Связанные судьбой

— Кааз! Нуру кааз дир! Чаади кааз акаари!

Два воина расальи оживленно спорили на незнакомом языке. Впрочем, Мона их прекрасно понимала — торговались за нее. Кому достанется добыча, Моне было все равно: она не могла двигаться, в правом боку ныло так, что сознание постоянно ускользало, а мокрая одежда холодила и без того едва теплое тело. Все, что ей нужно, — как можно быстрее набраться мощи, и тогда Моне, с ее-то послужным списком из сотни удачных краж, сбежать от случайных спасителей будет легче легкого. Но пока у Моны не хватало сил даже на то, чтобы стащить промокший насквозь плащ. Да и показывать лишний раз то, что она в сознании, было бы опрометчиво. Так что она лежала, почти не шевелясь и прикрыв веки, наблюдала за расальи и делала вид, что до сих пор не очнулась.

Когда один из воинов вскрикнул и ударил другого головой, метя в лоб и сталкиваясь в опасной схватке, Мона едва не дернулась — это произошло слишком внезапно и буквально над ней. Но все-таки распахнула глаза и уставилась на две могучие фигуры: лысые и обнаженные до пояса, с покрытым рисунками телом, расальи носили лишь подпоясанные широким ремнем штаны да кожаные наплечники, оставляя грудь нагой. Их коричнево-серая, почти каменная кожа была такой же прочной на ощупь, как и на вид — об этом Мона слышала не раз, но вживую видела равнинных кочевников впервые. Воины упирались ногами в землю, а лбами — друг в друга, их ступни уходили все глубже в рыхлый морской песок, но ни один так и не сдвинулся с места. Убежать, пока они заняты спором, возможности не имелось — пришлось терпеть. Мона слышала их тяжелое дыхание, шум волн и далекий крик какой-то птицы на закате — и больше ничего. В полной тишине лязг лезвия из ножен раздался так же внезапно, как и последовавший за ним росчерк по каменной коже — и лицо Моны мгновенно оросили брызги темной, горячей крови.

Она в ужасе закричала, дернулась, но не могла отодвинуться даже наполовину, когда огромная мускулистая туша начала оседать прямо на нее. Оставшийся в живых расальи так же резко, как и с ножом, рванул Мону за шкирку и перекинул себе через плечо, чтобы двинуться прочь с берега, где нашел свою добычу.

Берега, где прежняя жизнь Моны окончательно разбилась на части.

Она вновь пришла в себя на рассвете, привязанная к мулу, который помимо нее тащил еще две седельных сумки. В сумках, судя по всему, был скарб, собранный из выброшенных на берег обломков. Таких груженых мулов у воина расальи оказалось четыре, что означало только одно: корабль, на котором Мона пыталась добраться до диких земель, кочевники заметили раньше, чем тот налетел на скалы, и пришли искать чем бы поживиться. Как знали, что будет внезапный шторм и судно не переживет ночь. Впрочем, чему удивляться: эти места, почти необитаемые, они явно знали лучше кого бы то ни было.

— Эй! — крикнула Мона, привлекая к себе внимание. — Воды, пожалуйста!

Воин услышал не сразу, но как только заметил — тут же остановился. Подошел к ней, висящей вниз головой, приподнял ее за волосы и заглянул в лицо. Мона встретилась с бесцветными, как горный хрусталь, глазами и судорожно сглотнула, облизывая пересохшие губы:

— Пить.

Расальи отвязал ее от седла и спустил с мула, но руки так и не освободил, а сам достал флягу и приложил ее к губам Моны:

— Пить.

Его голос был низким, глухим и ничего не выражал.

Дальше Мона шагала сама, пока они не остановились у небольшой рощицы под тенью деревьев. Сбежать теперь будет не так уж просто, подумала она, — не после того, как из-за тебя убили сородича. Впрочем, четыре мула, явно из тех, что корабль вез из Южной Империи для торговли, — тоже неплохая добыча для кочевников.

Расальи развел костер и стал варить какое-то месиво в котелке. Мона же пыталась придумать, что предпринять. Со связанными руками много не сделаешь, да и бок еще болел, и она решила продолжить путь, пока не окрепнет. Других вариантов не находилось. А когда ноздри защекотал аромат горячей еды, Мона сглотнула вязкую слюну и поняла, что при всем желании не сможет сбежать прямо сейчас —голод сковал до судороги в желудке.

Правда, рано обрадовалась, когда увидела в руках у расальи две плошки с кашей — развязывать ее не стали. Кормил ее расальи сам и даже помогал держать юбку, чтобы справлять нужду, и так все первые сутки пути. О стыде она старалась не думать, а расальи, казалось, не проявлял к ней никакого интереса, будто Мона являлась всего лишь еще одной из добытых после кораблекрушения вещей.

— Развяжи руки, — попросила Мона, кивая себе за спину, но воин хмуро покачал головой.

Почему воин ведет себя так, словно заботится, но в то же время не доверяет, Мона понять не могла. Она все еще был слаба, да к тому же не вышла красивой, чтобы попробовать путь соблазнения: худая, мелкая, ветер подует — улетит, как любила шутить ее пьяница-мать. В детстве Мона научилась, пользуясь такой комплекцией, прятаться от нее и ее побоев и, как оказалось, это пригодилось ей в будущем. Вот только на равнине некуда прятаться. И бежать некуда — море осталось далеко позади, а зеленая полоска леса была едва различима на горизонте. Мона даже сосчитать не могла, сколько до нее дней пути. И все гадала, какая ей уготована судьба.

В рабы таких, как она, берут только в прачки или прислуживать в доме, и не больше. А если берут для утех, то это когда девушки, которых природа красотой обделила, сами подаются в дома удовольствий. Мона, какой бы тяжелой ни была ее жизнь, о таком никогда не думала, стараясь сохранять свободу тела и духа, как и в детстве. Расальи, казалось, ее тело тоже не интересовало: он не слишком заботился о ее благочувствии, но и не бросал ее подыхать, а значит, некий план у него все-таки имелся. И зачем такая рабыня крепкому воину, у кого рука толщиной с ее голову? В Южной Империи рабство существовало, но добровольное. Мона могла бы продать себя, чтобы не сесть в тюрьму за воровство, но предпочла сбежать на корабле, ведь все равно кроме долгов в империи у нее ничего не оставалось.

— Я не сбегу, — сказала Мона, когда расальи остановился помочиться. Конечно, лукавила, изо всех сил стараясь звучать убедительно. — Некуда мне. И ноги еле идут.

— Нуру не может бежать, — кивнул тот.

— Не понимаю, о чем ты, воин, но уверяю тебя, я умру там, если сбегу. Мне лучше быть с тобой.

Расальи снова кивнул, на этот раз внимательно поглядев на нее. А Мона вдруг посмотрела чуть ниже, где тот все еще держал свой не заправленный в штаны корень, и этот ее взгляд не остался незамеченным. Расальи вздернул подбородок, выгнул бровь и вдруг усмехнулся, да так, что глаза хищно сверкнули. Мона потупилась - подобных размеров достоинства она не видала даже у полуорков. Да и не то чтобы у нее был богатый опыт по этой части. А воину расальи, кажется, понравилось ее смущение.

— Баа-ка, — фыркнул он. — Нуру умирать — чаади умирать.

Мона лишь пожала плечами. Умирать ей не хотелось уж точно, поэтому она терпела дальше. Однако самое страшное, как оказалось, еще только ждало впереди.

В следующую остановку Мону клеймили, как и мулов, приложив ей раскаленный узорчатый диск прямо к середине лба. Боль была такая, что из глаз брызнули слезы. Мона никак не могла поверить, что с ней действительно случилось то, чего она больше всего боялась — она превращалась в чью-то рабыню. Расальи намазал ее свежую метку жирной, сладко пахнущей мазью и остался очень доволен тем, что сделал. Зато те дни, пока метка заживала, посадил Мону на одного из самых здоровых мулов и всячески ухаживал, ограничивая от нагрузок. Мона была еще слишком слаба, чтобы дать крепкому, на голову выше и в два раза шире себя воину хоть какой-то отпор. Она берегла, копила силы и старалась не злить расальи без повода, исполняя все что требуется и не болтая почем зря. Тем более, как ей показалось, расальи очень были по нраву ее покорность и скромность, будто у него в племени женщины вели себя иначе. Или, может, среди рабынь это считалось хорошим тоном. Впрочем, а где у рабов могли ценить наглость и непослушание? Наверное, только в сказках.

И Мона была послушной. И тихой. Наблюдала, изучала привычки воина и шагала смиренно, как монахиня.

Лишь однажды, на очередном привале, она спросила:

— Почему я? Ты бы мог оставить меня там умирать или отдать другому. Ты бы мог не убивать своего сородича.

Мона действительно не понимала, чем заслужила такую участь — что важного и нужного могла она, слабая южная женщина, выброшенная на берег, дать этому сильному кочевнику?

— Ты моя нуру, — сказал воин. — Ты сильная. Твои волосы черные и длинные, твое тело тонкое и гибкое. Ты не похожа на наш женщина. Но твоя сила внутри.

— Значит, я стану наложницей, — горько усмехнулась Мона. Эта участь нравилась ей еще меньше, чем обычное услужение.

Мастерства в ублажении мужчин она не достигла, их у Моны за ее двадцать зим ни разу не было, потому что она предпочитала делить с ними их кошельки, а не постель. И слишком мало она успела узнать о жизни, чтобы предоставлять такого рода услуги. По правде говоря, мысль о том, чтобы ублажать какого-то дикаря, ей совсем не нравилась. В жизни Моны, особенно когда была жива мать, уже случилось достаточно принуждения, чтобы желание самой решать свою судьбу горело в груди как можно ярче. Да и гордость у нее все-таки еще имелась. Наложница! Подумать только!

— Ты продашь меня? — спросила она у «хозяина», и тот нахмурился еще больше обычного:

— Продать нуру? Нет. Ты моя! — он остановился и грозно топнул ногой, ткнув кулаком себе в грудь и пугая мулов: — Моя!

А затем шагнул к Моне и, протянув свою мощную руку, с неожиданной нежностью дотронулся до ее щеки. Тогда Мона решила, что чем раньше она сбежит, тем лучше, и больше ничего не спрашивала.

Так они провели еще несколько дней — в молчании и однообразной изнуряющей дороге. От варева, похожего на пшеничную кашу, Мона быстро шла на поправку. Туда добавлялся порошок, горький и терпкий на вкус, но Мона ела. Она же не могла не есть. К исходу десятого дня расальи освободил ее руки, но привязал к мулам. А ночью, после ужина, отвел к речке, у которой они встали лагерем, как следует отмыл, не забыв помыться и сам. Он делал это тщательно, словно ритуал, и его касания были скорее заботливыми, чем похотливыми. Но грудь и бедра Моны он все же оглаживал иначе, чем те места, которые трогать было не стыдно. Потом омовение закончилось, и он вытер и уложил ее на свой лежак. Когда расальи не стал надевать им штаны обратно, Мона все поняла.

— Нет! — она яростно замотала головой, отползая от этой горы мышц, что грозила раздавить ее и разорвать там, где меньше всего этого хотелось. — Я невинна, не смей!

С несвойственной такому большому телу ловкостью голый расальи вмиг залез на нее, придавливая к утоптанной траве, и произнес:

— Нуру кааз дир.

— Я не понимаю! — разозлилась Мона.

Она могла бы ослепить воина, запустив горстью земли ему в глаза, перерезать веревки, но бежать от него не хватило бы выносливости. Требовалось действовать хитростью, как она всегда умела. А это означало — поддаться и ударить в момент слабости. И Мона смирилась, понимая, какой именно момент это будет.

— Ты нуру, — сказал воин. — Я твой чаади. Ты и я жить вместе. Ехать домой.

— Ладно, — Мона перестала вырываться. Наверняка расальи не поймет и половины, но хорошо, если уловит интонацию. — Только прошу тебя, сделай это так, как ты бы делал со свободной женщиной, а не рабыней. Сделай, как будто я твоя половина, твоя любимая. Прошу. Я очень благодарна тебе за спасение, но… Моя жизнь в Южной Империи была не лучше. Я сбежала. Сделай так, чтобы я не пожалела о том, что выжила в этой буре. Пожалуйста.

И сама потянулась к темным губам воина, отмечая, какие они необычайно бархатные на ощупь. Если расальи хотел сделать из нее наложницу, Мона не станет ухудшать ситуацию — ее желания в любом случае не учтутся, а значит, она как можно лучше исполнит волю своего пленителя.

Расальи заполз на нее, медленно и осторожно, опираясь одной рукой о землю, а второй дотягиваясь до банки с мазью. Очевидно, он тоже понимал, что желание у нее само не появится, а значит, между бедер не станет влажно. Быть невинной - не значит быть невеждой. Мона с детства знала, как у мужчин и женщин все устроено. И что девицы из дома удовольствий платят втридорога за особое масло, с которым принимать нежеланных гостей намного легче. Надо лишь натереться там, чтобы не было больно. Она вздохнула:

— Я сама.

— Нет, — воин покачал головой. — Ты лежать, я все делать.

Опрометчиво было просить его о таком, но терпеть чужие пальцы между бедер — не более унизительно, чем все, что воин уже успел с ней сделать.

Расальи провел теплой ладонью по ее бедру, завел ее внутрь, дотронулся до плотно сжатых ног совсем рядом с промежностью. Это было стыдно, но почему-то странно любопытно, как обещание чего-то большего. То, что он заготовил для нее масло, означало, что он не собирается делать ей больно, но взять все-таки возьмет при любом раскладе. Ей нужно было смириться и принять его.

Почувствовав, как ее неторопливо наполняет новое ощущение, Мона распахнула глаза, вцепилась в литые крепкие плечи и замерла, вся скручиваясь в тугой узел. Расальи заворчал, склонился ниже к ее шее и впился губами в чувствительную кожу и стал целовать ее, как целуют любовницу после долгой разлуки. Поначалу страстно, жарко, почти дико, с каждым новым касанием замедляясь и смакуя вкус ее кожи. Это расслабило, и Мона отпустила напряжение, как тетиву, а потом… Потом она могла лишь мычать. Пальцы у расальи были толстые, крепкие, но не такие горячие, как его большой и скользкий от жирной мази член. Мону, полностью нагой, на мягкой, чуть влажной траве, стало жарко. Она заерзала под расальи, но не оттого, что было больно. Было невыносимо — сладко, остро, горячо до нехватки дыхания. Ее шею жгли бархатные поцелуи, потом затвердели соски, когда она почувствовала на них умелый и ласковый язык, и очень скоро Мона с удивлением осознала, что расальи в ней полностью, и это переполнило ее, затмило разум. Ее собственное возбуждение было так сильно, соки смешивались с маслом, которым он ее намазал, и тело, прижатое огромной мощью воина, могло излиться наслаждением в любое мгновение, если бы она сейчас дотронулась до самого центра удовольствия.

— Как… твое… имя? — спросила Мона в полузабытьи, чтобы переместить внимание, отвлечься от нестерпимого желания.

Она снова встретила немигающий и внимательный взгляд, почти прозрачный, но который невозможно было прочесть.

— Акаари, — наконец ответил воин. Все это время они глядели друг на друга, не шевелясь, и только внутри что-то пульсировало, нарастало и давило, желая поскорее освободиться от невыносимого чувства. — На твоем языке это звучит как «мягкая земля».

Да уж, куда мягче, скривилась Мона — камни не бывают мягкими, зато бывают жестокими, способными убить себе подобного без колебаний.

— Имя нуру? — Акаари тоже больше потребовал, чем спросил, и выжидающе уставился на нее.

— Мона. На моем языке это значит « Благородная». Я родилась с желтой кожей, и мать отпаивала меня козьим молоком, как настоящую принцессу, чтобы вылечить. А потом полжизни мне припоминала, что ей пришлось делать, чтобы раздобыть столько козьего молока. В нашем квартале и воду-то редко можно было достать.

— Хорошее имя, — сказал Акаари и снова склонился, коснувшись Моны губами там, где это ощущалось приятнее всего.

Его язык был шершавый и широкий и вылизывал так, будто всю шею покрывал тонкий слой сахарной пудры — ненасытно, стараясь не пропустить ни одного местечка. Мона плавилась под этими ласками и не понимала, как такой большой и сильный воин может умело вить из нее веревки одними лишь губами, языком и пальцами, которые в это время массировали ее груди. Но думать об этом слишком долго она все равно не могла — как только Акаари снова двинул бедрами, по телу пронеслась короткая и мощная волна, Мона дернулась, содрогаясь каждым мускулом, и выкрикнула его имя в ночное небо. Следом содрогнулся и Акаари, задвигался резко и быстро, пока на финальном рывке не выплеснул ей на живот липкое, терпко пахнущее семя.

А перед рассветом, когда Акаари уснул, сжимая Мону в объятиях, она осторожно выбралась, оделась и связала воина, работая пальцами так, что веревки, как змеи, словно оплелись вокруг расальи сами.

— Прощай, мягкая земля, — прошептала она, запрыгивая на одного из мулов. — Ты забрал мой первый раз, но… Спасибо за спасение.

Оборачиваться почему-то не хотелось.

***

На четвертый день мул свалился и завыл, тяжело дыша. Последняя вода кончилась, траву на равнине, куда Мону привел путь, выжгло Солнцем. Она встала, отряхиваясь и оставляя мертвое животное позади, и зашагала к горам вдали — на них виднелись деревья, а где есть деревья, там есть и жизнь. Когда ее ноги ступили на траву, сердце едва не выпрыгнуло из груди. Мона плелась из последних сил, спотыкаясь о ветки, туда, где зелень становилась все гуще и сочнее, и не прогадала, когда наткнулась на ручей. Еще два шага, и… Мир вдруг перевернулся. Последнее, что Мона поняла перед тем, как ее разум погас, — что не заметила спрятанную в листьях ловушку-сетку.

От обезвоживания она потеряла сознание и не знала, сколько точно провисела, а когда пришла в себя, сначала подумала, что весь путь ей привиделся — на нее пристально глядел воин-расальи, а сама она лежала на спальнике в какой-то хижине. Чуть поодаль стояли еще, все как один бритые и большие, с хмурыми лицами, желающими что-то узнать. И среди всех выделялся особенно единственный воин с длинными, иссиня-черными волосами, заплетенными в косы. Когда он подошел к Моне, оказалось, что перед ним расальи-женщина. Ее острые волевые черты, слегка мужественные, были не настолько грубыми, как у других воинов, и грудь, также голая и будто выставленная напоказ, лишь немного отличалась округлостью. А еще на голове у нее, слишком ярко на фоне черных прямых волос, сиял золотой обруч. Мона поняла — перед ним жрица или глава племени. Главная меж тем ткнула пальцем Моне в лоб и спросила:

— Нуру? Чу нуру дир?

— Она спрашивает, чья ты.

Из-за ее спины показался невысокий светловолосый парень с меткой на лбу, не совсем такой, как у Моны, но точь-в-точь как на золотом обруче главной. Человек, а не расальи — видимо, тоже раб.

— Я ничья.

— Но у тебя на лбу метка. Ты не можешь быть ничьей. Где твой чаади? Если признаешься, что ты сделала, тебя пощадят. А если нет…

Главная вдруг подняла кинжал, такой же, каким Акаари убил второго воина, и поднесла его к горлу Моны.

— Акаари! Его зовут Акаари!

Воины переглянулись, и главная сказала:

— Акаари вернуться. Ты ждать.

Мону отвели в палатку, явно принадлежащую одному из расальи, и заперли. Вечером туда явился тот самый парнишка. Звали его Инай, и он был немного моложе Моны, но словно во много раз опытнее. От него же Мона и узнала, что ее, как принадлежащую Акаари, поселили в хозяйской палатке.

— Тебе нужно бежать, я помогу. Если останешься, уже не сможешь, — сказал Инай, вдруг краснея.

— Почему?

Мона чувствовала, что за смущением Иная кроется нечто, чего она не в силах был понять. Конечно, служить чьим-то рабом удовольствия мало. В Южной Империи Мона пускай и ходила свободной, но местные порядки наследования загнали ее в такую долговую яму, что единственным из выходов было продать себя в пожизненное услужение. И, как Монп ни пыталась сбежать от подобной участи, судьба все равно взяла свое — так или иначе. Однако Инай не выглядел недовольным своей. Чуть позже, рассмотрев его метку, Мона убедилась, что они отличаются.

— Связь окрепнет. Это метка главы клана, — пояснил тот. — Я её нуру, нареченный.

Мона уставилась на него, едва не потеряв дар речи:

— Ты не вещь?! Нуру — это разве не то же, что и раб?

— Не совсем. — Инай уселся, скрестив ноги, на плотный домотканый ковер возле лежака и продолжил: — У расальи редко рождаются женщины. Каждый год женщина несет от лучшего воина племени, и все равно они вырождаются — потому что оба родителя должны быть расальи, чтобы продолжить их род. Она вынуждена рожать все время, пока ее чрево плодородно. Как кобыла для разведения, — усмехнулся он. — Воины могут выбрать себе спутницу из других народов, половину, которая нарекается нуру и бережет его очаг. Тогда воин становится чаади, и вместе они образуют единое целое. Никто не вправе разрушать их союз. Воин становится сильнее, когда у него есть нуру. Нуру — одни из немногих, кто без труда может принести воину смерть. Ты же видел их кинжалы, да? Это пепельная сталь, закаленная в Драконьих горах. Когда воин становится чаади, никакое другое оружие не причинит ему вред, кроме этого. Нуру — его единственная другая слабость.

— Значит, я мог запросто убить его?

— Да. Так и считает моя чаади, — Инай серьезно посмотрел на Мону, будто пытался прочитать на ее лице, лжет она или говорит правду. — Еще реже, чем у расальи рождаются женщины, их воины берут себе в спутники кого-то насильно. Воин будет сильнее, но погибнуть от руки того, кто не желает стать нуру, — опаснее и вероятнее, чем от руки своего, потому что ты должна добровольно согласиться на кочевую жизнь с самым суровым племенем диких земель.

Мона усмехнулась. Она вспомнила, как Акаари без колебаний лишил жизни собрата.

— Но если я его убила или обрекла на гибель, мне будет наказание?

— Да.

— А если расальи убил себе подобного?

Инай нахмурился:

— А он убил?

— С ним был еще один, — кивнула Мона. — Они спорили из-за добычи, когда меня нашли. Акаари что-то кричал, а потом оба столкнулись лбами и стояли так, пока Акаари одним рывком не вспорол другому живот.

— Вот как, значит, Сенуш погиб, — вздохнул Инай. — Если Акаари хотел сделать тебя своей нуру, то он имел право на дуэль. А Сенуш… В этом клане редко берут рабов, но это не запрещено. Жизь суровая. А Сенуш, он часто берет пленниц и использует их… как рабынь и наложниц, но никогда не делает их целиком своими. Не ставит метки, понимаешь? Они… погибают раньше. Тебе повезло, что Акаари вступился за тебя.

Инай коснулся своей метки на лбу, и его глаза наполнила непонятная Моне печаль. А потом он со вздохом сказал, что если Мона убежит сейчас, то ее связь с воином расальи истончится и наконец порвется, навсегда освободив их друг от друга. Но если она останется со своим чаади, то их связь окрепнет, и разорвать ее сможет лишь смерть.

— Если ты останешься, его не накажут за убийство, потому что ты будешь свидетельствовать. Но если ты уйдешь, Акаари грозит казнь за убийство Сенуша.

— А если Акаари так и не вернется? — едва слышно выдохнула Мона.

— Тогда казнь грозит тебе — если никто не узнает, что с ними случилось. Караван отправляется в новый путь через две полных луны. Если за это время Акаари не вернется…

— Я поняла, — кивнула Мона.

Она могла уйти прямо сейчас. Могла все бросить и бежать дальше, полностью восстановить силы, найти поселение и обосноваться там, пойти в обслугу или, на худой конец, развлекать толпу фокусами и ловкостью рук. Но она зачем-то осталась.

Считала ночи до следующей полной луны, каждый день забираясь на дерево и высматривая путников на горизонте. К ней приставили охранника-расальи, который не говорил на общем языке, и компанию Моне чаще составлял Инай. Инай научил ее доить козу своего чаади и следить за его хозяйством.

— Ожидание — это жизнь нас, жизнь нуру. Наши чаади часто уходят за добычей далеко, но как и все расальи знают, что караван стоит лагерем шесть полных лун прежде чем двинуться дальше. Осталась одна.

Мона решила: она дождется Акаари, чтобы отплатить ему за свое спасение, но потом уйдет, пока их связь еще не успела окрепнуть. Она не смогла бы взять на себя грех чужой смерти, но и становиться чьим-то питомцем на весь остаток жизни не имела желания. Не хотела привыкать ни к этой наскоро собранной из бревен кровати с жестким лежаком, ни к козе, ни к нехитрому убранству палатки Акаари, где из развлечений была лишь старая самодельная флейта и солома для плетения разных хозяйственных вещей. Однако Акаари все не возвращался, дни превращались вереницы, а те незаметно приближали исход последней луны.

Одним холодным утром Мону разбудило странно приятное, теплое прикосновение к плечу. Акаари, исхудавший, с порванным ухом и ссадинами на скулах, сидел возле нее и гладил, словно не верил, что это действительно она.

— Ты ждать! — прохрипел он, и его бесцветные глаза вдруг заблестели.

Внезапный порыв броситься к этому почти чужаку, кочевнику расальи на шею так смутил Мону, что она не смогла ничего сказать в ответ, но и отодвинуться тоже не смела. Ладони Акаари были теплыми, и их хотелось чувствовать везде. Нет, она должна уходить. Она и так совершила слишком большую ошибку, оставшись. С каждым днем шансы на то, что Акаари вернется, таяли, и над Моной висела угроза казни. Но она почему-то просто не могла сбежать и обречь этого воина на верную гибель.

— Где ты был так долго? — спросила Мона, и ее голос дрогнул, потому что Акаари притянул ее к себе.

— Искать нуру. Тебя. Везде искать.

— Что с твоим лицом?

На этот вопрос Акаари не ответил, но его взгляд заострился, губы сжались в тонкую линию, а мышцы напряглись. Мона вдруг осознала, что ей нравится гладить это твердое и мускулистое тело, затем вспомнила, как Акаари проникал в нее, бережно, осторожно, с ласками и поцелуями, и как было жарко, до изнеможения жарко и хорошо. Нет, это уже не Мона! Их странная связь во всем виновата! Это все метка, превратившая двоих в одно целое — теперь Мона понимала, как работает обряд Нуру-чаади.

Она резко вскочила на ноги и оттолкнула руки Акаари.

— Я не могу!

— Знать это. Ты уже бежать, теперь снова, — вздохнул тот. — Ты никогда не быть настоящей нуру.

Акаари отпустил ее, отодвигаясь и всем видом показывая, что Монп может уйти прямо сейчас и ничто ее здесь не держит. Сердце кольнуло сожалением, Монп отвернулась, чувствуя, как на глазах выступают горячие слезы. Что с ней? Почему это вдруг так больно? Этот чертов воин сделал из нее послушную рабыню, готовую подставить тело тут же, как его рука коснется чувствительной кожи. Он ведь мог просто ее отпустить, но вместо этого заклеймил, как одного из своих новых мулов! Несправедливо! Мона уже открыла было рот, чтобы накричать на Акаари, которого больше совсем не боялась, потому что не стоит бояться малодушия, но вдруг жуткая догадка осенила ее, и он осеклась.

— Ты сделал это со мной, потому что иначе тебя бы казнили?

— Да, — кивнул тот. — Сенуш мертвый. Я вернуться либо с Сенуш, либо со своей нуру.

— Ты убил из-за меня сородича…

— Сенуш брать тебя как хайям — трофей. Нельзя. Ты сильная, ты не должна быть мертвая после ночи с Сенуш.

Акаари поднялся и шагнул к Моне, обхватывая ее за дрожащие — но не от страха — плечи. Вот настолько она ценна? Просто так, не давая ничего взамен? Не называясь первой красавицей города, не обладая завидным богатством?

Никогда еще Моне не приходилось становиться чьим-то преткновением. Акаари спас ее. Все это время Акаари был заботлив и нежен, насколько позволяла его природа. И теперь, когда Мона отдала долг за свое спасение, дождавшись Акаари, тот готов был ее отпустить… потому что знал, что человек не останется с ним по собственной воле. Потому что Мона уже сбегала, и Акаари искал ее целых две луны, но вернулся ни с чем. Он вернулся, думая, что возвращается на казнь — без своего соплеменника и без нареченной, ради которой его убил. Акаари уже отпустил Мону, уже пожертвовал собой ради ее свободы, даже если все это время Мона ждала его, Акаари не мог этого знать. Или мог?

Мона заглянула в кристальные глаза, протянула руку и провела пальцами по огрубевшей коже, покрытой ссадинами. Акаари поморщился, но положил сверху свою ладонь, заставляя Мону задержаться и погладить его еще. Мона повела рукой ниже, дотронулась до шеи, где отчетливо билась жилка, положила свою ладонь на плечо Акаари и придвинулась теснее, чувствуя, как мощное естество прижимается к ее бедру. И Мона решилась: что ее ждет там, в неизвестности? Выживание в чужом городе, где она никого не знает, новая гильдия воров, новые штрафы и долги? Все ее нехитрое имущество утонуло вместе с кораблем, а то, что сумели найти расальи, осталось при них. Судьба же взамен подарила ей новое племя и спутника, который был готов отдать жизнь за ее свободу. Она желала новой жизни, но не уточнила у судьбы, какой именно та будет. Оставалось лишь принять это в надежде, что судьба знает лучше, что ей нужно.

И, глядя в эти прозрачные, но на сей раз будто бы родные глаза, Мона твердо решила, что останется. Хотела объявить об этом Акаари, но слова вдруг застряли в горле.

— Ты мой чаади, — едва слышно прошептала она.

Больше ничего говорить не требовалось. Сильные руки подхватили ее под бедра и прижали к широкой груди, так, что Мона в полной мере ощутила, как за ней бьется живое, а не каменное сердце. Быстро-быстро, словно Акаари куда-то бежал. Но он сделал всего пару шагов до лежака и осел на жесткую постель с Моной на руках. Она почувствовала, что несмотря на измождение, бодрость у Акаари осталась не только в сердце, но и ниже, там, где в бедра упиралось большое, твердое и горячее. Мона поерзала, наслаждаясь видом того, как у Акаари вмиг раздуваются ноздри и мутнеет взгляд.

— Ты устал с дороги и ты ранен, — сказала она. — Я все сама сделаю.

Пускай она не умела обращаться с мужским органом, природу не обманешь — ее руки будто сами знали, что и как делать. Законы любви писались одинаковые, и работали они одинаково, несмотря на разницу рас и культур. Для начала требовалось вытащить орган, освободить из тесного плена. Мона сползла на пол и разместилась поудобнее у Акаари между ног, а затем залезла рукой за пояс его штанов и ухватилась за толстый ствол. Трогать это было непривычно, но она сама его желала, орган был теплый, даже горячий, и какой-то сочный, будто спелый фрукт. Акаари застонал, подаваясь вперед, огладил широкой ладонью затылок Моны и прошептал что-то на своем языке.

В прошлый раз все происходило почти без ее участия, так что она толком даже не разглядела, что в нее вставляли, и почти никогда, дожидаясь, пока мужчины, которых она обкрадывала, разденутся, на их чресла не глядела, а просто ждала, пока на них подействует снотворное. Но теперь… Она внимательно разглядывала крупный, с небольшой по сравнению со стволом головкой, темный от прилившей крови член. Трогала его, гладила пальцами, надавливая вниз и отпуская, так, что тот пружинил обратно к животу, и думала, как бы подступиться.

— Ка ирай дир, нуру… — низко прохрипел Акаари над ее головой. — Мучить меня.

Мона ничего не ответила — словами, но рот все же применила, слегка касаясь губами блестящего члена, пока не вобрала в рот всю головку, задерживаясь ненадолго, а затем позволила ему протолкнуться дальше по горлу. Впрочем, слишком глубоко взять не получилось — внезапные спазмы сковали горло, и Мона с кашлем высвободила член изо рта, теперь целиком покрытый ее слюной. Этот опыт был странным, но ей все еще хотелось большего.

Акаари затуманенным взглядом глядел, как Мона раздевается и усаживается сверху. Теперь это оказалось сделать просто, потому что меж ее ног уже все горело желанием и без мази. Но Мона все равно потянулась к заплечной сумке Акаари, брошенной у лежака, и достала оттуда его походную мазь. Зачерпнула пальцами немного и намазала воину лоб, порванное ухо, скулы и все те места, где увидела ссадины. Потом зачерпнула еще и потянулась рукой за спину — к своему нутру. Там еще не было ссадин, но желание Акаари было слишком сильным, и она это чувствовала, а потому Мона надеялась, что если ссадины вдруг появятся, то благодаря лечебной мази тут же заживут. Когда она наконец стала плавно опускаться на стоящий колом фаллос, из тела ушло все напряжение, и она обмякла, теряя последний рассудок и страхи, что еще сидели внутри. Теперь нутро заполнил Акаари, и это было… великолепно. Его сильные руки обхватили Мону поперек талии, а потом расальи поднялся на ноги, держа ее на весу, и стал двигаться сам — медленно, потом все быстрее и быстрее, пока эти движения не превратились в дикий, почти первобытный танец.

Мона цеплялся за его плечи, кусала за шею, искала ртом его губы и тот самый, особый вкус поцелуев с капелькой крови из свежих ссадин. В палатке пахло сладко и терпко — от мази, пота и соития. Внизу живота у Моны все налилось нестерпимым жаром, но она не трогала себя до последнего, желая кончить вместе со своим чаади.

— Еще, еще, сильнее, прошу… О, да, да! — глухо выдыхала Мона на каждый новый удар бедер о бедра.

Но Акаари вдруг замер. Только его могучая грудь тяжело поднималась и опускалась вместе с распластанной на ней Моной, внутри которой в такт пульсировал горячий член воина.

— Нет. Нельзя сильно. Акаари — не Синуш.

Мона почувствовала, как они вдвоем опускаются, как ее аккуратно кладут на спину и снова медленно наполняют собой. Она прогнулась и застонала, когда Акаари свободной рукой коснулся ее центра удовольствия, нежно массируя там пальцем, и стал двигаться — медленно, неспешно. Оставалось лишь гадать, каких усилий ему стоит сдерживать свое буйство. Они кончили вместе, Акаари держал ровный ритм, не сбиваясь на короткие и частые удары, а продолжая эту неспешную пытку стратью, и это было настолько опустошающе, что Мона едва не потеряла сознание от накала.

— Выдоил меня, как свою козу! — пробормотала она заплетающимся языком.

— Нуру не коза, — возразил Акаари. — Расальи не брать коз как брать нуру!

— Я поняла, поняла, — хмыкнула Мона.

— Нуру моя часть, я часть нуру. Все мое — твое, — добавил Акаари, и Мона улыбнулась: было бы что делить, палатку, солому да козу. Но отчего-то на душе стало тепло. Ей показалось, что попроси она теперь что угодно, и Акаари исполнит это. чего бы ему оно ни стоило.

Ее непослушные волосы, что рассыпались в процессе их интимного танца, налипли на мокрый лоб и щеки, лицо горело, тело ныло от приятной истомы, а живот холодило остывающее семя.

— Теперь мы должны вымыться, — решительно объявила она. — Я нашла одно местечко на реке, где нас никто не потревожит.

Акаари вдруг нахмурился и посмотрел на Мону, серьезный и чужой, как в самую первую встречу:

— Ты правда оставаться…

Но прежде чем получить ответ, приник к ее губам в благодарном поцелуе, от которого у Моны едва не остановилось сердце. Мягкие, умелые губы и широкий язык ласкали ее так нежно, словно это был не огромный воин расальи, а сладкий молочный десерт из лучших таверн Южной Империи. Что-то происходило с ними, очевидно, то самое слияние, что раньше описывал Инай.

И стоило вспомнить этого светловолосого проныру, как тот уже заглядывал в их палатку с любопытным и хитрым лицом:

— Видимо, побег отменяется? — хохотнул он, ничуть не стесняясь почти оголенных тел.

— Хорошая нуру. Громкая, сильная, как расальи. Акаари будет иметь большие победы, — прозвучал из-за его спины бархатный голос главной. — Идем, Инай. Мне тоже нужны большие победы.

Мона улыбнулась, чувствуя, как ее клонит в сон — нужно было скорее идти мыться, пока она совсем не превратилась в лужицу сахарной воды. Она пошевелилась, но Акаари, который успел засопеть, лежа на ней сверху, так и не двинулся с места. Пришлось Моне ждать, пока его чаади наберется сил. Кто знает, чем может закончиться их совместное купание…

— Но у меня слишком мал для таких больших побед! — послышалось в отдалении.

— Баа-ка, я любить всё малое… Кроме побед.