Сын продюсера

Человеческая челюсть — штука невероятно сложная.

Вот уже третий час я смотрела на рисунок в учебнике и пыталась запомнить, где проходит нижний луночковый нерв, а где — подбородочное отверстие. Глаза слипались, строчки плыли, а в голове вместо анатомических терминов крутилась дурацкая песенка из рекламы жвачки.

— Вика! — Катя влетела в комнату, как ураган, с пакетом чипсов в одной руке и телефоном в другой. — Ты ещё жива?

— Уже нет, — простонала я, не поднимая головы от учебника. — Я труп. Анатомия меня убила.

Катя плюхнулась на свою кровать напротив, и старые пружины жалобно скрипнули. Наша комната в общаге была крошечной — две кровати, два стола, два шкафа и столько косметики, что она периодически захватывала новые территории. Сейчас, например, на моём столе среди конспектов валялась Катина тушь, а на подоконнике сушились её колготки в горошек.

— Слушай, — Катя разорвала упаковку чипсов и закинула в рот сразу три, — я тут подумала...

— Опасно.

— ...мы молоды, красивы, у нас вся жизнь впереди, а мы сидим в этой дыре в пятницу вечером! Это преступление против молодости!

Я наконец подняла голову и посмотрела на неё. Катя была хороша даже с набитым ртом: рыжие кудри торчат во все стороны, веснушки россыпью на носу, глаза горят. Она всегда горела. Жила на полную катушку, влюблялась раз в неделю, училась через пень-колоду, но каким-то чудом ещё не вылетела.

— У меня экзамен в понедельник, — напомнила я. — Если я не сдам анатомию, моя карьера стоматолога закончится, не успев начаться. Я буду лечить зубы в подворотне или пойду в дворники.

— Будешь дворником с медицинским образованием, — хмыкнула Катя. — Престижно.

Я закатила глаза и вернулась к учебнику.

Катя не унималась. Она вскочила с кровати, подошла к зеркалу и начала рассматривать себя, критически щурясь.

— Смотри, — сказала она, поворачиваясь то одним боком, то другим, — если я прямо сейчас не выйду в люди, моя красота увянет, не успев расцвести. Я чувствую, как морщины наступают.

— Тебе двадцать два.

— Вот именно! Самый расцвет! А я сижу в общаге и смотрю, как ты учишь про какие-то нервы в челюсти. Кстати, — она резко развернулась, — а сколько там нервов вообще? Больно же, наверное, зуб лечить?

— Если хороший врач — не больно.

— А ты будешь хорошим?

Я задумалась. Хорошим ли? Я приехала в Москву три года назад из маленького городка, где все друг друга знают, где центральная улица заканчивается через десять минут ходьбы, а главное развлечение — дискотека в ДК по выходным. Мама плакала, когда провожала на поезд. «Доченька, может, не надо? В Москве люди как волки, съедят тебя и не подавятся». Я тогда смеялась, а сейчас иногда думаю — может, и правда съедят?

Но обратного пути нет. Я должна выучиться, стать врачом, зарабатывать деньги и отправить маму на море. Она всю жизнь проработала в школе и ни разу не видела моря.

— Буду хорошим, — твёрдо сказала я. — Таким, что пациенты будут бояться не меня, а свои больные зубы.

— О, философия! — Катя хлопнула в ладоши. — Ладно, с твоими зубами всё ясно. А теперь про мои хотелки. Хочу тусовку. Хочу музыку. Хочу, чтобы на меня смотрели мужчины и падали к ногам.

— К ногам — это вряд ли, — усмехнулась я. — Максимум — предложат выпить.

— И это тоже хорошо! — Катя подпрыгнула и упала на мою кровать, едва не сбросив учебник. — Ви-и-ика, ну пожалуйста! Пошли в караоке! Там сегодня пятница, будет Дима с классной музыкой, я видела в инсте. Пошли!

— Я не выучила...

— Ты никогда не выучишь! Там сто страниц! Ты глаза сломаешь, а нерв этот никуда не денется!

Она была права. Я смотрела на один и тот же рисунок уже полтора часа, а в голове — пустота. Нижний челюстной канал оказался крепче моей памяти.

— Ну Ви-и-ика, — Катя включила режим щенячьих глаз. У неё это получалось виртуозно. — Спой для меня. Ты же поёшь как богиня. Я хочу тобой гордиться. Хочу, чтобы все вокруг завидовали, что я дружу с такой талантливой девушкой.

— Ты просто хочешь, чтобы я тебя прикрывала, пока ты будешь флиртовать с Димой.

— И это тоже! — ни капли не смутилась Катя. — Но в основном я за искусство.

Я вздохнула. Спорить с Катей, когда она в режиме «хочу», было бесполезно. Легче согласиться, чем объяснять, почему нет.

— Ладно, — сдалась я. — Но только если ты заткнёшься и дашь мне дочитать до конца главу.

— Ура! — Катя чмокнула меня в щёку и умчалась в душ, оставив после себя облако чипсовой крошки и запах духов.

Я посмотрела на учебник. Нижний челюстной нерв, я ещё вернусь. Ты от меня не убежишь.

---

Через час мы стояли перед зеркалом в коридоре общежития. Зеркало было мутным, в трещинах, но другого у нас не было.

— Платье давай моё, — командовала Катя, роясь в своём шкафу. — У тебя всё слишком... скромное.

— Моя одежда называется «классической».

— Твоя одежда называется «бабушка одобряет». Держи.

Она кинула мне чёрное платье чуть выше колена, с открытыми плечами. Я поймала его и с сомнением осмотрела.

— Кать, я в это не влезу. У меня грудь больше.

— Влезешь! Я же худее, вообще-то!

— Ты наглая, а не худая.

Мы рассмеялись. Катина наглость действительно занимала отдельное место в нашем тандеме. Когда мы только познакомились на первом курсе, я думала, что мы слишком разные и дружбы не выйдет. Она — громкая, яркая, вечно в центре внимания. Я — тихая, домашняя, привыкшая быть в тени. Но как-то срослось. Наверное, потому что за всей её шумностью скрывалось доброе сердце. И она единственная, кто не считала меня «провинциальной дурочкой».

Платье и правда село почти идеально. Я покрутилась перед зеркалом.

— Ну как?

Катя окинула меня профессиональным взглядом.

— Волосы распусти. И губы ярче сделай. У тебя глаза голубые, это надо подчёркивать. Мужики любят, когда глаза как озёра.

— Я не для мужиков иду.

— А для кого? Для анатомии? Расслабься, Вика. Мы идём отдыхать.

Через двадцать минут мы вылетели из общаги, хлопнув дверью так, что из соседней комнаты высунулась злая Людка и крикнула вслед: «Сколько можно! Люди спят!»

— Люди спят в девять вечера только в домах престарелых! — крикнула в ответ Катя, и мы побежали вниз по лестнице, смеясь как ненормальные.

---

Караоке-бар «Фа-Соль» находился в десяти минутах метро от нашей общаги. Место не пафосное, но уютное: приглушённый свет, красные диваны, на стенах старые пластинки и чёрно-белые фото Высоцкого, Цоя, Майкла Джексона. Пахнет попкорном и чем-то сладким — здесь делают отличные молочные коктейли.

Мы вошли под звуки чьего-то отчаянного, но фальшивого исполнения «Владимирского централа». За стойкой бармен Игорь — высокий лысый парень с татуировкой на всю руку — помахал нам рукой.

— Девочки, заждались! Ваш столик заняли, но я вам места нашёл.

— Игорёша, ты золото! — Катя послала ему воздушный поцелуй.

Мы устроились у окна. Стекло было холодным, на улице моросил дождь, по стеклу стекали капли, и фонари расплывались жёлтыми пятнами.

— Димка сегодня работает? — Катя уже стреляла глазами по сторонам.

— Ага, — кивнул Игорь. — Второй выход, через пару песен.

Катя довольно потёрла руки. Дима был ведущим — молодой парень с обаятельной улыбкой и голосом, от которого у Кати подкашивались колени. Она сохла по нему уже месяца два, но дальше флирта у них не заходило. Дима был то ли слишком занят, то ли слишком умён, чтобы связываться с Катей.

Я заказала себе апельсиновый сок, Катя — коктейль с зонтиком.

— Ты пить собралась? — удивилась я.

— Расслабляться! — поправила Катя. — А то сидишь как сова учебная, даже не знаешь, какие коктейли бывают.

— Я знаю, какие бывают. Они бывают дорогие и вредные.

— Ты зануда.

— Я стоматолог. Мы обязаны быть занудами, чтобы пациенты не боялись.

На сцене закончился «Владимирский централ», и под аплодисменты пьяной компании со сцены спустился мужик в майке-алкоголичке. Вышел Дима — улыбчивый, в джинсах и простой футболке, с микрофоном в руке.

— Вечер продолжается, друзья! Кто следующий покорять сцену?

Катя тут же замахала рукой, привлекая его внимание. Дима заметил, улыбнулся шире и подмигнул. Катя аж засветилась вся.

— Он мне подмигнул! Ты видела?

— Видела. Осторожнее, а то растаешь.

— Пусть!

Я улыбнулась и отвернулась к окну. За стеклом мелькали прохожие, спешили по своим делам, прятались под зонтами. Москва никогда не спит, Москва всегда куда-то бежит. Иногда мне казалось, что я так и останусь стоять на месте, глядя на этот вечный бег.

— О, а вот и наш сталкер, — хмыкнула Катя.

Я обернулась. К нашему столику направлялся Денис.

Денис был классическим «мажорчиком»: дорогие кроссовки, джинсы с завышенной талией, золотая цепь поверх футболки (да, серьёзно, цепь) и уверенность, что он здесь главный. Он ошивался в «Фа-Соли» уже месяца два и всё это время пытался ко мне подкатить.

— Вика! — расплылся он в улыбке, подходя. — Какая встреча! А я думаю, кто это тут сидит, сияет, как звёздочка?

— Денис, здесь темно, — ровно ответила я. — Ты меня вообще не мог увидеть от входа.

— Ну почему сразу не мог? Я сердцем почувствовал! — он плюхнулся на свободный стул рядом с Катей, но смотрел на меня. — Чего сидите? Почему не поёте?

— Только пришли, — Катя включила режим «обаяние». — А ты что сегодня такой красивый?

— Я всегда красивый, — Денис самодовольно огладил цепь. — Вика, ну когда ты уже согласишься со мной в нормальное место сходить? Не в эту дыру, а в ресторан? Я знаю одно место, там такие виды...

— Я учусь, Денис. Мне экзамен сдавать.

— Так сдашь! Ты же умная.

— Спасибо за комплимент, но умные люди обычно учатся, а не ходят по ресторанам.

Катя фыркнула в коктейль. Денис слегка скис, но не сдавался.

— Слушай, ну что ты как недотрога? Я же нормально предлагаю. Познакомиться, пообщаться. Что тут такого?

— Всё нормально. Просто я занята.

— А когда освободишься?

— Никогда.

Катя уже откровенно ржала, уткнувшись в трубочку. Денис переводил взгляд с меня на неё и обратно, явно не понимая, как реагировать. С одной стороны, я его отшивала максимально жёстко, с другой — Катя заливалась смехом и смотрела на него вполне призывно.

— Ладно, — он решил сменить тактику. — А спой для меня? Я слышал, как ты поёшь. У тебя талант. Спой, а я закажу тебе самый дорогой коктейль.

— Я не пью.

— Ну сок!

— Денис, — я посмотрела ему прямо в глаза, — я пришла сюда отдыхать с подругой. Если я захочу петь, я спою. Но не для тебя. Для всех.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, но он быстро спрятал это под маской напускной бравады.

— Ну как знаешь. А ты? — он повернулся к Кате. — Ты пьёшь? Ты поёшь?

— Я пью и пою, — Катя кокетливо накрутила локон на палец. — И вообще я очень разносторонняя.

— Это я уже заметил.

Они начали перебрасываться фразами, и я с облегчением выдохнула. Катя явно была не против, чтобы Денис переключился на неё. Мне же было всё равно. Денис был из тех мужчин, которые видят в девушке не человека, а цель. «Добиться, завоевать, получить». И меня такие всегда настораживали.

Тем временем Дима объявил свободный микрофон. Несколько человек вышли спеть — кто-то смешно, кто-то ужасно, кто-то неплохо. Я сидела, пила сок и краем уха слушала Катин трёп с Денисом.

— Вика, — вдруг позвал меня Дима со сцены. Я подняла голову. — Выходи, разгони тоску. А то народ заскучал.

Катя тут же оживилась:

— Давай, Вика! Покажи им!

— Я не готова, — замахала я руками.

— Ты всегда не готова! Иди!

Денис с интересом уставился на меня.

— Давай, — сказал он. — Посмотрим, что ты умеешь.

Это «посмотрим, что ты умеешь» прозвучало как-то снисходительно, и во мне вдруг включилось что-то упрямое. Я встала.

— Ладно.

Подошла к сцене, взяла микрофон. Дима шепнул:

— Что поёшь?

— «Искала», — сказала я. — Земфира.

Дима кивнул, и через секунду полились первые аккорды.

Я закрыла глаза.

Эта песня была про меня. Про то, как ищешь что-то, не знаешь что, мечешься, не находишь, снова ищешь. Про то, что внутри пожар, а снаружи ты спокойна. Про то, что все вокруг чего-то хотят от тебя, а ты сама не знаешь, чего хочешь.

Я запела.

Я не смотрела в зал. Я вообще забыла, где нахожусь. Был только голос, только музыка, только слова, которые лились изнутри. Я чувствовала, как дрожит где-то в груди, как резонируют связки, как звук заполняет пространство. Это было лучшее, что я умела в жизни. Единственное, что получалось само собой, без усилий, без зубрёжки, без нервов.

Когда песня закончилась, я открыла глаза.

В зале было тихо.

Секунда, две — и потом грохнули аплодисменты. Кто-то свистнул, кто-то закричал «Браво!». Дима смотрел на меня с открытым ртом. Игорь за барной стойкой аплодировал громче всех.

Я перевела взгляд на наш столик. Катя сияла и хлопала. А Денис... у него была отвисшая челюсть. Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. И в этом взгляде не было снисходительности. Там было что-то другое. Жадное.

Я быстро спустилась со сцены, чувствуя, как горят щёки. Ко мне тут же подскочили двое мужчин — один с бокалом, другой с предложением познакомиться. Я вежливо кивнула, сказала «спасибо, нет» и просочилась обратно к столику.

— Вика! — Катя повисла у меня на шее. — Ты божественна! Ты гений! Ты...

— Всё нормально, — перебила я, чувствуя неловкость. — Я петь пошла.

— Нормально? Ты сделала этот вечер! — Катя сияла.

Денис поднялся, глядя на меня всё с тем же странным выражением.

— Вика, — сказал он как-то по-новому, мягче, что ли. — Я даже не знал, что ты так можешь. Это... это невероятно.

— Спасибо, — кивнула я и села на место, давая понять, что разговор окончен.

Но Денис не уходил. Он стоял и смотрел на меня, и от этого взгляда мне становилось не по себе. Слишком пристально. Слишком... собственнически.

— Слушай, — начал он снова, — может, всё-таки сходим куда-нибудь? Я серьёзно. Ты талантливая, красивая, я таких не встречал.

— Денис, — я подняла на него глаза, — иди уже к Кате. Она скучает.

Катя, услышав своё имя, тут же встряла:

— Да, Денис, иди ко мне. Я тоже талантливая. Я, например, умею делать коктейли дома. Из всего, что найдётся.

Он переводил взгляд с меня на неё и обратно. Видимо, внутри у него боролись два желания: продолжить осаду моей крепости или всё-таки расслабиться с той, кто не сопротивляется.

— Ладно, — наконец решил он и сел рядом с Катей. — Рассказывай, что ты умеешь.

— О, это долгая история...

Я отключилась от их трепа и снова уставилась в окно. Дождь усилился. Капли бежали по стеклу, обгоняя друг друга. За ними, размытые, плыли огни города.

Через полчаса Катя с Денисом уже вовсю ворковали. Она смеялась его шуткам, он кормил её оливками из своей тарелки. Мне было всё равно. Я допила сок и потянулась.

— Кать, я пойду, наверное. Завтра учить надо.

— Уже? — она посмотрела на меня удивлённо. — Рано же ещё.

— Мне завтра вставать в восемь. Оставайся, если хочешь. Я доберусь.

— Я провожу! — тут же вскочил Денис.

— Не надо, — отрезала я.

— Да ладно тебе, дождь на улице, — он кивнул на окно. — Я на машине. Довезу за пять минут.

— Я на метро. Мне не сложно.

— Вика, — Катя посмотрела на меня с лёгким укором, — ну чего ты ломаешься? Довезёт и всё. Безопаснее же.

Я вздохнула. Спорить не хотелось. Да и правда — дождь, холодно, а ехать всего две остановки.

— Ладно, — сдалась я. — Только быстро.

Денис просиял, как начищенный пятак.

Мы вышли на улицу. Дождь хлестал по лужам, ветер бросал в лицо холодные капли. Денис накинул мне на плечи свою куртку — я хотела отказаться, но он уже открывал дверь своей чёрной «Тойоты». Машина была дорогой, чистой, пахло в ней кожей и освежителем с запахом ванили.

— Садись, — кивнул он.

Я села на заднее сиденье. Он удивлённо обернулся.

— Ты чего сзади? Садись спереди.

— Мне и здесь нормально.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Всю дорогу молчал, только поглядывал в зеркало заднего вида. Я смотрела в окно, на мокрые улицы, на редких прохожих, на светофоры, сменяющие цвета.

У общаги он остановился, вышел, открыл мне дверь.

— Спасибо, — кивнула я, возвращая куртку.

— Вика, — окликнул он, когда я уже направилась ко входу.

Я обернулась.

— Я серьёзно. Ты не такая, как все. Я это понял.

— Спокойной ночи, Денис.

Я зашла в подъезд, не оборачиваясь. В лифте поднималась и думала: почему люди так устроены? Чем меньше обращаешь внимания, тем сильнее они хотят. Или дело не во мне, а в том, что я просто другая? Не такая, как те, кто вешается на шею при виде тачки?

В комнате было тихо. Я разделась, умылась, надела пижаму. Села за стол, открыла учебник. Нижний челюстной нерв смотрел на меня с картинки, как будто спрашивал: «Ну что, сходила? Отдохнула?»

Я улыбнулась и закрыла книгу.

— Завтра, — сказала я нерву. — Сегодня я уже спела.

За окном шумел дождь. Где-то в городе Катя пила коктейль и строила глазки Денису. Где-то в других квартирах люди смотрели телевизор, ссорились, мирились, любили, ненавидели. А я сидела в своей маленькой комнате, в огромном городе, и думала: а что будет завтра?

Я ещё не знала, что завтра Катя покажет мне пост о кастинге. И что моя жизнь начнёт меняться.

Но это будет завтра.

А пока — дождь, тишина и нижний челюстной нерв, который подождёт до утра.

Утро субботы началось с того, что кто-то рухнул на мою кровать.

— А-а-а, — застонала я, пытаясь отодвинуться от тяжелого тела, которое пахло духами и вчерашним коктейлем. — Катя, ты чего?

— Вика-а-а, — простонала она в подушку. — Я умираю.

— Так иди умри в своей кровати.

— Не могу. Моя кровать слишком далеко.

Я приоткрыла один глаз. Катя лежала поперёк меня, раскинув руки и ноги, с остатками макияжа на лице и диким выражением счастья пополам с похмельем.

— Ты когда вернулась? — спросила я, пытаясь высвободить ногу из-под её коленки.

— Не помню. Кажется, в три. Или в четыре. Или вообще не возвращалась, а это сон.

— Если бы это был сон, ты бы не пахла так, будто выкупалась в коктейльной карте.

Катя засмеялась и тут же застонала:

— Не смеши, голова трещит.

— Сама виновата. Я же говорила — не пей много.

— Ты вообще ничего не говорила. Ты уехала и бросила меня с этим Денисом.

— Ты сама хотела с ним остаться.

— Хотела, — Катя вдруг улыбнулась, несмотря на головную боль. — Знаешь, а он ничего. Когда перестаёт строить из себя мачо. Мы потом ещё в другой бар поехали. Он рассказывал про свой бизнес.

— Какой бизнес? Он же вроде нигде не работает?

— Ну, бизнес — это громко сказано. Помогает папе в автосалоне. Но тачка у него крутая, да. И он умеет слушать. Представляешь?

— Чудо из чудес.

— Не язви. Я, между прочим, о тебе с ним говорила.

Я напряглась:

— Что именно?

— Ну, какая ты талантливая, какая скромная, как тебе надо в люди выбиваться. И он согласился! Сказал, что у тебя потенциал.

— Кать, — я села на кровати и посмотрела на неё строго, — пожалуйста, не надо меня никому продавать. Даже из лучших побуждений.

— Никому я тебя не продаю! — Катя обиженно надула губы. — Просто хочу, чтобы ты поверила в себя. Ты же правда круто поёшь. А сидишь здесь, в общаге, с учебниками. Тебе надо на сцену.

— На какую сцену? Я стоматолог. Зубы лечить буду.

— Зубы лечить можно и в перерывах между концертами. Кстати! — Катя вдруг резво вскочила, забыв про головную боль, и заметалась по комнате в поисках телефона. — Где он? Где?

— Что?

— Телефон! Я вчера видела пост!

— Ты сейчас лопнешь от переизбытка энтузиазма.

— Ага, щас! — она наконец нашла телефон под подушкой и принялась яростно листать ленту. — Вот! Смотри!

Я взяла телефон. На экране была яркая картинка с микрофоном и надписью: «КАСТИНГ! Продюсерский центр Андрея Громова ищет молодые таланты. Приди и стань звездой!»

— И? — я вернула телефон. — И что?

— Как что? — Катя выпучила глаза. — Ты вообще знаешь, кто такой Андрей Громов?

— Понятия не имею.

— Это ж легенда! Он раскрутил кучу звёзд! «Звёздный улов», группа «Витамин», помнишь, у них хит был лет пять назад? И ещё он делал проект «Громкие имена» на Первом! Ну!

— Я не все смотрю. Я из деревни, забыла? У нас там другие развлечения — кто больше самогона привёз да чья коза убежала.

— Вика! — Катя схватила меня за плечи и принялась трясти. — Проснись! Это твой шанс! Ты должна пойти!

— Куда пойти? Туда, где тысяча таких же, как я, будут петь, а потом им скажут «спасибо, следующий»? Нет, спасибо.

— Но ты же талантливая!

— Мало ли кто талантливый. Там нужны другие. Вон, — я кивнула на телефон, где на фото были девушки в откровенных нарядах, — видишь? Им нужны сиськи и попы, а не голос. Я не такая.

— Ты лучше! — Катя упёрла руки в бока. — Слушай, я знаю, что говорю. У меня нюх на такие вещи. Ты должна попробовать. Просто попробовать. Ради интереса. Что ты теряешь?

— Время. Деньги на дорогу. Самоуважение, когда меня пошлют.

— Не пошлют! — Катя была непробиваема. — Сегодня последний день подачи заявок. Прослушивания в три часа. Мы успеваем!

— Мы?

— Ну я же не отпущу тебя одну! Я буду морально поддерживать. И фоткать. И пальцы показывать конкуренткам.

Я посмотрела на неё. Катя стояла с растрёпанными волосами, размазанной тушью и горящими глазами. В таком виде она была похожа на сумасшедшую фею-крёстную из дешёвого фильма.

— Кать, у меня даже одеть нечего.

— У меня есть! — она метнулась к шкафу. — Я тебя сделаю такой красивой, что они обалдеют!

— А экзамен? Я же в понедельник сдаю.

— Ты и так всё сдашь, ты умная. А кастинг бывает раз в жизни!

Я вздохнула. Спорить с Катей, когда она в режиме «танк», было бесполезно. Легче согласиться и отделаться, чем объяснять, почему нет.

— Ладно, — сдалась я. — Но если там надо будет раздеваться или петь что-то пошлое — я ухожу сразу.

— Договорились! — Катя чмокнула меня в щёку. — А теперь в душ! Через час выходим!

---

Через час — это мы, конечно, погорячились.

Через час я только вылезла из душа. Катя тем временем разложила на обеих кроватях всю свою одежду, косметику и даже какие-то бигуди, которые я у неё никогда не видела.

— Садись, — скомандовала она, указывая на табуретку перед зеркалом. — Будем творить красоту.

— Я сама могу накраситься.

— Можешь, но сделаешь скучно. Доверься профессионалу.

— Ты учишься на стоматолога, как и я.

— Стоматология — это работа. А макияж — призвание.

Я села и покорно закрыла глаза. Катя принялась водить кисточками по моему лицу, что-то напевая и периодически отстраняясь, чтобы оценить результат.

— Знаешь, — говорила она, — у тебя идеальная кожа. Прям белая, чистая. Ангел, а не человек. Только взгляд надо сделать поглубже. Чтобы они там утонули, продюсеры эти.

— Я не хочу, чтобы они тонули. Я хочу, чтобы они оценили голос.

— Голос у тебя никуда не денется. А вот произвести впечатление надо сразу. Доверься мне, я знаю эти кастинги как свои пять пальцев.

Через полчаса она отстранилась и довольно хмыкнула:

— Готово. Смотри.

Я открыла глаза и посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела... я, но какая-то другая. Более яркая, более... заметная, что ли. Глаза действительно казались глубже, губы — сочнее, скулы — острее.

— Красиво, — признала я. — Но слишком ярко для меня.

— Для кастинга в самый раз. А теперь платье!

Катя порылась в ворохе одежды и извлекла светло-голубое платье чуть выше колена, с открытыми плечами и лёгкой струящейся юбкой.

— Примерь.

Я надела. Платье село идеально, будто на меня шили. Лёгкое, воздушное, оно делало меня похожей на ту самую «фею», о которой говорила Катя.

— Глаза у тебя голубые, платье голубое, волосы светлые, — Катя довольно потирала руки. — Они обосрутся от такой красоты. Прости за мой французский.

— Кать, это слишком.

— Это в самый раз. Обувь!

Тут были туфли. Тоже Катины, на невысоком каблуке, но изящные. Я влезла — подошли.

— Готова? — Катя стояла передо мной, уперев руки в бока, и смотрела как художник на законченную картину.

— Не знаю, — честно сказала я. — Мне страшно.

— Это нормально. Страшно всем. Но тот, кто переступает через страх, потом собирает цветы славы. Или деньги. Или мужиков. В общем, что-то собирает. Пошли!

---

Мы вылетели из общаги как две ракеты. До метро бежали, потому что времени оставалось впритык. Катя тащила меня за руку и кричала: «Быстрее! Мы успеваем!»

В метро на нас оглядывались. Я чувствовала себя неловко — слишком нарядная для подземки, слишком заметная. Катя, наоборот, ловила кайф:

— Смотри, как они пялятся! У тебя уже есть фанаты!

— Это они на тебя пялятся. На твою юбку.

— А вот и нет! Ты сегодня звезда.

Мы вышли на нужной станции и почти бегом добежали до высотного здания из стекла и бетона. Телецентр. Огромный, холодный, пахнущий деньгами и важностью. У входа толпились девушки — такие же, как я, наверное, но совсем другие.

Они были яркими. Очень яркими. Некоторые в таких коротких юбках, что я удивилась, как их вообще пропустила охрана. Другие — в обтягивающих платьях, с накачанными губами и взглядами, которые говорили: «Я здесь главная, подвиньтесь». Третьи нервно листали телефоны и бормотали тексты песен.

— Ого, — выдохнула Катя. — Конкуренция.

— Я говорила, — прошептала я. — Давай уйдём, пока не поздно.

— Стоять! — Катя вцепилась мне в локоть. — Ты лучше всех. Просто запомни это. Ты лучше всех.

Мы встали в очередь. Впереди нас стояла блондинка с такими губами, что они, кажется, жили своей жизнью. Она обернулась, окинула меня презрительным взглядом и хмыкнула:

— Тоже на кастинг?

— Да, — кивнула я.

— Милое платье. Прямо как для школьного выпускного.

Катя дёрнулась было ответить, но я сжала её руку:

— Не надо.

Блондинка отвернулась, что-то сказала своей подружке, и они захихикали. У меня упало сердце. Я здесь чужая. Я всегда буду чужой в этом городе, в этом мире, среди этих людей с их пластиковыми улыбками и острыми языками.

— Вика, — Катя заглянула мне в глаза, — не слушай их. У них внутри пустота, поэтому они нападают. А у тебя внутри голос. Помни об этом.

Я кивнула, хотя верилось с трудом.

Очередь двигалась медленно. Девушки заходили в дверь с табличкой «Студия 5», и через несколько минут выходили — кто с сияющими глазами, кто с опущенными плечами, кто со слезами. Я смотрела на них и чувствовала, как страх сжимает внутренности холодными пальцами.

— Виктория? — высунулась девушка с планшетом. — Проходите.

— Я с ней! — встрепенулась Катя.

— Только участницы.

— Я буду ждать здесь! — Катя сжала мою руку. — Ты справишься. Ты лучшая. Помни!

Я кивнула и шагнула за дверь.

---

Внутри студия оказалась огромной. Полутёмный зал, впереди длинный стол, за которым сидели люди. Софиты били в глаза, и я не сразу разглядела их лица. Где-то сбоку стояла камера, оператор лениво жевал бутерброд.

— Подойдите ближе, — раздался мужской голос.

Я сделала несколько шагов вперёд. Глаза привыкли к свету, и я увидела их.

За столом сидели четверо. В центре — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, в дорогом пиджаке, с внимательным, цепким взглядом. Наверное, тот самый Громов. Рядом с ним — женщина с короткой стрижкой и строгим лицом, похожая на школьную учительницу, только очень злую. Ещё один мужчина, полный, лысый, с блокнотом.

И четвёртый.

Молодой. Лет двадцать восемь — тридцать. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Дорогая рубашка, расстёгнутая верхняя пуговица. Взгляд скучающий, даже немного надменный. Он сидел чуть поодаль от остальных, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах ручку. Казалось, ему всё равно на происходящее. Он здесь случайно.

Я на секунду задержала на нём взгляд и тут же отвела. Не до него.

— Представьтесь, — сказал Громов.

— Виктория, — мой голос дрогнул, и я откашлялась. — Виктория Соколова.

— Сколько лет?

— Двадцать два.

— Где учитесь?

— Медицинский университет. Стоматология.

Женщина с короткой стрижкой удивлённо подняла бровь. Полный мужчина что-то записал в блокнот. А молодой — тот, четвёртый — вдруг перестал крутить ручку и посмотрел на меня. Просто посмотрел. Без особого интереса, но как-то... изучающе, что ли.

— Стоматолог, — усмехнулся Громов. — Неожиданно. Певиц у нас много, а зубных врачей ещё не было. Что петь будете?

— Я подготовила... — я запнулась, — лирическую песню. Если можно.

— Можно, — кивнул он. — Минус дать?

— Да, спасибо.

Я назвала песню, и через секунду из динамиков полилась знакомая мелодия. Я закрыла глаза.

Не думай о них. Не думай о том, что они там сидят и оценивают. Просто пой. Как тогда, в караоке. Как дома, в душе. Как для мамы.

Я запела.

Песня была нежная, тихая, про любовь и одиночество. Я старалась не фальшивить, не срываться, не думать о том, как это выглядит со стороны. Голос лился ровно, чисто, прозрачно.

Когда я открыла глаза, песня ещё не закончилась. Я смотрела куда-то в стену за спинами жюри и просто пела.

Последняя нота растаяла в воздухе. Тишина.

— Спасибо, — сказал Громов.

Я моргнула. Это всё?

— Голос неплохой, — заметила женщина. — Чистый. Но...

— Но, — подхватил полный мужчина, — слишком спокойно. Слишком ровно. У вас есть что-то более... энергичное?

— Я... я не готовила.

Громов посмотрел на меня, потом на своих коллег. Молодой человек за столом — тот, четвёртый — снова вернулся к своей ручке и крутил её, глядя куда-то в сторону. Казалось, ему всё равно.

— Мы вам позвоним, — сказал Громов. — Если пройдёте во второй тур, сообщим.

— Спасибо, — кивнула я и быстро пошла к выходу.

У дверцы обернулась. Молодой человек вдруг поднял глаза и встретился со мной взглядом. Всего на секунду. Потом он снова отвернулся к телефону.

Я вышла в коридор и выдохнула.

— Ну? — Катя налетела на меня сразу. — Ну что? Как?

— Никак, — я покачала головой. — Сказали «позвоним». Лица у них такие... каменные. Даже не улыбнулись.

— Это они специально! Чтобы нервы щекотать! Ты спела-то хоть хорошо?

— Не знаю. Наверное, нормально.

— А тот молодой? Красавчик за столом? Он как на тебя смотрел?

Я удивилась:

— Ты откуда знаешь?

— Я, пока ждала, в инсте пробила. Это ж сын Громова! Павел. Там про него пишут — такой, сякой, богатый, девушки меняются как перчатки. Ну как, смотрел на тебя?

— Не знаю. Кажется, ему было всё равно. Он в телефон пялился.

— Дурак, — сделала вывод Катя. — Не оценил. Ладно, пошли, а то я тут уже все ноги отстояла. Расскажешь всё по дороге!

---

В метро я пересказала Кате каждую секунду. Она слушала внимательно, кивала, задавала вопросы.

— А этот, Громов-старший, он что сказал?

— Что голос неплохой, но скучно.

— Скучно?! — Катя аж подскочила на сиденье. — Ты пела с душой! Это не скучно, это трогательно! Они ничего не понимают!

— Или понимают, а я правда скучная.

— Не смей так говорить! — Катя ткнула меня пальцем в плечо. — Ты не скучная, ты глубокая. А эти там привыкли, чтобы им трясли всем, чем можно. Вот и всё.

— Наверное.

— Точно тебе говорю. И вообще, если они не оценят — значит, не судьба. Пойдёшь зубы лечить и будешь счастлива.

Я улыбнулась. Катя умела утешать.

Вечером мы заказали пиццу, включили какой-то старый фильм и просто лежали на кроватях. Катя заснула первой, уткнувшись носом в подушку и тихо посапывая.

Я смотрела в потолок и думала о сегодняшнем дне. О странной студии, о холодных лицах жюри, о равнодушном молодом человеке с ручкой. И о том, что внутри, где-то глубоко, теплилась маленькая, глупая надежда: а вдруг позвонят? А вдруг?

За окном шумела Москва. Где-то там, в телецентре, наверное, ещё горел свет. И тот парень — Павел — может быть, тоже смотрел сейчас в окно и думал о чём-то своём.

Хотя вряд ли он думал обо мне. Я для него — пустое место. Очередная девушка в очереди.

Я перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Завтра будет завтра. А сегодня — просто суббота, просто кастинг, просто ещё один день в огромном городе.

---

Через два дня, во вторник вечером, когда я уже забыла про кастинг и корпела над конспектами, зазвонил телефон.

Номер был незнакомый.

— Алло?

— Виктория Соколова? — строгий женский голос.

— Да.

— Продюсерский центр Громова. Вы прошли во второй тур. Ждём вас в субботу в двенадцать. Приготовьте две разноплановые песни.

Я замерла.

— Алло? Вы слышите?

— Да, — выдохнула я. — Спасибо. Я приду.

Положила трубку и уставилась на Катю, которая смотрела на меня во все глаза.

— Ну?

— Прошла, — сказала я тихо.

Катя взвизгнула так, что соседи за стеной снова застучали.

— Я же говорила! — закричала она, прыгая по комнате. — Я же говорила! Ты звезда! Ты будешь петь! Ты...

— Катя, тише! Люди спят!

— Люди спят, а мы просыпаемся! — она схватила меня за руки и закружила по комнате. — Вика, это начало!

Я смеялась вместе с ней, но внутри всё дрожало от волнения. Второй тур. Две песни. И, наверное, опять эти холодные лица за столом.

И тот парень. Павел.

Интересно, он тоже будет?

Я тряхнула головой, отгоняя странную мысль. Какая разница? Главное — петь. Главное — сделать так, чтобы меня услышали.

А остальное не важно.

Совсем не важно.

Всю неделю я металась между учебой и мыслями о кастинге. На парах ловила себя на том, что вместо того чтобы слушать про болезни пародонта, прокручиваю в голове варианты песен. Дома, лёжа в кровати, мы с Катей спорили, что именно петь.

— Надо брать душой, — говорила Катя, жуя яблоко. — Что-то такое, чтобы они прослезились.

— А во втором туре сказали приготовить две разноплановые. Значит, надо и лирику, и что-то повеселее.

— О! Давай тогда что-нибудь зажигательное! Чтобы они там в жюри пританцовывали!

— Кать, они там не пританцовывают. У них лица каменные.

— Тем более! Значит, твоя задача — сделать так, чтобы эти лица ожили.

Я перебирала в голове варианты. Ту, что пела в первом туре, даже не рассматривала. Во-первых, повторяться глупо. Во-вторых, они уже слышали, как я это делаю. Надо показать что-то другое, но в моём стиле.

— Может, «Останусь»? — предложила я. — Город 312.

— О, хорошая! — Катя одобрительно закивала. — Там и текст глубокий, и мелодия красивая. А для энергичной что?

— Вот с энергичной беда. Я вообще не очень умею петь что-то бодрое. Не моё.

— А давай «Ленинград»? — Катя захихикала. — «Экспонат»? Вот бы они офигели!

— Катя!

— Ладно-ладно, шучу. Слушай, может, «Самолёты»? Там темп есть, но не бешеный. И поётся легко.

Я задумалась. «Самолёты» — хорошая песня. Про любовь, про разлуку, но ритмичная. Не разрыв, но и не колыбельная.

— Давай попробуем, — согласилась я.

В пятницу вечером я репетировала перед зеркалом. Катя сидела на кровати и критически оценивала.

— «Останусь» — супер, — говорила она. — Там ты прямо летаешь. А вот в «Самолётах» надо свободнее. Руками меньше маши, ты не дирижёр. И улыбайся! Там же припев такой лёгкий!

— Я не могу улыбаться, когда пою. Я думаю о нотах.

— А ты не думай. Ты чувствуй. Песня же про то, что всё хорошо закончится? Вот и чувствуй радость.

— Легко сказать.

Я попробовала улыбнуться и тут же сбилась.

— Видишь? — я развела руками. — Не получается.

— Получается, просто ты зажата. Ладно, завтра на сцене само придёт. Ты когда волнуешься, у тебя глаза горят. Это я заметила ещё в караоке.

— Там темно было.

— Неважно. Короче, не парься. Главное — пой.

---

Утром в субботу я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле.

Сегодня.

Я лежала и смотрела в потолок, пытаясь успокоить дыхание. Катя ещё спала, раскинувшись звёздочкой и тихо посапывая. Я завидовала её способности не переживать. Она вообще умела жить легко — сегодня есть, завтра будет завтра.

Я встала, умылась, долго смотрела на себя в зеркало. Та же я. Те же светлые волосы, те же голубые глаза. Что они там хотят увидеть? Какую искру? Где её взять, если внутри только страх и надежда пополам?

— Вика, — Катя заглянула в ванную, сонная и лохматая, — ты чего так рано? Ещё девять только.

— Не спится.

— Волнуешься?

— Угу.

— Правильно. Волнение — это хорошо. Значит, не всё равно. Давай завтракать, а потом я тебя накрашу. Сегодня сделаем «атаку» — они обалдеют.

— Может, не надо атаку? Может, просто естественно?

— Естественно ты будешь, когда станешь звездой и будешь ходить без макияжа в супермаркет. А сегодня — выход в свет. Доверься мне.

Я доверилась.

---

К половине двенадцатого мы снова стояли у стеклянных дверей телецентра.

Сегодня очередь была меньше — только те, кто прошёл первый тур. Но напряжение чувствовалось сильнее. Девушки не болтали, не хихикали. Кто-то повторял текст, кто-то делал дыхательные упражнения, кто-то просто сидел с закрытыми глазами и накручивал волосы на палец.

— Вон та, — шепнула Катя, кивая на блондинку с накачанными губами из прошлого раза. — Тоже прошла. Смотри, какая злая.

— Может, она просто волнуется.

— Ага, волнуется она. У неё на лице написано «я здесь главная, все умрут».

— Кать, не надо.

— Ладно, молчу.

— Виктория Соколова? — высунулась девушка с планшетом.

— Я.

— Заходите.

Я обернулась к Кате. Она сжала мою руку:

— Ты лучшая. Помни.

Я кивнула и шагнула внутрь.

---

Студия выглядела так же, как в прошлый раз. Те же софиты, тот же длинный стол. Те же лица.

Громов-старший сидел в центре, сегодня в тёмно-синем пиджаке, смотрел внимательно, даже прищурился чуть-чуть. Женщина с короткой стрижкой листала какие-то бумаги. Полный мужчина с блокнотом готовил ручку.

И Павел.

Он сидел на том же месте, чуть сбоку, в тёмной футболке и лёгкой куртке, накинутой на плечи. Сегодня он не крутил ручку. Он смотрел прямо на меня. Не отрываясь. Без улыбки, но и без скуки. Просто смотрел.

Я отвела взгляд. Не до него.

— Виктория, — Громов кивнул. — Рад видеть снова. Готовы?

— Да.

— Две песни, разноплановые. Начинайте с любой.

Я глубоко вздохнула.

— Начну с лирической. Город 312 — «Останусь».

Громов чуть приподнял бровь — то ли удивился выбору, то ли одобрил. Я не поняла.

Музыка полилась, и я закрыла глаза.

Это было моё. То, что я умела. То, что шло изнутри, без усилий, без думок. Я пела о том, что готова остаться, несмотря ни на что. Для того, кто действительно нужен. Для мамы, для Кати, для себя самой. Голос лился свободно, чисто, и я даже забыла, что меня оценивают. Просто пела.

Последняя нота затихла. Я открыла глаза.

Женщина с короткой стрижкой чуть заметно кивнула. Полный мужчина что-то писал. Громов смотрел внимательно, без улыбки.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вторая?

Я перевела дух.

— «Самолёты» — «Время придёт».

Музыка полилась быстрее, ритмичнее. Я старалась петь легче, свободнее, даже чуть улыбнулась, как учила Катя. Но чувствовала, что выходит не так естественно, как первая. Слишком стараюсь. Слишком контролирую. Внутри какая-то зажатость, будто я не пою, а сдаю экзамен.

Закончила. Тишина.

Громов переглянулся с женщиной. Полный мужчина отложил ручку. Павел... Павел смотрел на меня, и в его взгляде было что-то странное. Не оценка, не скука. Любопытство? Интерес? Я не поняла.

— Виктория, — Громов откашлялся. — Скажу честно. Голос у вас отличный. Чистый, глубокий, приятный. Это большая редкость.

Я замерла. Похвала? Серьёзно?

— Но, — продолжил он, и сердце ёкнуло, — я смотрю на вас и не вижу... не вижу огня. Вы поёте правильно, красиво, но внутри у вас как будто всё спокойно. А зрителю нужны эмоции. Ему нужна буря. Ему нужно, чтобы артистка вышла и зажгла. А вы — вы как хрусталь. Красиво, прозрачно, но холодно.

— Я... — начала я, но не знала, что сказать.

— Не обижайтесь, — мягко добавила женщина. — Это не приговор. Это то, над чем можно работать. Но пока мы видим именно это. Искры нет.

В горле встал ком. Я кивнула, чтобы не расплакаться.

— Спасибо, — выдавила я. — Я поняла.

— Мы вам позвоним, — сказал Громов. — Решение сообщим в течение пары дней.

Я развернулась и пошла к выходу. У самой двери обернулась. Павел смотрел мне вслед. Встретился взглядом и вдруг чуть заметно кивнул. Один раз. Как будто говорил: «Держись».

Я вышла в коридор.

Катя налетела сразу:

— Ну?!

— Не знаю, — я покачала головой. — Сказали, голос хороший, но искры нет. Я холодная, как хрусталь.

— Чего? — Катя выпучила глаза. — Ты холодная? Ты самая тёплая, кого я знаю! Они что там, с ума посходили?

— Не знаю, Кать. Может, они правы. Может, я правда не сценичная.

— Дураки они, а не сценичные! — Катя обняла меня. — Пошли отсюда. Ты молодец. Ты спела. А эти... найдутся те, кто оценят.

Мы пошли к метро. Я молчала, переваривая. Хрусталь. Холодная. Искры нет. Слова кололи, хотя я понимала, что они, наверное, правы. Я не умею зажигать. Я умею только петь. Тихо, нежно, глубоко. А этого мало.

---

Вечером мы с Катей сидели в комнате, пили чай и смотрели какой-то дурацкий сериал. Я почти успокоилась. Ну не прошла — и ладно. Значит, не судьба. Буду лечить зубы. Тоже хорошая профессия.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась ложиться.

— Алло?

— Виктория Соколова? — тот же строгий голос.

— Да.

— Продюсерский центр Громова. Вы прошли в полуфинал. О дате сообщим позже. Приготовьте две песни, одна из них — обязательно энергичная, танцевальная. И продумайте образ.

Я замерла.

— Алло? Вы слышите?

— Да, — прошептала я. — Слышу. Спасибо.

Положила трубку и уставилась на Катю.

— Ну?! — она уже подпрыгивала на кровати.

— Прошла, — выдохнула я. — В полуфинал.

Катя взвизгнула так, что за стеной застучали сразу с двух сторон.

— Я же говорила! — закричала она, заметавшись по комнате. — Я же говорила! Они поняли! Они оценили! Ты будешь звездой!

— Кать, тише, нас убьют соседи!

— Пусть убивают! У нас праздник!

Я смотрела на неё и улыбалась. Внутри всё дрожало — от радости, от страха, от непонимания, как это всё будет дальше.

Энергичная песня. Танцевальная. Образ.

Где я возьму энергию? Где возьму этот чёртов огонь, о котором они говорят?

— Кать, — сказала я тихо, — а если у меня не получится? Если я правда холодная?

Катя подошла, села рядом и взяла меня за руку.

— Слушай, — сказала она серьёзно, без обычной своей дурашливости. — Ты не холодная. Ты глубокая. А это разные вещи. Они просто не умеют это разглядеть. Но ты сама в себе эту искру найдёшь. Я в тебя верю.

Я кивнула. Очень хотелось верить, что она права.

За окном шумела Москва. Где-то в телецентре, наверное, ещё горел свет. И тот парень — Павел — может, тоже смотрел сейчас в окно. Интересно, о чём он думал? Обо мне? Вряд ли.

Но где-то глубоко внутри, под страхом и сомнениями, теплилась маленькая надежда: а вдруг?

Вдруг всё получится?

Первая неделя после звонка пролетела как один длинный, бесконечный день.

Учёба, экзамены, бессонные ночи с конспектами. Полуфинал висел где-то на периферии сознания, как напоминание в телефоне, которое ты постоянно откладываешь. Я знала, что он будет. Я знала, что надо готовиться, искать песни, репетировать, придумывать образ. Но дату так и не назвали — «сообщим позже», и это «позже» тянулось резиной.

С одной стороны, это расслабляло. Можно было не паниковать каждый день, не считать часы. С другой — неизвестность выматывала похуже любого дедлайна. Когда начнётся? Что петь? Успею ли подготовиться?

— Ты чего как сомнамбула? — Катя пихнула меня локтем в столовой, когда я в очередной раз уставилась в тарелку с недоеденным супом. — Вика!

— А? — я моргнула. — Что?

— Я говорю, может, сходим вечером в караоке? Развеяться? Ты уже неделю из общаги не выходишь, кроме как на пары.

— Неделю? — я попыталась вспомнить, когда в последний раз была на людях. — Наверное, ты права.

— Вот именно! — Катя обрадовалась. — Димка звонил, спрашивал, куда ты пропала. Денис тоже. Кстати, ты знаешь, что они с Денисом подружились?

— Кто?

— Дима и Денис. Представляешь? Димка его затащил в караоке, теперь Денис там чуть ли не каждый вечер. Говорит, атмосфера нравится.

Я хмыкнула. Денис, который два месяца назад считал караоке-бар «дырой», теперь туда ходит. Чудеса.

— Ладно, — сдалась я. — Пошли. Но только ненадолго.

— Ура! — Катя чмокнула меня в щёку. — Я тебя сегодня накрашу так, что они все попадают.

— Не надо, чтобы падали. Мне просто отдохнуть.

— А я хочу, чтобы падали. Для поднятия самооценки.

---

Вечером в «Фа-Соли» было людно. Пятница, народ отрывается. Дима вёл программу, за стойкой Игорь колдовал над шейкером. Мы сели за наш любимый столик у окна — тот самый, с видом на мокрую улицу и жёлтые фонари.

Денис появился через полчаса. С цветами. Снова. На этот раз розы — красные, три штуки, явно дорогие.

— Вика, привет! — он протянул букет с таким видом, будто делает мне одолжение. — Держи. Это тебе.

— Спасибо, — я взяла цветы, поставила на край стола. — Красивые.

— А ты красивее, — сказал он и сам смутился своей смелости.

Катя захихикала в коктейль. Я сделала вид, что не расслышала.

— Как учёба? — Денис плюхнулся рядом с Катей, но смотрел на меня. — Как подготовка к полуфиналу? Когда он, кстати?

— Пока не знаю. Сказали, сообщат.

— Ого, — он присвистнул. — А ты не волнуешься?

— Волнуюсь. Но виду не показываю.

— Правильно. Ты же талантливая. У тебя всё получится.

— Спасибо.

Разговор не клеился. Денис явно хотел чего-то большего, но не знал, как подступиться. Катя смотрела на него с умилением, как на нашкодившего щенка. Я просто ждала, когда можно будет уйти.

— Вика, — Денис вдруг подался вперёд, — а может, споёшь? Я очень хочу услышать. В прошлый раз так круто было.

— Давай, Вика! — поддержала Катя. — Развейся!

Я посмотрела на сцену. Там какая-то компания пыталась изобразить «Мумий Тролля», получалось смешно и фальшиво. Народ веселился. Почему бы и нет?

— Ладно, — встала я. — Но только чтобы вы отстали.

Дима увидел, что я подхожу к сцене, и расплылся в улыбке. Он вообще всегда радовался, когда я пела — говорил, что у меня голос, который «лечит».

— О! Вика! — объявил он в микрофон. — Народ, сейчас будет магия. Приготовьтесь.

Я взяла микрофон. Зал затих — меня здесь уже знали, помнили прошлые выступления. Я окинула взглядом помещение, выбирая, что спеть.

И вдруг замерла.

В дальнем углу, за столиком у входа, сидел ОН.

Я узнала его сразу. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Дорогая рубашка, расстёгнутая верхняя пуговица. Расслабленная поза человека, которому всё равно, что о нём подумают. И взгляд — прямой, немигающий, устремлённый на меня.

Павел. Сын Громова.

Что он здесь делает?

— Вика? — позвал Дима. — Всё в порядке?

— Да, — я тряхнула головой, отгоняя странное чувство. — Да, конечно. Я спою... «Останусь».

Музыка полилась. Я закрыла глаза и постаралась забыть о том, что он там сидит. Просто петь. Как всегда. Как умею.

Голос лился чисто, ровно. Я чувствовала, что сегодня звучу особенно хорошо — может, от усталости, может, от нервов. Когда открыла глаза, увидела, что в зале та самая тишина, которая бывает, когда люди действительно слушают. Денис с открытым ртом. Катя с сияющими глазами. Игорь, замерший с бокалом в руке.

И Павел.

Он не отводил взгляда. Смотрел пристально, изучающе, будто видел меня впервые. Или будто пытался разгадать загадку.

Я быстро закончила песню, кивнула под аплодисменты и поспешила к столику.

— Ты гений! — Катя повисла у меня на шее. — Ты богиня! Ты...

— Вика, это было невероятно, — подхватил Денис. — Я каждый раз офигеваю.

— Спасибо, — я села на место и сделала глоток сока. — Всё нормально.

— Ты чего такая дёрганая? — Катя внимательно посмотрела на меня. — Случилось что?

— Нет, всё хорошо. Просто устала.

Я покосилась на дальний столик. Павел всё ещё сидел там. Один. Перед ним стояла чашка кофе и телефон, в который он не смотрел. Он смотрел на меня.

Наши взгляды встретились. На секунду. Потом я отвернулась.

— Кать, — шепнула я, — ты того парня видишь? В углу?

Катя обернулась, прищурилась.

— Ого, — выдохнула она. — Это же... это тот самый, с кастинга! Сын Громова! Ты чего, он на тебя смотрит!

— Не смотрит он. Просто сидит.

— Смотрит, я вижу! Вика, к тебе идёт!

Я резко обернулась. Павел действительно встал из-за столика и направился в нашу сторону. Уверенно, спокойно, будто здесь ему всё принадлежит.

— Чёрт, — выдохнула я.

— Спокойно, — зашептала Катя. — Ты красивая, ты талантливая, ты...

— Заткнись, — попросила я.

Он подошёл. Остановился рядом с нашим столиком, глядя на меня сверху вниз. Вблизи он оказался ещё выше, чем казалось на сцене. И глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с каким-то странным блеском.

— Привет, — сказал он просто. — Ты Вика, да? С кастинга.

— Да, — я сглотнула. — Здравствуйте.

— Павел, — он чуть усмехнулся. — Можно просто Паша. Я сын Громова.

— Я знаю.

— Знаешь? — он удивился. — Откуда?

— Подруга сказала, — я кивнула на Катю, которая сидела с круглыми глазами и, кажется, даже не дышала.

— А, понятно, — Павел перевёл взгляд на Катю, вежливо кивнул, потом снова посмотрел на меня. — Слушай, я тут мимо проезжал, зашёл случайно. Услышал, как ты поёшь. Ты классно поёшь.

— Спасибо.

— Реально классно. Я ещё на кастинге заметил. Ты... — он запнулся, будто подбирая слова. — Ты не такая, как остальные.

Денис, до этого молча наблюдавший, вдруг подал голос:

— Слышь, друг, ты вообще кто такой? Мы тут отдыхаем.

Павел посмотрел на него с лёгким удивлением, будто только сейчас заметил, что за столиком есть кто-то ещё. Окинул взглядом — от дорогих кроссовок Дениса до его золотой цепи — и усмехнулся:

— Я Павел. А ты?

— Денис. Я друг Вики.

— Понятно, — Павел кивнул и снова повернулся ко мне. — Вика, я не буду мешать. Просто хотел сказать: если будут проблемы с подготовкой к полуфиналу или вопросы — обращайся. Мой номер можешь найти, он есть в инсте у центра.

— Спасибо, — сухо сказала я. — Но у меня всё в порядке.

— Я не сомневаюсь, — он смотрел на меня с любопытством. — Просто предложил.

— Я поняла. Спасибо.

Пауза. Катя переводила взгляд с меня на Павла и обратно, Денис сверлил Павла взглядом, полным ревности. А Павел стоял и смотрел на меня так, будто ждал чего-то. Чего?

— Ладно, — сказал он наконец. — Бывай, Вика. Увидимся.

— До свидания.

Он кивнул, развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся, встретился со мной взглядом — и вышел.

— Ни хрена себе, — выдохнула Катя. — Это чё сейчас было?

— Не знаю, — честно сказала я.

— Он к тебе подкатывал? — Денис аж побагровел. — Ты видела, как он на тебя смотрел?

— Он просто сказал, что я хорошо пою.

— Ага, а номер зачем оставил? — Денис вскочил. — Вика, ты что, не понимаешь? Это же мажор избалованный, у него таких, как ты, знаешь сколько было?

— Денис, успокойся, — я посмотрела на него устало. — Ничего не было. Он просто подошёл поздороваться.

— Поздороваться? С каких пор здороваются, предлагая номер?

— Денис, — вмешалась Катя, — сядь. Ты сейчас выглядишь смешно.

Он хотел что-то возразить, но посмотрел на неё и остыл. Сел, налил себе воды из графина, выпил залпом.

— Ладно, — буркнул он. — Но если он ещё раз подойдёт...

— Что? — усмехнулась я. — Вызовешь на дуэль?

Катя фыркнула. Денис обиженно замолчал.

А я смотрела в окно, где за стеклом мелькали огни проезжающих машин. Павел. Что ему надо? Почему он здесь? «Случайно проезжал мимо» — звучало глупо. Телецентр в другом конце города. Какие у него могут быть дела в нашем районе?

— Вика, — Катя тронула меня за руку, — ты чего?

— Ничего, — я улыбнулась. — Всё хорошо. Пошли домой? Я правда устала.

— Пошли.

Мы попрощались с Денисом, который всё ещё дулся, и вышли на улицу. Ночь была тёплой, пахло весной и мокрым асфальтом.

— Вика, — Катя взяла меня под руку, — он реально на тебя смотрел. Прямо не отрываясь. Ты заметила?

— Заметила.

— И что думаешь?

— Ничего. Мне это не надо, Кать. У меня полуфинал скоро. Мне петь надо, а не с мажорами разбираться.

— А если он не просто мажор? Если ему правда интересно?

— Кать, — я остановилась и посмотрела на неё, — ему интересно, потому что я не повелась. Такие, как он, любят, когда их добиваются. А когда не ведёшься — становится вызовом. Я не хочу быть вызовом. Я хочу петь.

Катя вздохнула:

— Ты права. Наверное. Но он красивый, зараза.

Я рассмеялась:

— Иди ты.

Мы пошли дальше, болтая о всякой ерунде. Но где-то в глубине души засела маленькая заноза: зачем он приходил? Правда случайно? Или...

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Не до него. Полуфинал. Песни. Искра. Вот о чём надо думать.

---

На следующий день я сидела в библиотеке и тупо смотрела в конспект, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый.

— Алло?

— Вика? Привет, это Павел. Сын Громова.

Я замерла.

— Откуда у тебя мой номер?

— Это несложно, — в его голосе послышалась улыбка. — Ты оставляла заявку на кастинг. Там был телефон.

— И что тебе нужно?

— Да ничего особенного. Просто спросить, как дела. Как подготовка? Дату полуфинала ещё не сказали?

Я молчала, переваривая. Он что, серьёзно?

— Не сказали, — ответила сухо.

— Ну, когда скажут — не дёргайся. Ты справишься. Я слышал, как ты поёшь.

— Слушай, — сказала я наконец, — спасибо за внимание, но у меня всё нормально. Правда. И мне не нужна помощь.

— Я и не предлагаю помощь, — спокойно ответил он. — Просто интересуюсь.

— Зачем?

Пауза. Потом он сказал:

— Не знаю. Ты интересная.

Я фыркнула:

— Я скучная. Мне так на кастинге сказали. Хрусталь, холодная, искры нет.

— Они дураки, — ответил он сразу, без раздумий. — Ты не скучная. Ты просто не кричишь о себе. Это другое.

Я не нашлась, что ответить.

— Ладно, — продолжил он. — Я не буду мешать. Просто... если что, звони. Я серьёзно.

— Хорошо, — сказала я, чтобы отвязаться. — Пока.

— Пока, Вика.

Я положила трубку и уставилась в одну точку. Что это было?

Вечером рассказала Кате. Она аж подпрыгнула:

— Он звонит! Он реально звонит! Вика, это ж начало романа!

— Это ничего не начало, — отрезала я. — Мне готовиться надо. А он... просто развлекается.

— А если нет?

— Кать, такие, как он, не влюбляются в таких, как я. Они влюбляются в фотомоделей и певичек с обложки. Я для него — экзотика. На неделю.

— А ты не думала, что может быть иначе?

Я покачала головой:

— Не хочу думать. У меня полуфинал. Всё остальное подождёт.

Катя вздохнула, но спорить не стала.

---

Прошла ещё неделя. Павел больше не звонил. Я почти забыла о нём — учёба, репетиции, бесконечные попытки найти ту самую энергичную песню, которая не будет звучать фальшиво. Дату полуфинала всё ещё не назвали, и это начинало напрягать.

А потом я снова увидела его.

Выхожу из универа, уставшая после пары, мечтаю только о том, чтобы доползти до общаги и упасть лицом в подушку. И вдруг — знакомая фигура у входа.

Павел. Стоит, прислонившись к чёрной машине, и смотрит на меня.

— Привет, — сказал он просто.

Я остановилась.

— Ты чего здесь делаешь?

— Жду тебя.

— Зачем?

— Хотел увидеть.

Я смотрела на него и не понимала. Что происходит? Зачем ему это?

— Слушай, — начала я, — я правда не понимаю...

— А ты не пытайся понять, — перебил он. — Просто дай шанс.

— Какой шанс?

— Познакомиться. По-настоящему. Без кастингов, без жюри, без всего этого.

Я молчала. В голове крутились мысли: «Он же сын Громова», «Это глупо», «Мне не до этого». Но где-то внутри, глубоко, что-то дрогнуло.

— У меня полуфинал скоро, — сказала я. — Дату пока не сказали, но скоро. Мне готовиться надо.

— Я не отниму много времени, — он улыбнулся. — Просто кофе. Прямо сейчас. Там, за углом, есть нормальное место. Полчаса.

Я посмотрела на него. Вблизи он казался не таким надменным, как на кастинге. Просто парень. Красивый, да, дорого одетый, но в глазах — не скука, а что-то живое, настоящее.

— Ладно, — сказала я и сама удивилась. — Полчаса.

Он расплылся в улыбке:

— Идём.

Мы пошли за угол. Я думала о том, что Катя скажет, когда узнает. И о том, что полуфинал может быть со дня на день. И о том, что это, наверное, глупая затея.

Но почему-то внутри было тепло.