколько мгновений, а осталась лежать с закрытыми глазами.

- Мы должны узнать, откуда она взялась. Госпожа Ману, вы ведь сами понимаете. Израненная девушка посреди торгового тракта. Это может быть таким прецедентом!.. – басовитый мужской голос неприятно врезался в уши. Слова его были отрывисты, словно лай.

- Она больна! Мало того, что кости попереломала, да головой ушиблась, еще и простудилась! Сами же ее, почти голую, в мороз приволокли!

- Настоятельно прошу нам сообщить, как только она очнется. Мне нужны ответы, - после этих слов что-то громко хлопнуло. В голове этот звук отдался резью, и я невольно зашевелилась, будто бы смена положения поможет справиться с этим.

Видимо, помещение, в котором я находилась, было не таким уж большим, раз мои действия не остались без внимания. Где-то со стороны все тем же голосом заохали, и я почувствовала, как на мой лоб легла сухая прохладная ладонь, принося практически физическое облегчение.

- Не шевелись. У тебя жар. Ох, милая, как же тебя так угораздило? Чья ты вообще? – вопросы, которые на меня посыпались, ожидаемо ответа не получили.

Губы были слипшимися, и сил их раскрыть не было. Однако очень быстро к ним поднесли какую-то тару с водой. Живительная прохлада скользнула по ним в рот.

Я, наконец, смогла приоткрыть глаза. На благо, в комнате царила полутьма. Надо мной, что-то шепча себе под нос, нависала женщина. Я чувствовала, что она что-то делает в районе моей груди, но из-за жара голова отказывалась соображать.

- Дышать тяжко пока, знаю, милая. Надо, чтобы кости срослись, а то худо будет. Еще и изрезанная вся.

Я услышала переливы воды, словно бы кто-то выжал тряпку. Около ключиц коснулись влагой, вызывая мурашки.

- Поспи еще, - меня начали активно обтирать, видимо, желая согнать лихорадку. – Главное, что в себя пришла на подольше, авось, завтра и побеседовать получится, спи.

С этими словами пожилая женщина коснулась двумя пальцами моего лба, произнося какие-то очень мягкозвучные, неизвестные мне слова. Сознание сразу же стало ускользать от меня. Было ощущение, словно бы я вновь в детстве, набегалась на улице, забралась после горячей бани под теплое одеяло и утонула в мягчайшем матрасе. Сил сопротивляться этому чувству не было, да и не хотелось.

Однако, ни завтра, ни послезавтра, побеседовать не вышло. Когда я в следующий раз пришла в сознание, то услышала тревожный голос ранее виденной мной женщины. Она говорила с кем-то, и, судя по интонации, очень экспрессивно.

- Уже неделю, господин Хасим. Я ведь совсем немного влила ей маны, но тем не менее…

- Она пришла в себя, - мои шевеления незамеченными не остались.

Я чувствовала себя… сносно. Дышать и двигаться было тяжело из-за туго стягивающей повязки. Голова не болела, и была даже какой-то легкой, будто бы я приняла немного алкоголя. Приподнявшись на локтях, я постаралась сдвинуть себя выше, чтобы можно было видеть то, что происходит вокруг.

Находилась я в полутемной комнате. Где-то в стороне находился источник света, но я не слишком понимала, что именно его дает. Кровать, на которой я лежала, стул рядом, шкаф, стол, полный каких-то склянок, да скромный, явно самотканый, коврик на деревянном полу. Я что, в какой-то деревне?

- Милая, как ты себя чувствуешь? – старушка, выглядящая на вид чистейшим божиим одуванчиком, мигом подлетела ко мне и начала ощупывать в каком-то одной ей известном порядке. – Раны очень хорошо затягиваются, молодая потому что, крепкая. Будет больно.

Мою грудную клетку резко стиснули поверх и так давящих повязок, и из меня вырвался какой-то ужасающий хрип. Горло засаднило. Я попыталась что-то произнести, но из меня вышли только нечленораздельные звуки.

- Сейчас-сейчас, - засуетилась тут же бабушка, имевшая такие крепкие руки. – На вот, испей.

Мне дали теплой воды, и она принесла невероятное облегчение.

- А я где? В какой-то деревне? – как только я выпила столько, сколько мой измученный организм просил, произнесла все еще слегка не своим голосом. – Как долго здесь?

- Знамо в какой, - женщина поочередно проверяла повязки на моем теле. – Ты в Треугейте. Село тут у нас, не деревня, до города не так далеко. Почитай, полторы недели как тебя нашли. Все спала и спала, бедняжка. Я госпожа Ману, целительница местная. Еле тебя с того света вытащила, повезло, что не так долго в снегу пролежала.

- Как в снегу? – в голове зашевелились смутные воспоминания. Последнее, что помню – было холодно. – Сейчас же лето. Да и села я такого не припомню. Шутите?

На пару мгновений руки колдующей надо мной женщины замерли, но потом, будто бы произнесенных вопросов не было, продолжила свое дело. Все это время стоявший в стороне немолодой представительный мужчина гладил свою бороду, смотря на меня, хмурил кустистые брови, в которые пробилась редкая седина. Взгляд его был тяжелый, и мне стало очень неуютно.

- Это у тебя надо спросить. Шутишь? Какое лето в Схестейне?

- Где-где?

Мне казалось, что я начала сходить с ума. Я что, головой повредилась? Что за жуткие названия?

- Так, господин Хасим, прошу вас удалиться. Как видите, девушка проснулась, и мне нужно работать. Потом поговорите. И пока Нурда не зовите, как понимаете, удар головой даром не прошел.

Мне захотелось возмутиться такому выводу, но бабуля с невероятно невинным видом крайне ловко подсунула мне под нос чашку с каким-то отваром. И когда успела до стола сходить?

Пока я, как послушный пациент, терпела перевязку и пила горькое лекарство, в голове гуляли мысли о том, что же все-таки произошло. Пока никаких адекватных идей, кроме того, что я в коме и все мне это мерещится, не приходило. В конце концов, насколько я помню, головой приложилась знатно, а тугая повязка это подтверждала. Я нахожусь в плену собственных иллюзий?

Эта моя идея крепла и начала подтверждаться, когда женщина по имени Ману, закончив работу со мной, поставила рядышком с кроватью стул. Она села на него, аккуратно взяла мою ладонь в свои морщинистые шершавые руки, и, заглядывая в глаза, аккуратно произнесла:

- Как тебя зовут, милая?

Странно, что она не знает. Документы были при мне в машине. Хотя… я явно не в больнице.

- Я Елена.

- Какое необычное у тебя имя, дорогая, - старушка погладила меня по руке.

Разговаривала она со мной тоном, словно я маленькое испуганное дитя. Не хотелось признавать, но, обдумав сложившуюся ситуацию, во мне бурлили примерно такие эмоции. Потому и такая поддержка не раздражала, а странно успокаивала. Может быть, всему виной то, что я пила? Ощущение легкого опьянения так и не прошло.

- Расскажите, пожалуйста, правду. Почему я здесь? Почему меня не увезли в город? Какие я получила повреждения? – из меня посыпались вопросы. Паника слегка утихла, и мне хотелось разобраться в том, что сейчас со мной происходит.

- Тебя нашли на торговом тракте, Елена. Ты лежала там вся в крови, без сознания. С ранами на теле. Со сломанными костями. Замерзшую, почти мертвую. Чудом довезли досюда. Я и не чаяла, что после недели лихорадки ты проснешься, - голос госпожи Ману странно успокаивал, словно убаюкивал.

Ну, примерно такие повреждения я и предполагала. Чудо, что жива осталась и ребро не проткнуло легкое. Во всей этой истории была только лишь одна большая несостыковка. Старушка говорит, что я была замерзшая…

- Но как я могла замерзнуть? Я попала в аварию летом, - я аккуратно закинула удочку своего предположения. В данной ситуации есть только два варианта: либо сошла с ума я, либо все вокруг.

- Милая, - Ману вздохнула и сжала мою ладонь, смотря на меня полными сочувствия карими глазами. – Ты сильно ударилась головой. Плохо помнишь. Это, наверное, от боли и ушиба.

Она говорила настолько убедительно своим мягким голосом, что я действительно начала думать о том, что это возможно. Но я четко, совершенно четко помню все, что было «до». Как я опаздывала на работу, как злилась на заведующую, как…

- Это все неправда, - глаза вдруг наполнились слезами.

Я совершенно ничего не понимала. Хотелось кричать. Но вместо этого схватилась за голову, сдерживая всхлип, и горько заплакала. Под пальцы попал кусок ткани, ткани, а не бинтов, которым меня перевязали. Грубый. Понимание, что что-то действительно здесь не так, накрывало сознание. Стресс, накопленный за все это время, выходил с безутешными рыданиями, и я позволила себе отдаться этому чувству, осознавая, что так будет лучше. Легче. Плакала таким образом уже ни раз. После голова будет трезвой, я смогу рационально и критически мыслить.

Госпожа Ману стояла и смотрела на меня с полным сочувствия видом. Не стремилась утешить. Давала выплакаться. Тихонечко поднесла ко мне какую-то глиняную плошку с прохладной водой, которая пришлась очень кстати, когда я уже буквально без сил всхлипывала, утирая последние дорожки слез на щеках. Губам было солоно, но внутри – спокойно. Детское отрицание происходящего исчезало, уступая место адекватному восприятию.

Нужно понять, что теперь делать. Для начала – выздороветь и аккуратно вызнать, где я нахожусь. Возможно, я в какой-то глухой деревне, где знать не знают о цивилизации. Вариант этот, конечно, был по своей реальности таким же, как и тот, в котором я нахожусь в коме, и все это – фантазия моего больного мозга, но тем не менее…

- Элена, вот что, - чуть исковеркав мое имя, сказала старушка, поглаживая меня по волосам, - ты поспишь, сейчас поздний вечер. Завтра с утра мы снова побеседуем. Я буду лечить тебя. И не допущу сюда никого из стражей до тех пор, пока не удостоверюсь, что ты в полном порядке.

Я согласно кивнула. А что я могла ей ответить? Что я в протесте, и спать, как и лечиться, не буду? Это совершенно глупо. Закрыла глаза, погрузилась в сладкую дрему. Сейчас я приму то, что мне рассказывают. Вот поправлюсь…

День за днем пролетали очень быстро. Я исцелялась, как говорила госпожа Ману, словно меня «Праотец благословил». Действительно, уже через пару дней от порезов, синяков и ссадин не осталось и следа, повязку на ребрах можно было ослабить, а с головы – и вовсе снять.

Я смогла подняться на ноги. Правда, когда попыталась сделать это в первый раз, чуть не упала в обморок. Шутка ли – столько пролежать! Но справилась, выровнялась. Сходила во что-то наподобие бани, присоединенной к дому, омылась. О, каким же блаженством было жесткой щеткой соскрести с себя пот, промыть свалявшиеся волосы, хоть и без шампуня. Ману дала мне какой-то мыльный раствор. Только благодаря ему я не лишилась своих волос. А ведь они у меня густые, до талии, чуть вьющиеся. Подруги говорили, что совсем на шелк, как пытаются многие добиться, не похожи. Ну, не мочалка, и на том спасибо.

Понемногу я собирала картину того, что произошло и происходит, из крупиц информации во что-то наподобие цельного представления. Старушка, как оказалось, очень любит поговорить. Мне оставалось только поддакивать, да задавать уточняющие вопросы. Приходилось постараться, чтобы она не поняла, что я не верю в ее рассказы. Пока что держалась идеи, что госпожа Ману просто сошедший с ума на почве деменции пожилой человек. Имя себе новое выбрала. Верит, что живет в стране под названием Схестейн. Что сейчас зима. Больное воображение и не такое может нарисовать.

Вставать мне пока строго-настрого запрещалось. Только если в уборную, которая была скромным ведерком за ширмой, да за стол, поесть. Стульев не было, только лавка. Вся мебель была грубой, деревянной, а матрас, на котором я все это время лежала, пах сеном и какими-то травами. Это только утвердило меня в том, что я попала в деревню.

Я жила в отдельной комнатке. Общая, через которую госпожа Ману меня проводила, когда вела в баню, оказалась так же скромна и темна. Окон не было. По крайней мере, свет в дом с улицы не проникал, а освещался он исключительно за счет большого камина да свечей.

Спустя полторы недели постоянного безделья да сна, а еще выслушивания разных странных историй о месте, которого не существовало, я, наконец, добилась того, чтобы старушка разрешила мне выйти наружу. Для меня это означало, что я пойму, что происходит, разберусь до конца. Ведь госпожа Ману рассказывала обо всем так убедительно! О своем детстве, о поселении, в котором выросла и состарилась. Она вообще оказалась очень разговорчивой, пожалуй, как и все пожилые люди.

Когда дверь в вечно полутемный дом открылась, я, вопреки протестам, закутанная во что-то наподобие шубы, зажмурилась от резанувшего глаза света. В нос ударил холодный воздух, запах дыма топящихся печей. Некоторый гомон вдалеке, но в целом – поразительная тишина. Когда я открыла глаза, то буквально почувствовала, как замерло в страхе сердце. Покрылись холодным потом ладони.

Я стояла на пороге дома, который располагался несколько на окраине деревни. Впереди была кучка неказистых, но, тем не менее, на вид крепких домов. Где-то среди них бродил скот, ходили люди, явно общаясь между собой. Но самое важное – все, видимое глазу, покрывал белоснежный снег.

- Быть не может, - не своим голосом буквально просипела я, чувствуя, как ледяной ветер обдувает лицо.

- Ну и чаво застыла, Елена? Ты либо иди уже, либо дверь закрывай, нечего дом мне выстужать!

Я сделала шаг назад, с трясущимися руками закрыла за собой дверь. Голова закружилась, я ощутила подкатившую к горлу тошноту. Хотелось просто осесть на пол, что я и сделала, закрывая лицо руками. Невольно брызнули слезы, я подавила первый всхлип, а после разрыдалась, словно беспомощное дитя.

Я либо провела полгода в коме, и об этом умалчивают, и методично избивали, чтобы в момент пробуждения сымитировать травмы, либо…

Либо что? Я умерла? Это загробный мир? Но, судя по проведенному здесь времени, я вполне себе жива. Что тогда? Такой страны в моем мире не существовало! Тогда это…

Не мой мир?

В голову судорожно полезли мысли о всеразличных теориях мультивселенных из источников, начиная со статей и заканчивая художественной развлекательной литературой для подростков. Быть не может! Оставался один вопрос. Если сейчас мне дадут не тот ответ, который я должна услышать, то…

- Бабуля Ману, - сквозь слезы обратилась я к бросившейся меня утешать женщине, которая сейчас гладила меня по голове, - а какой сейчас год?

- Двадцать пятый год правления Превеликого Энрагма, - мягко произнесла та, по-матерински нежно прижимая к своей груди.

После этих слов я замерла. Они были словно гвоздями, забиваемыми в крышку гроба, где хоронили мои надежды на адекватное объяснение неадекватно происходящим событиям. Но что же стало со мной… там? Я умерла во время аварии? Она ведь не была смертельной. Почему я оказалась тут?

Еще какое-то время старушка баюкала меня, утешая. Когда я в последний раз всхлипнула и шмыгнула носом, в голове уже был какой-то план. Спасибо моему умению даже при самом неадекватном состоянии психики сохранять хоть какое-то подобие здравого мышления. Мне нужно было здесь адаптироваться, сойти за свою. Стать той, кто не вызовет вопросов.

- Я должна вам признаться… - со вздохом произнесла я, не поднимая глаз от пола. Врать я ненавидела. – Я ничего не помню.

Это был мой единственный вариант.

Время всегда было беспощадным. Для кого-то, чей век короток, оно являлось слишком быстротечным, для тех же, чьи лета исчислялись сотнями – текло медленной рекой. Особенно, когда ты ждешь ту, кто никак не явится в твою жизнь, чтобы наполнить ее смыслом. Ты знаешь, что она придет. Но когда? И чем больше времени ты проводишь в одиночестве, тем страшнее становится.

Не придет.

- По-моему, ты совсем рехнулся, - тишину, нарушаемую лишь звуком едущей кареты, да ржанием лошадей, тянущих ее, словно разбили резкими словами.

Сидящий на одном из сидений мужчина вперился взглядом в другого напротив себя. Казалось, еще немного, и он взорвется гневной тирадой, но всеми силами сдерживает себя. Его друг, вероятно, совсем растерял последние остатки ума! Коих, по его скромному мнению, и так было очень немного.

- Следи за своими словами, - на вид спокойный мужчина строго посмотрел на своего собеседника. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. – Ты говоришь не только со своим другом, но и с тем, кто дал тебе надел в своей земле.

- Вот только не надо помыкать сейчас своим положением. До того, как ты стал властителем Схестейна, мы с тобой вдвоем…

- Прошлое должно остаться в прошлом.

- Эйлерт, - буквально простонал его собеседник, пряча лицо в ладони в отчаянной попытке внушить себе, что все происходящее – лишь его воображение. – Ты же триста лет спокойно себе жил. Тебя вообще не заботило, что твоя Избранная не родилась. Что вдруг случилось, что ты так взбеленился?

- А тебя что заботит? – названный Эйлертом мужчина поднял взгляд светлых, серых глаз, похожих на мутный озерный лед зимой. – По-моему, тебе уже совершенно не важна своя Избранная. Сколько ваша связь уже существует, Разиль? Девяносто лет? И до сих пор она не достигла совершеннолетия. Но она у тебя есть.

- Думаешь, мне все равно? – Разиль хмыкнул и, неожиданно расслабившись, откинулся на сидении, скрещивая руки на груди. – Я ценю то, что она родилась, но… как я могу скучать и тосковать по той, которую даже не видел никогда? По-моему, наши предки сильно превознесли статус Избранной. Это всего лишь женщина.

- Мне жаль твою Избранную, - на мгновение лицо Эйлерта скривилось, словно бы он увидел что-то мерзкое. – Ты мой друг, но…

- Уже друг? Недавно был моим господином, - ехидно перебил мужчина, широко улыбаясь. – Как бы там ни было, я считаю, что ехать в столицу, чтобы посетить храм Праматери – полный бред. Мало того, что тебя там могут не принять, так еще и никакой гарантии, что помогут. Тебе плохо живется? У тебя огромная территория на Севере, тебя все уважают и боятся, каждая вторая, включая даже старушек, желает посетить твою постель. Выбрать есть из кого. Ну и чего тебе не хватает?

Эйлерт не ответил. Переведя свой взгляд в окно кареты, он слегка нахмурился. Этот разговор между ними был не в первый раз. Разиль, не отличающийся чувством ответственности перед предназначенной ему судьбой, тем не менее, был отличным хозяином небольшого надела земли. Люди не жаловались, а область процветала, насколько это возможно в суровых условиях Схестейна. Еще бы моральный облик ему поправить…

Они были в пути уже несколько недель. Для официальных визитов всегда приветствовались традиционные методы передвижения. А потому приходилось жертвовать комфортом и временем. На благо, ехать оставалось уже не так долго: возничий сказал, что к вечеру они въедут в столицу.

Путь проходил по самому популярному торговому тракту страны, а потому недостатка в постоялых дворах не было. Тем не менее, несколько раз приходилось проводить ночь прямиком в карете. Путников это не смущало. Хотелось поскорее оказаться в точке назначения.

Ждали их во дворце императора. Своей резиденции в городе Эйлерт не имел. Он не был уверен, что правитель будет осведомлен об их приезде – тот не любил сурового хозяина Севера, а потому и старался лишний раз не встречаться, и не обязывал самого Эйлерта просить аудиенции по прибытию. Императору было достаточно знать то, что Север правится твердой рукой.

Время текло не так уж скоро, тем не менее, процессия прибыла даже раньше, чем планировалось. Это не могло не радовать. Забегали служанки в восточном крыле, лакеи носились с немногочисленными вещами. Вошедшего в просторный холл хозяина Севера и его сопровождающего вышел встречать сам главный дворецкий. Он чуть исподлобья глянул на гостей, а потом сдержанно, как и подобает по этикету, улыбнулся.

- Мы рады встречать вас в сердце Аранара, господин Энгман, господин Фалькен, - дворецкий поклонился и дождался, пока ему ответят тем же, а затем продолжил: - Ваши комнаты уже готовы. Каждому я выделил служанок, они ожидают вас в покоях. Надеюсь, времяпрепровождение во дворце Императора оставит у вас только радость на сердце. Благословенные Праотец и Праматерь касаются вас, - совершив церемониальный поклон, мужчина удалился, предоставляя гостей самим себе.

- А этот старикашка так нас и недолюбливает, - хмыкнул Разиль, скидывая с себя меховую накидку.

Близилась глубокая осень. В Схестейне уже вовсю стояли морозы и падал снег, столица же находилась южнее, а потому и погода была иной. Наученные горьким опытом, путешественники захватили с собой нужную по погоде одежду.

- Ты – причина такого его поведения. Не забывай, что ты очень сильно попортил ему душевное спокойствие в его молодость, - Эйлерт примеру своего друга не последовал, а сразу направился по парадной лестнице вверх, не желая дожидаться своего компаньона.

- Я не виноват, что человеческие мужчины такие слабые на впечатлительность, - голос Разиля был наполнен иронией. – Зачем вообще нужно было брать на столь ответственную должность человека? Их век столь короток. То ли дело у нас…

- Разиль, - оборвал друга мужчина, становясь к тому в пол-оборота, - мы не обсуждаем решения Императора.

- Да-да, ведь Император – волеизъявление Праотца в нашем мире и все такое, - в ответ тот пожал плечами и достаточно скоро стал сам подниматься наверх. – Я намерен хорошенько выспаться в теплых объятьях постели и какой-нибудь хорошенькой горничной. Тебе не предлагаю. Но рекомендую.

Эйлерт на это промолчал, лишь нахмурил слегка темные брови. Распутство его друга было одним из самых неприятных недостатков, однако указывать ему как жить он не собирался. Сам хозяин Севера не был невинным юношей, но женщин в его постели побывало в разы меньше.

Позже, лежа в постели после купальни, Эйлерт Энгман уже привычно разглядывал потолок. Ему не верилось, что они добрались и, наконец, завтра он посетит храм Праматери. Внутри был страх, что ему откажут. Несмотря на всю свою зрелось и как мужчины, и как правителя, в глубине души больше всего в этом мире его терзало то, что Нить так и не появилась. Появится ли? О чем завтра поведает ему Прислужница? В голове роем назойливых насекомых крутились мысли о самых нежеланных вариантах ответов на вопросы. Понадобилось несколько десятков циклов контролируемого дыхания, чтобы привести голову в порядок.

«Завтра все встанет на свои места»

Церемониальную накидку Эйлерту выдали на входе. Мужчинам нельзя было находиться в храме Праматери без капюшона и закрывающей лица повязки. Встреча с главной Прислужницей была назначена на раннее утро по договоренности, и Энгман явился на нее с поразительной пунктуальностью.

В огромной зале, центр которой занимала большая статуя Праматери, выполненная из чистейшего прозрачного горного хрусталя, его уже ждали. Прислужница ждала его около истока одного из двенадцати текущих к подножью статуи искусственных ручьев. Она задумчиво опускала пальцы в воду. Эйлерт подошел и молча встал рядом. По правилам, ему не было положено первым начинать разговор.

- Праматерь касается тебя, - спустя пару минут, наконец, произнесла Прислужница, вставая. Ее слепые глаза обратились к нему так, словно видели его, и она подошла ближе, безошибочно касаясь мокрыми пальцами лба Эйлерта.

- Моя душа жаждет ее чистоты, - произнес он вторую часть церемониальной фразы. – Рад видеть вас в добром здравии, госпожа.

- Ты повзрослел, Эйлерт Энгман, - мягким, словно бы обволакивающим голосом произнесла Прислужница, вновь садясь, и жестом пригласила своего собеседника последовать ее примеру. – Ты мудро правишь, и знаешь, где проявить твердость. Что привело тебя в храм нашей Матери, воплощения любви и тепла этого мира?

- Я пришел с просьбой о помощи, госпожа.

Говорить более этой фразы вдруг стало невыносимо тяжело. Груз боли, которую мужчина нес в себе все эти года, словно тиски объял, казалось бы, его всего.

- Она умерла, Эйлерт.

Слова Прислужницы прозвучали, словно приговор. Из мужчины словно разом забрали все его дыхание. В глазах помутнело. Он постарался быстро привести себя в чувства, однако голос подвел, надломившись легкой хрипотцой:

- Но ведь ее душа…

- Она уже очень давно не здесь, - руки Прислужницы, словно материнские, вдруг объяли лицо мужчины, до этого обращенное к полу, поднимая его. Слепые глаза с неестественной внимательностью всмотрелись в глаза напротив, отчего по спине Энгмана побежал холодок. Губы женщины тронула мягкая, и словно полная сочувствия, улыбка. – Ты ищешь то, чего давно нет.

- Я ведь даже не видел ее никогда, я… совершеннолетие должно было быть в следующем году… - ответил ей тот несколько сбивчиво. То ли от ауры, царящей в храме, то ли от того, что были задеты болезненные струны его души, Эйлерт ощущал себя малым дитя, а потому не был в состоянии привычно держать себя, и давал некоторую волю эмоциям. – Вы не находите это несправедливым?

- Пойми, что твоя участь была смягчена. Пережил бы ты ее смерть, если бы уже познал ее? – Прислужница отпустила его лицо и сама обернулась в сторону статуи. Падающий на нее солнечный свет расщеплялся, давая миллионы бликов по всей комнате, отчего та была невероятно светла. – Праматерь не была несправедлива. Она отнеслась к тебе с любовью.

В зале воцарилась тишина. Утихомиривая свои чувства, Эйлерт думал о том, что он не понимает, не видит здесь ни любви, ни милости. Только неоправданную жестокость богини, решившей даже не дать возможности быть рядом.

- Я хочу провести ритуал, госпожа. Твердо решил.

И вновь женщина коснулась воды, замерла, словно погружаясь в ощущение, которое дарует бегущий ручей ее коже. Тяжелый вздох сорвался с ее губ, она повела плечами, словно сбрасывая с себя одежду. Слепые глаза прикрылись веками.

- Праматерь коснулась меня. Мы проведем ритуал.

Внутри у Эйлерта все словно бы перевернулось. Он так боялся отказа, боялся, что его просто прогонят вон, однако же…

- Ты дорого заплатишь за это. И дело не в деньгах. Ты заплатишь надеждой, болью и миром внутри тебя. Она может не прийти. Может явиться на следующий день, или на следующий век. В ее сердце не будет любви к тебе. Ты будешь тем, кто разрушит ее жизнь. Будешь ли ты ради своего эгоизма приносить ее в жертву?

Снова молчание окутало залу. К горлу Энгмана подкатила тошнота. Он до боли сжал руки в кулаки, ощущая, как короткие ногти впиваются в кожу и удлиняются. Эмоции начинали выходить из-под контроля. Ощущение мягкости и комфорта, всегда возникающие здесь, словно спало с его души, обнажая агрессию, таящуюся внутри из-за боли.

- Это была угроза?

- Всего лишь правда, которую мне сказали. Не более, - мягкий голос немного сгладил обстановку. Послушница встала, поправила на себе платье и протянула к нему руку. – Завтра начнется подготовка храма. Наши сестры придут к тебе.

Мужчине не оставалось ничего, кроме как сдержанно кивнуть, поднимаясь следом. Он не допустит того, что только что произнесла эта женщина. Направляясь к выходу, он, не оборачиваясь, произнес:

- Если она не будет меня любить, я сделаю так, чтобы любила.

Ответа ему не последовало. Лишь прозрачные слезы, такие же чистые, как горный хрусталь статуи Праматери, потекли по щекам из слепых глаз.

Подготовка к сложному ритуалу была очень тщательной, а потому и крайне долгой. Уже через несколько дней Эйлерту пришлось переехать в храм. Для чего, ему не сказали, но именно его пребывание в нем было отчаянно важным. С Прислужницей мужчина более не пересекался, да и в принципе служительниц практически не видел. В обставленную соответственно его статусу комнату для него приносили еду, а места, куда Энгман мог ходить, оказались строго ограничены.

Хотела ли Прислужница создать все условия для того, чтобы мужчина хорошенько подумал и принял решение не рисковать не только собой?

«Если это и так, то ее план не увенчается успехом», - с некоей усмешкой думалось Эйлерту в один из тянущихся, казалось, целую бесконечность, дней.

Уж что точно он умел делать, так это ждать.

Разиль, который все это время проживал в императорском дворце, пытался попасть к своему другу, однако он был мастерски развернут от храма. Служители имели на это полное право. Спустя несколько попыток он бросил это дело.

- Если госпожа хотела, чтобы я передумал, ей точно стоило бы пустить Разиля ко мне. Они преследуют с ней одну цель, - в абсолютной тишине хмыкнул Эйлерт, наблюдая в окно очередной закат.

Он уже сбился со счета, сколько закатов и рассветов встретил в этой комнате. Против его воли заныли лопатки, расправились плечи. Вспомнились времена молодости. Тогда он был беспечен, мог позволить себе куда большее, чем сейчас. Где-то в глубине души мужчина хотел вернуться туда, где было беззаботно и спокойно. Где теплые руки матери обнимали и давали надежду, а крепкое плечо отца являлось опорой, которую более никто дать не мог.

Сейчас же его сковывали обстоятельства. Погибшая слишком рана чета Энгман оставила место хозяина Схестейна своему только-только достигшему совершеннолетия сыну. Эйлерт с трудом принимал дела, его захлестывало горе, которое невозможно было описать словами.

Все это казалось таким далеким. Чем-то, словно из прошлой жизни. И мать, и отец, и беззаботное детство стерлись из памяти, будто холодный ветер заметал дорогу к чему-то важному внутри. Грубело и черствело его сердце, становилось ледяным. Единственной целью стало благополучие родного края и желание не быть сожранным жадными до власти и земли аристократами, которые, будто бы падальщики, быстро потянулись к обезглавленному Схестейну. Так длилось почти триста лет до тех пор, пока…

От воспоминаний на губах мужчины появилась улыбка. Приведя Север под свою железную руку, он словно бы смог расслабиться. Смог вспомнить о том, далеком и забытом горе. Понял, что теперь, когда его почитают и боятся, он может сделать все, чтобы вернуть то, что принадлежит ему по праву.

Первые десятки лет, тем не менее, Эйлерт терпел неудачи. Послания, письма получали отказы, пожертвования и дары в храм Праматери возвращались. Во всех этих действиях Энгман чувствовал усмешку ему в лицо. Он мог владеть всем, чем пожелал бы. И единственное, что было недоступно, не могло удержаться в его руках, словно снежинка на теплой ладони. Теперь все изменилось. Он не знал, кого благодарить, или, быть может, что. Но осталось совсем немного времени до момента, когда последнее, чего Эйлерт желал, станет явью.

Проводив взглядом последний луч заката, мужчина лег на кровать, задумчиво уставившись в потолок. Он давно не видел сны, а если и видел, то всегда отдаленные тени, неясные, оставляющие неприятное послевкусие. Оставалось лишь каждый раз надеяться на то, что эта ночь будет исключением.

***

Рассветные лучи давно уже рассеялись, уступая место полноценному дневному свету, когда в комнату Энгмана постучали. Служительница привычно принесла ему скромный, по сравнению с домом, завтрак, а после, на удивление, молча встала у двери.

- Ты что-то хотела? – смоляная бровь мужчины невольно изогнулась.

- После завтрака вам необходимо пройти в залу Праматери. Прислужница ожидает, - не поднимая глаз на гостя, ответила девушка тихим, ласковым голосом. После, церемониально поклонившись, беззвучно ушла.

В душе мужчины поднялась волна внутреннего трепета. Неужели этот час настал? Не зря он находился тут так долго!

Завтрак был съеден в самом скором времени. Хотелось, как юному мальчишке, чуть ли не бегом отправится в залу, однако, статусом не полагалось. А потому, неспешно приведя себя в порядок, Эйлерт надел церемониальную накидку, и отправился по коридорам в нужное место, стараясь слишком не торопиться. Когда же он дошел до места назначения, две высокие женщины, стоящие при дверях, распахнули перед ним их створы, и в лицо Энгману ударил порывистый теплый ветер.

Сейчас солнце находилось в том месте, где стояла статуя Праматери, а потому, работая, словно гигантский ловец солнца, она разбрасывала вокруг себя мириады бликов, усиливая и так неслабое освещение зала. Весело журчали ручьи, стекающиеся к статуе. Белый мраморный пол был разрисован золотыми узорами, одним служителям был известны их смыслы. Эйлерт отметил про себя, что в прошлый раз они были совершенно другие. Сейчас линии, сплетающиеся в витиеватые рисунки, были похожи на…

«Ритуальный круг», - пронеслось у Энгмана в голове.

Около статуи стояла Прислужница. Она раскинула руки навстречу вошедшему мужчине, словно бы приглашая в объятья. Тот не стал игнорировать сей жест и медленно, будто бы даже настороженно, двинулся к ней.

Краем глаза Эйлерт заметил, что рядом с истоком каждого ручья стоят по служительнице. Их глаза были закрыты веками, лицо покрывала полупрозрачная маска из какой-то, словно бы сияющей, ткани. Каждая из них застыла в определенной позе, смысл которой не был известен мужчине. Они практически беззвучно шевелили губами, словно бы не дышали вовсе.

Однако внимание на них заострять он не стал. Теперь, встав перед Прислужницей, ожидал, когда она заговорит первая.

Руки женщины ласково, словно бы по-матерински, легли на широкие мужские плечи, огладили их, спустились ниже, пока не достигли ладоней. Она сжала их, словно бы руки собственного дитя и негромко произнесла:

- Эйлерт Энгман, ты не передумал менять свою судьбу?

- Нет, - неожиданно с легкой хрипотцой от внутреннего напряжения ответил тот.

Мужчина все понял. Он пришел на ритуал. Туда, куда стремился долгие годы. Не имея понимая, как все будет происходить, Эйлерт лишь мог догадываться и быть ведомым Прислужницей.

- Эйлерт Энгман, - чуть громче, с нарастающей динамикой в голосе, вновь произнесла женщина, слепыми глазами словно бы заглядывая в его, - ты не передумал ломать чужую судьбу?

Этот вопрос ввинтился в его уши и прозвучал, словно бы обвинительный приговор. Было неприятно. Однако, в душе хозяину Севера все же казалось, что Прислужница все же излишне драматизирует.

- Нет.

- Пусть так.

Не отпуская его рук, Прислужница двинулась к самому подножью статуи. Еще минута, и он уже стоит на коленях перед гигантским образом Праматери, смиренно склонив голову. Такое положение все же внутренне коробило гордого правителя, но ради своей цели он умел присмирять свое эго. Губы были сжаты в тонкую линию, челюсть напряжена, само тело было будто бы готово сорваться в бег. Только куда?

В пустой зале прозвучал легкий звон. Первый, несмелый, он заполнил пространство, а после – красивая мелодия полилась одновременно отовсюду и из ниоткуда. Хоть ранее Эйлерт и не слышал этого звука, но догадался – играли на хрустальных чашах, наполненных водой. В какой-то момент стоящие у истоков ручьев служительницы запели ритуальную песню на одном им известном языке. Их партии перекликались, дополняли друг друга, а иногда и создавали диссонанс, словно бы противореча сами себе. Девушки неспешно двигались к центру, опуская свои ноги в воду.

Чем ближе они находились, тем сильнее сжимались пальцы Прислужницы на его плечах. В какой-то момент мелькнула мысль, что уж слишком крепка ее хватка для женщины, но она быстро исчезла из головы мужчины. Странное волнение охватило его, не давало дышать. В груди стало тесно. Силясь игнорировать это ощущение, он крепче сжал веки, чтобы отрешиться от происходящего.

Однако в момент, когда песнопения словно бы достигли кульминации, а двенадцать дев коснулись статуи Праматери кончиками своих пальцев, внутри Эйлерта поднялась удушливая волна жара, заставившая его судорожно вдохнуть воздух. Стало очень больно, будто бы железный обруч замкнулся на его сердце. На секунду показалось, он вот-вот умрет. Каждая секунда, которую длилось это чувство, тянулась словно годом, веком, вечностью.

Но вот, ушей коснулся вскрик – Прислужница рухнула на колени, отпустила плечи Энгмана, перемещая ладони на позвоночник между лопаток, а девушки, развернувшись, побежали по ручьям вон от статуи, продолжая свою песнь. Женские руки слабо и одновременно сильно толкнули его, и боль ушла, принося волну облегчения.

- Запомни, Эйлерт Энгман, ты жаждал не любви, но почета. Хотел не ее, а признания. То, что ты посеял – пожнешь тогда, когда твои истинные желания перевернутся. Тогда ты будешь искать лишь одного – возможности все вернуть.

После этих слов голова мужчины вдруг резко закружилась. Сознание начало его покидать, и он, будто не имея сил сопротивляться, послушно завалился вбок. И лишь лицо статуи Праматери словно бы заглядывало в его, когда глаза закрылись.

Сознание вернулось к нему много позже. Первое, что Эйлерт ощутил – неимоверная тряска, которая, казалось, была просто невыносимой. Глаза резанул яркий свет, вынуждая вновь со стоном боли их закрыть. Мужчина был абсолютно дезориентирован.

- Доброе утро, - ехидный мужской голос неприятно ввинтился в уши. Его обладатель даже и не думал пытаться говорить хоть сколько-нибудь тише, входя в положение своего соседа. – Выспался?

- Разиль… - буквально прохрипел Энгман, все же через силу разлепляя глаза.

Его невероятно мутило, при том, есть хотелось так, будто бы пищи в желудке не было, по меньшей мере, неделю. Последнее воспоминание было из храма. Но почему же сейчас они… в карете?

- Да, это я, твой страшный сон, господин Энгман. Из-за тебя мы были вынуждены спешно покинуть прекрасную императорскую обитель и вновь отправиться в родные холодные края. Я все понимаю, ты решился на ритуал, но я здесь при чем? Почему мне приходится везти, уже трое суток как, твое бессознательное тело? О, Праотец!..

- Заткнись, - в несвойственной для себя манере рыкнул Эйлерт, резко садясь.

Голова ответила ожидаемым головокружением. Подавив в себе рвотный позыв, мужчина опустил взгляд вниз, на свою грудь. И…

- Что? Не сработало? – как-то вкрадчиво произнес Разиль, смотря туда же, куда и его друг. Было видно, что он тоже словно бы не находит себе места.

- Пусто, - через десяток секунд, когда Фалькен уже начал терять терпение и был готов вот-вот нарваться на неприятности очередным вопросом, ответил ему Энгман. В голосе против воли скользнула нота разочарования и боли, однако, она была слишком неуловима. – В целом, я и не ожидал мгновенного результата. Не могла же она словно под заказ в ту же минуту родиться. Ну… в эти три дня.

Боль, которая неприятными щупальцами уже тянулась к сердцу, слегка отступила. И пусть мужчина чувствовал себя невероятно уставшим и истощенным, в то же время, был счастлив. Если сейчас его уже везут домой, значит, все прошло хорошо. Значит, Прислужница сочла его состояние достаточно удовлетворительным для того, чтобы он больше не раздражал своим присутствием храм Праматери.

- Ну, я тебя поздравляю, друг, - широко улыбнувшийся Разиль с размаху хлопнул ладонью по плечу Эйлерта, игнорируя его хмурый взгляд. Он уже ожидал нового упрека в свою сторону, однако… - Ох, друг мой. Да вы совсем на себя не похожи.

И правда. Всегда будто бы в строгости поджатые губы сейчас касалась глупая, даже мальчишечья, улыбка. Глаза, всегда, кажущиеся холодным льдом, сверкали и словно искрились. Внезапно Эйлерт потянулся, упираясь ладонями в крышу кареты, после зарылся пальцами в собственные черные, будто смоляные волосы, взлохматил их, провел пальцами вдоль всей длины, вытягивая из скрепляющей ленты.

- Ты меня пугаешь, - Фалькен будто видел своего друга в первый раз.

«Не в первый», - услужливо подсказало ему тут же сознание.

Да, в последний раз мужчина видел Энгмана таким за пару лет до его совершеннолетия. Когда все еще было в совершенном порядке. Когда все было мирно и жизнь казалось легкой, а любые препятствия – преодолимыми.

- Теперь у меня есть надежда, - выдохнул Эйлерт, прикрывая глаза и словно бы обращаясь внутрь себя. Ища там то, что давно пропало. А теперь вновь живет.

- Ну, - через минуту молчания, произнес Разиль, - теперь ты будешь менее хмурым. Надеюсь.

На это ему многозначительно промолчали.

***

- Пожалуйста, давай остановимся в постоялом дворе сегодня, - в несвойственной себе манере, будто капризничая, произнес Фалькен, умоляюще глядя на друга. – Мы и так уже достаточное расстояние проехали. Куда нам гнаться? Ты свои дела уже сделал, мы все вымотаны. Давай пару дней отдохнем. Тут такой хороший городок. Да и метель ожидается в эту ночь, посмотри на небо.

Вышедший из кареты Эйлерт поднял голову вверх. И правда, тучи висели грузными клубами, грозясь вот-вот раскрыться и выпустить из себя мириады снежинок. С губ сорвался клубочек пара. Прикрыв глаза, мужчина глубоко вдохнул морозный воздух. Пронзительный взгляд упал на собеседника, и его обладатель произнес:

- Хорошо. Но послезавтра утром мы снова выезжаем. Я не могу надолго оставить Схестейн без моего присутствия.

Что-то радостно воскликнув, Разиль, будто мальчишка, радостно поскакал в сторону их кучера, дабы сообщить прекрасную весть. Наверняка, это кто-то из сопровождения попросил его подойти к нему. Жизнерадостный и создающий впечатление безответственности, Фалькен был любим многими подчиненными, и не только лично его.

Эйлерт же распространял ауру сдержанной строгости и царственности. Его боялись. В хорошем смысле слова, конечно же. Мужчина был доволен таким своим образом в глазах подданных и не жаловался. Подобные этому инциденты даже в глубине души веселили его.

Идти в постоялый двор пока не хотелось. Маленький городок, стоящий на границе южных и северных земель, постепенно укрывался белоснежным покрывалом. Жили здесь в основном за счет торговли, однако, если приглядеться, можно было заметить около некоторых домов и остатки огорода, и бродящую скотину. Жизнь здесь текла совершенно иная, отличная от того, к чему привык Эйлерт.

Внезапно ему захотелось напитаться этим местом. Он неспешно двинулся прочь, выходя из двора и сворачивая сразу же на какую-то улочку. Они находились на краю поселения, и совсем рядом располагался густой еловый лес. Темный, он манил к себе, приглашал на прогулку. Мужчина покачал головой. Нет, он хотел сейчас не одиночества и тишины. Этого ему и так хватало с головой.

Сейчас хотелось видеть жизнь. Простых рабочих людей, снующих туда-сюда женщин, и детей, резвившихся с первым снегом. После ритуала его закованная в лед душа начала понемногу прогреваться, высвобождаясь из плена, впуская в себя будто бы давно забытые чувства.

«Нужно будет обязательно приехать сюда… потом», - мелькнула в голове Эйлерта шальная мысль. Она наивно не доформировалась, будто бы в смущении. И ведь правда. Сердце сурового правителя Схестейна трепетало. Пусть это чувство пока было еще совсем легким, практически невесомым, но то, что оно есть, уже о многом говорило.

Невольно в голове Энгмана возникло суровое лицо его отца. Мужчина уже практически не помнил его. А за столько времени и вовсе забыл бы, если бы не висящие в родовом поместье семейные портреты. Сейчас его отец покачал бы головой и в тысячный раз упрекнул за несдержанность. В отличие от него, сын имел хотя бы какие-то зачатки романтизма в душе.

«И как мама вышла за него замуж?» - внутренне усмехнулся Эйлерт, зная ответ на этот вопрос.

И отец, и мать, стали совершеннолетними, их Нить стала крепкой, и отец забрал свою Избранную. Свадьбу сыграли быстро. Некоторые поговаривали, что даже слишком. Однако, видя счастье семейной пары, пересуды быстро сошли на нет. Чуть позже на свет появился Эйлерт, наследник северного края. С Нитью. А после…

Мужчина невольно коснулся своей груди.

«Осталось совсем немного» - наверное, в тысячный раз повторил он себе.

За размышлениями Энгман не заметил, как добрался до противоположного края городка. Тот оказался больше по размеру селом. Уже стемнело, а с неба начал, кружась, неспешно лететь снег. К завтрашнему утру здесь все будет покрыто белым, девственно-чистым покрывалом. Природа возьмет свое, отпразднует наступление нового сезона. Спящего, тихого, иногда голодного, иногда горького, со своими радостями и скорбями. Но, пожалуй, самого важного. Эйлерт был рад, что родился именно в Схестейне, крае, где зима правит свой бал большую часть года. Тем ценнее всегда было тепло, приносящее жизнь. Где-где, а на Севере жизнь была, пожалуй, самой большой драгоценностью.

Постоялый двор встречал мужчину яркими окнами. В голове представлялось, как сейчас он распахнет двери, почувствует дыхание тепла на своей замерзшей коже…

- Эйлерт? – испуганно вскрикнул Разиль, когда в открывшуюся дверь вместе с паром от холода, буквально рухнул мужчина, который стремительно бледнел.

Кто-то закричал. Слуги забегали вокруг. Фалькен, моментально оказавшийся рядом с другом, быстро закинул его руку себе на плечо и волоком потащил в сторону комнат отдыха.

- Что со мн… - только и сорвалось с губ Энгмана, прежде чем тот потерял сознание.

Сознание возвращалось крайне медленно и как-то... Мучительно. Тело нещадно болело, хотелось пить, есть, размяться и кого-нибудь ударить. Такая невероятная смесь чувств была для Эйлерта чем-то далёким, практически забытым. Подобное он испытывал, пожалуй, когда совершил первый оборот, и после несколько недель лежал в постели. Ему нужно было примирить две свои ипостаси. А их разлад всегда отражался именно на физическом теле. Но сейчас...

"Что же произошло?" - Энгману казалось, что даже думать мучительно.
Как только удалось сфокусировать взгляд, мужчина понял, что они все ещё на постоялом дворе. Обстановка была соответствующая, и довольно стандартная: крепкая кровать, тумба рядом, пара сундуков, шкаф, да небольшой домотканный коврик посередине комнаты для презентабельности.

Чуть повернув голову, он увидел дремлющую молодую служанку. Судя по тому, что комната освещалась лишь небольшой свечой на прикроватной тумбе, на дворе была глубокая ночь.

- Эй, - собравшись с силами, крайне охрипшим голосом пробормотал Эйлерт, одновременно пытаясь повернуться на бок, - служанка, проснись.

Девушка вздрогнула, раскрыла глаза и, ойкнув, прижала ладони ко рту. Не говоря не слова, она маленьким вихрем буквально вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью. От этого звука мужчина поморщился. Он резанул по самым ушам, ввинчиваясь в голову с резкой болью.

Прошло буквально несколько минут, и дверь в комнату распахнулась, явив взору сначала вытянутый в чьей-то руке канделябр, а потом и самого владельца руки. К кровати спешно подошёл непривычно бледный Разиль, а за ним, удерживая саквояж в руках перед собой, просеменил, очевидно, лекарь.
- Эйлерт, как же ты нас напугал! - гаркнул Разиль, подтягивая к кровати стул, чтобы ли не силком усадить на него перепуганного лекаря. - Осматривай его!

- Я... Я... - пролепетал мужчина, пытаясь трясущимися руками расстегнуть саквояж.

- Вы можете быть свободны, - Энгман кинул тяжёлый взгляд на своего друга.

Дважды повторять не пришлось, лекаря из комнаты словно унесло ветром.

- Не стоит запугивать местных.

- Запугивать? Ты бы видел себя! Белее снега, рухнул, как брошенная тряпка, - мужчина присел около кровати и сложил руки перед собой.

Взгляд его был острым, полным беспокойства. В комнате повисло напряженное молчание.

- Я чувствую себя вполне удовлетворительно. Учитывая, что до этого я без сознания трясся в карете, свежий воздух ударил в голову. Не веди себя, как наседка, те времена давно прошли, - на пробу Эйлерт потянулся, и, почувствовав, что тело откликается вполне хорошо, сел на постели, свесив ноги с края кровати.

- Возможно, ты и прав, друг, но лишиться головы стараниями Императора за то, что я не уберег его правителя мне совсем не хочется, - было заметно, что и Фалькен расслабился, откинулся на спинку стула.

- Так вот каковы твои истинные мотивы, - ответили ему с непроницаемым лицом.

Голова все ещё давала о себе знать тупой и ноющей болью, но и она понемногу отступала, ясность сознания возвращалась. В груди теплилось какое-то приятное чувство, однако что-то и настораживало. Энгман оттянул ворот своей рубашки, чтобы взглянуть на свою грудную клетку в попытках понять причину собственного беспокойства и застыл, с неверием смотря вниз.

- Что, любуешься, как хорош собой? - не смог умолчать Разиль, с удовольствием подкалывая своего друга. Но тот не ответил ему ни сейчас, ни через минуту, чем заставил мужчину с некоторым беспокойством произнести: - Эйлерт? Все в порядке?

- Да, - все ещё будто не веря в то, что он произносит, ответил ему Энгман. - Печать Нити... Появилась.

- Эм... - мужчина невольно приподнял бровь, выражая тем самым своё непонимание. - И?

- Её не было, - наконец отпустив свою рубашку, пояснил Эйлерт и с осторожностью поднялся. Боль уже практически отступила. – Я знаю, что ты не слишком интересуешься темой Избранных, но уж базовые вещи нужно знать. На конце каждой Нити находится Связанные, и Нить проникает в энергетические потоки их тел посредством преобразующей печати, тем самым вплетаясь в саму суть существа…

- Ну ты уж совсем за дурака-то меня не держи. Я хоть и кошу под него, а все же… - Фалькен буквально преобразился, на секунду опуская свою маску не обремененного серьезностью мужчины. Мало кто знал, что этот весельчак способен на то, к чему его внешность и стиль поведения совершенно не предрасполагали.

- А все же мог бы уже и найти свою Избранную.

- Не читай мне нотаций. Портить еще одной женщине жизнь я не намерен. Кстати, тут тебе передали, - Разиль показал пальцем на лежащую на прикроватной тумбе книгу. – Это подарочек Прислужницы. Думаю, относится к твоей ситуации.

В ответ мужчине послали благодарный взгляд. Наверняка в книге содержатся какие-то инструкции. В храме Праматери хоть и рады всем без исключения, а все же мужчины туда обычно не вхожи, оттого и осаждающий храм Эйлерт воспринимался несколько с напряжением. Теперь его, скорее всего, нескоро еще подпустят к нему.

«А может, и скоро», - не без удовольствия подумалось мужчине. Ведь когда двое Истинных соединяются друг с другом, то посещают оба храма – Праматери и Праотца - для того, чтобы получить благословение. Эта мысль грела душу Эйлерту. Осталось только дождаться Нити и после…

Думать о том, что после, для него было бы приятнее в компании книги, переданной Прислужницей. Интуиция шептала ему о том, что все совсем не так легко и просто, как кажется на первый взгляд. Хотелось думать наоборот. И чтобы не мучиться неизвестностью, Энгман принял решение, что остаток пути проведет за изучением информации, а так же подготовкой к тому, что готовит ему, - как мужчина искренне надеялся, - ближайшее будущее.

Дни полетели с просто невообразимой скоростью. Я быстро шла на поправку на радость бабушке Ману, которая со всей старательностью пыталась исправить то, что, как она думала, сотворили разбойники на дороге. С моей легкой подачи она думала, что я совершенно ничего не помню, и с удовольствием рассказывала мне все, что только знала. Учила, словно маленького ребенка. Мне это и нужно было. Конечно, внутри было неприятное чувство от того, что я обманываю столь милую и гостеприимную женщину, однако мысленно я уже невероятное количество раз пообещала себе, что обязательно искуплю эту ложь.

Когда я встала на ноги, домой к целительнице заявились господин Хасим и господин Нурд. Как пояснила мне хозяйка дома – это глава поселения и его правая рука, отвечающий за порядок и безопасность. Правда, господину Нурду работы было немного – Треугейт являлся небольшой деревенькой на отшибе, и из преступлений здесь были, разве что, сворованные овцы, да стянутые с проезжающей мимо телеги дрова. Оттого и возник резонанс от моего появления.

Меня очень долго расспрашивали о том, откуда я родом, куда держала путь и почему оказалась одна. Одежда на мне была для них необычна, к тому же совершенно не по погоде, что добавляло подозрений. Стараясь не врать, а лишь приукрашать, рассказала: помню боль, холод, как нашли, как зовут. В остальном – будто чернота в голове. Лгунья была из меня не слишком искусной, это стало заметно, когда в глазах мужчин поселилось неверие в мои слова. Тут-то меня и спасла моя бабуля:

«А ну, отступитесь уже от девушки, малохольные! Не видите, что ли, не врет! Я с ней сколько уже бок о бок! А ну кыш отседа!»

Настолько госпоже Ману надоели мои расспросы, да и мой потерянный вид, что она чуть ли не тряпками погнала дознавателей из дома. Чуть позже между нами состоялся разговор.

- Ты, детонька, хоть и говоришь, что не помнишь, но меня не проведешь, - как бы невзначай произнесла женщина, выставляя на стол достаточно скромный ужин.

Я уже могла свободно ходить по дому, не тревожась, что упаду или помутится сознание, чем и пользовалась: изучила дом практически вдоль и поперек, посматривала за бытом, примечая, как и что делает Ману, чтобы создавать более достоверную легенду о своем прошлом. Да и заняться пока было особо не чем: на улицу меня все еще не пускали.

- Что вы имеете в виду? – я очень надеялась, что мой голос не дрогнул. Благо, стояла я спиной к столу у печи, пытаясь согреть чуть озябшие руки. Морозы все крепчали, входя в свою полную силу по ночам.

- А то, что ты все же что-то, да помнишь, - Ману, закончив свою нехитрую работу, уселась за стол и загремела ложкой. – Садись уж, ешь.

Я глубоко вдохнула, силясь успокоить всколыхнувшийся во мне страх. Повернулась, легко улыбнулась, присела напротив.

- Праматерь, благодарим тебя за те дары, что ты миловала нам сегодня. Пусть пища насытит нас и обогреет, как твои объятья, - произнесла я слова, которые здесь сопровождают начало каждой трапезы. В перипетии местной религии я пока не вникала – имела слишком мало информации, зато моя способность быстро усваивать нужный материал очень помогла.

Ужин поглощался в молчании. Я же усиленно обдумывала, как буду выбираться из бабулиных подозрений. Надежды, что она не будет продолжать этот разговор, увы, разбились вдребезги.

- Ну, рассказывай, - стоило нам устроиться на ночлег и потушить лучину, сказала Ману. Комнату сейчас озарял лишь отблеск печи, мое лицо было не рассмотреть. Оно и к лучшему – легче врать и скрывать свой стыд. – И не отнекивайся – не враг я тебе. От мужа сбежала?

- Нет! – сразу же отрезала я. Голос был твердым. – Я не замужем.

- А говоришь – память отшибло, - с легким ехидством ответила бабуля, и я поняла, что прокололась. Да уж, на звание самого искусного лгуна мне не претендовать.

- Не… не отшибло. Вернее, я правда не помню, как тут оказалась, - вздохнула, собираясь с силами. В целом, я уже достаточно вникла в местное мироустройство, чтобы получилось худо-бедно, да подогнать свою биографию под местные реалии. – Имя помню, помню, что ехала куда-то… Потом темнота, холод. Голоса мужские. Пока вы меня лечили, в голове всплыло, что я училась на знахарку. Что жила с родителями. Значит, и мужа не было, а пока больше ничего. Может, вспомню что-то еще?..

В комнате повисла тишина. Бабуля молчала, и в темноте, краем глаза, я видела, как она поглаживает свои морщинистые руки, пальчик за пальчиком. Я уже знала – так она делает, когда крепко о чем-то размышляет. Дрова трещали от пламени и, вслушиваясь в этот уютный звук, практически задремала, но голос Ману, нарушивший молчание, заставил встрепенуться.

- Вот что, Елена, - произнесла она, поворачиваясь на своем матрасе набок, чтобы видеть меня, - вижу я, девка ты хорошая. Что-то скрываешь, но не врешь. Останешься у меня. Идти тебе, судя по словам твоим, особенно некуда, а значит, будешь приемной. Хасиму скажем, как ты мне в слезах посредь ночи после кошмара рассказала, что всех родных твоих боле нет, и одна ты на этом свете. Назову тебя внучкой, а ты меня бабушкой назовешь, сходим в храм, породнимся. Что знахарству училась – это хорошо, легче будет. Станешь мне помогать. А там уж заживем.

Обдумав ее слова, согласилась. Терять мне все равно нечего. Кто знает, окажусь ли я снова в собственном мире? Увижу ли когда-то своих родных и близких?

По моим щекам потекли слезы. Все то время, что я проводила тут, внутри копилось напряжение, но сейчас, когда впереди замаячила надежда, что я не пропаду и не сгину, оно, наконец, отпустило. Так и заснула с замерзающим от слез лицом, но внутри было тепло.