Таких не бывает

Все произведения автора являются художественным вымыслом.

Совпадения случайны.

– Эй! Ну ты вообще меня слышишь?

Гордей тряхнул головой, отводя взгляд от подмигивающей с окна гирлянды. Растер запекшиеся глаза и уставился на сидящую в кресле напротив женщину.

– Нет. Извини. Повтори, Лен. Ночка выдалась еще та.

– Я говорю, что нашего отказника нужно выписывать. Ну, честно, нет уже ни одного показания, чтобы держать его в реанимации.

– А. Ты опять за свое…

Фокин встал. Подошел к стенке, в одной из шкафчиков которой у него было организовано что-то вроде полевой кухни: чайник там, микроволновка, капсульная кофемашина. С тоской покосился на опустевшую вазочку, где обычно хранил печенье на перекус. Соскреб ложкой со стенок плошки засахарившийся конфитюр (кто-то еще по осени припер ему в благодарность) и сунул в рот. Ну, хоть что-то.

– Так я оформляю выписку?

– А, не. Ты че? Куда его? В дом малютки?

– Можно для начала в детское сбагрить. Пусть ему еще там что-нибудь полечат. Что, в первый раз? Вообще не пойму, какого черта ты с этим пацаном носишься. Ну правда.

Фокин застыл. Желваки вздулись на небритых щеках. Нет, он понимал. И даже не осуждал, что вы. Работа у них такая – или черствеешь, или выгораешь в два счета. Так что Ленку, числящуюся у него в отделении неонатологом, он ни в чем не винил. Просто… Ну, как-то ему не по себе стало. Ни с того ни с сего, считай.

– Пусть еще у нас полежит.

– Зачем? Ну зачем, Гордей Александрович? Чтобы ты еще больше к нему прикипел?

Под просторную робу Фокина скользнули нежные женские пальчики. Прошлись по покрытому короткой шерстью животу. Мочку уха сжали пухлые губы. Но в этот раз ничего не откликнулось – может, потому что Фокин знал, на кой черт это все делается. Будучи умной бабой, Ленка понимала, что в открытую с ним бесполезно спорить, вот и действовала в обход… Точнее, пыталась. Все же тут для порядка надо отметить, что старалась она впустую.

– Лен, перестань. Не сейчас же!

– А когда? Там Новый год, я себе аж три дня выходных выбила. Нас родители мужа в гости ждут. У них там хорошо, и детям раздолье – горки, снег…

Да, словом – нормальная жизнь. Это у него все не как у людей.

– Меня на приемку нового оборудования ждут. Перестань.

Голос Фокина наполнился тяжелыми свинцовыми нотками. Обычно это действовало безотказно, не подвело и сейчас.

– Ладно, – сдалась Лена, отходя в сторону. – Но отказника все равно нужно выписывать.

– Я сказал – нет. Все! Ни слова больше. И субтитры с лица сотри, – хмыкнул Гордей, глядя на недовольно скривившуюся любовницу. Та с оскорблённым видом отошла в сторону. И вот какого хрена, спрашивается? Разве он у нее совета просил? Нет. Не те у них отношения. Поэтому вообще непонятно, почему она на него насела. Выпиши – да выпиши. Да если бы он хотел, чтобы кто-то выносил ему мозг – уже бы давно женился.

Прерывая его невеселые мысли, дверь в кабинет распахнулась.

– Гордей Саныч, там вас ищут! Говорят, оборудование какое-то привезли! – выложила, просунув голову в щель, его лучшая санитарка и смерила Ромашову неприкрыто враждебным взглядом.

– Иду. Елена Степановна… – кивнул на выход. – Давай, остальное потом.

И закрутила суета. Коробки, документы. Нужно было все сличить, убедиться, что в накладных все верно. Как же Фокин это дело ненавидел! Как будто года мало. Обязательно надо под конец бюджеты освоить. А ты бегай потом, как в жопу ужаленный! С другой стороны, лучше уж пусть так.

– Осторожней! – рявкнул Гордей.

– Тяжелая зараза, – пропыхтел один из рабочих, снаряжённых ему в помощь главврачом.

– Ничего, – влезла в разговор та самая санитарка. – Труд сделал из обезьяны человека!

Не получив ожидаемого сочувствия, Петрович раздосадованно закатил глаза. Зыркнул то на Серафиму Алексеевну, то на бедную постовую, которая как раз решила перекусить бананом.

– Будете? – смутилась она от такого внимания, протягивая злосчастный банан мужичку. И так смешно это в контексте упомянутых обезьян прозвучало, что Фокин загоготал в голос.

– Нет, но как закончим, чайку с удовольствием, если Гордей Саныч не против?

– Ой, да чего ему против быть? Выпьем. У меня и конфеты есть. У сына отобрала.

– Хороша же мамаша – у сына сладкое отбирать!

– Ну, я пока сильней. А у этого обжоры аллергия. Вот скажите мне, Гордей Александрович, какой идиот придумал дарить детям сладкие подарки?!

Так под веселый щебет медсестричек и таскали ящики. Три мужика: подсобный рабочий, дворник, электрик и… заведующий, собственной персоной. Тот никакой работы не чурался. У себя в отделении он вообще мог все сделать сам: прибить, прикрутить, заменить, оживить, выходить. Неудивительно, что здесь его боготворили. И персонал, и родители его маленьких пациентов.

А потом Фокин звонил, выяснял, когда явятся наладчики. Оказалось – после Нового года. «Ну, естественно. Значит, его задохлики еще потерпят», – злился он. И это еще хорошо, если через месяц все заработает. Почему-то в мире взрослых считалось, что в задержках нет ничего страшного. Может, в обычной жизни и так. А у них, в реанимации новорожденных, время имело совершенно иную ценность. Порой секунды решали все…

– Ой, что-то чайник опять барахлит. Гордей Саныч, одолжите свой? Ну, или хоть кипятку.

– Нет уж, Ань, сама занимайся. Чайник сейчас принесу.

Фокин метнулся к себе, вытащил провод из розетки и пошел к постовой.

– Держи. И не забудь, что нам великая Максим завещала.

– Кто?

– Максим!

– Горький, что ли? – вконец растерялась постовая.

– Да нет. Просто Максим. Певица такая.

– И что же она завещала? – хлопнула ресницами Аннушка, подивившись тому, какие у ее драгоценного шефа, оказывается, удивительные пристрастия в музыке. Ну, ладно она, на дискотеке школьной эти песни включить просила, но Фокин…

– Не потеряй его и не сломай.

– А-а-а, – захохотала. – Да как же я его потеряю? А может, вы потом нашего старичка глянете? Вдруг его починить можно?

– Да я его уже два раза паял, Анют.

– Так что ж делать? Может, скинемся…

Фокин мог бы сказать, что уже предусмотрел этот момент. И купил в подарок коллективу на Новый год хороший чайник с функцией термоса, но не стал. Иначе бы сюрприза не вышло.

– Ну, вроде все! – отчитались мужики, затаскивая последнюю коробку в зал.

– Отлично. Там Анечка уже чайник поставила.

С деловитым видом Гордей еще раз пересчитал коробки, но его сбило с толку раздавшееся за спиной покашливание.

– Петрович? А ты чего чай не пьешь? На тебя конфет не хватило?

– Я это… Хотел… Кхм… Проконсультироваться.

– Я – детский реаниматолог, – напомнил Фокин, указывая на себя двумя большими пальцами.

– Ну, еще ж и хирург. Вполне себе взрослый. Или врут?

Гордей внутренне напрягся. А внешне… Вполне дружелюбно продолжил:

– Да нет. Но это ведь в прошлом.

– Ну что вам стоит глянуть?

Ох, как часто он это слышал! Для себя Гордей решил, что если он вдруг когда-нибудь съедет из старой родительской квартиры, то никогда… никому не признается, кем работает. Ведь это конец света какой-то! Бывало, придет домой с работы после ночи или суточного дежурства, только ляжет, и начинается! То одной соседке плохо, то другой, то у мелкого с третьего опять приступ астмы. Надоело! И даже тут его догоняла работа, хотя, казалось бы, ну что тому же Петровичу стоило сходить к хирургу? Кроме того, что тогда бы ему пришлось в другой корпус шлепать.

– Так, а на что жалобы?

Петрович тайком огляделся. И стал расстегивать старенькую рубашку.

– Острая боль у меня. В левой груди…

Фокин удивился, конечно. Подошел, внимательно пропальпировал…

– Я вот думаю… Может, рак это? – продолжал Петрович.

– Рак чего?

– Ну… молочной железы.

– М-м-м… – протянул Гордей, про себя посмеиваясь. – И как оно? Боль обостряется на месячные?

– Чего-о-о? – охренел болезный.

– У мужиков рак молочной железы практически не встречается. Одевайся.

– Так, а диагноз какой? – замялся Петрович, с трудом продевая маленькие пуговички в петельки.

– Скорей всего – ипохондрия. Это когда во всем болезнь чудится. Есть такое?

– Ну, немножко, – отвел глаза мужичок.

– Сходи к терапевту. Сделайте кардиограмму, УЗИ. И если там все нормально – выдыхай. Ты вон сколько добра сегодня перетаскал, и дыхание не сбилось даже. Я лет на двадцать пять младше, и то под конец притомился.

Петрович приосанился, заулыбался. Ну а че? Кому бы не приятно было услышать, что он в свои шестьдесят шесть еще о-го-го?

– Реанимационная бригада. Срочно в третий родзал… – раздался знакомый женский голос по громкой связи. Фокин, ни секунды не медля, сорвался с места и помчал вперед, хлопая по пяткам задниками кроксов.

– Чего тут?

– Экстренные роды. Болезнь Бехтерева у мамочки. Тромбофилия…

– Кустарникова, что ли?

– Она. Мы ее в план через две недели ставили, и вот. Зарожала.

– Весело.

Мальчишка родился нормальный. На таком сроке не каждый сам задышит, но Фокин, конечно, забрал его к себе под наблюдение.

Он как раз выходил из интенсивки, когда заметил у окна приникшую к нему носом женщину. За этим самым окном в инкубаторах лежали его задохлики. И ничего такого в том, что здесь кто-то стоял, не было. Кроме того, что для визитов уже было слишком поздно. Да и эту барышню он, сколько ни пытался, что-то не припоминал, а ведь обычно у него с этим проблем не было. Нормальные родители ему даже успевали примелькаться за то время, что он выхаживал их чад. Процесс это не быстрый, так что…

Будто почувствовав, что на нее смотрят, девушка медленно оглянулась. Ее огромные глаза широко распахнулись, жилка на шее дернулась, а сама она замерла, как мышь под веником. Мелкая. Тощая. Совсем девчонка.

– Здравствуйте. Фокин. Гордей Александрович. Заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии новорожденных. Я могу вам чем-то помочь?

Он сделал шаг. Девчонка сглотнула. И затрясла головой, отчего из-под темного шарфа на ее голове выбились несколько прядок.

– Н-нет. Я уж-же пойду.

– А что вы здесь вообще делали? Время для посещений утром с девяти до двенадцати и с пятнадцати до… Да куда же вы?

Странная какая-то. Опять диковато огляделась и рванула к лестнице. Фокин напрягся. Мало ли, что у этой чокнутой было на уме. А у них и охраны толком нет. В десять шагов преодолев расстояние до двери, Гордей ввалился в бокс. Внимательно проверил всех своих пациентов. Убедился, что все у них было нормально. Шесть мальчиков и четыре девочки лежали чинно в своих инкубаторах и шли на поправку. Макс, Данил, Иван, Ибрагим и, прости господи, Мефодий… Женя – девочка, Катя, София и Алия. Ну и отказник, имя которому так никто и не удосужился придумать. Тот уже в инкубаторе не нуждался.

Фокин выдохнул – все же он не железный. А девчонка и впрямь вела себя как-то странно.

– Ну, привет, богатырь, – прошептал он, стаскивая с себя верхнюю часть робы и осторожно беря парня в руки. – Иди сюда.

Задохлик пах одуряюще сладко и уже до боли знакомо. Фокин зажмурился, в который раз убеждая себя, что он не делает ничего такого. Контакт кожа к коже рекомендован ВОЗ, а раз у этого малыша нет родителей, то его долг как врача – просто обеспечить этот самый контакт. Но это вовсе не означает, что в нем пробудились отцовские чувства! Потому что, по чесноку, ну куда ему, блин, ребенка? Тем более вот такого… За которым уход постоянный нужен, и к которому в любой момент может вернуться кукушка-мать. Гордей застыл, с трудом контролируя силу рук, чтобы не дай бог не сломать помещающееся в одну его ладонь тельце. Сделал, крадучись, шаг к окну и, стоя так, чтобы его не было видно с улицы, выглянул наружу. Да только поздно. Девчонки, кем бы она ни была, уже и след простыл.

Фокин машинально коснулся губами шапочки на головке мелкого.

– Ну, что, похоже, одумалась твоя непутевая маманя, а? Хотя какая из нее маманя? Тьфу! Саму ж еще нянчить надо.

Минут через пятнадцать Фокин вернул мальчишку в кувез, оделся и пошел вниз. Время клонилось к вечеру. Дневная смена давно разбрелась, вместо нее пришла ночная. В ночь народу у них выходило мало – в ином не было необходимости. Гордей прошелся по своим владениям, убедился, что все тихо-мирно, и спустился вниз, где на пару с администратором сидел единственный на весь перинатальный центр охранник.

– Кирилл, мне бы камеры посмотреть.

– А чего? Случилось что-то? – всполошился парень.

– Еще нет. Но я предпочитаю действовать на опережение.

– А? – тупил рыжий.

– Да я сам разберусь. Ты мне только картинку выведи. Холл, ну и ту камеру, что у меня в отделении над входом. Они же пишут?

– Это конфиденциальная информация.

Ага. Точно. И Гордей даже знал почему. При помощи камер их главврач боролся с коррупцией. Предполагалось, что, опасаясь быть заснятыми, врачи не будут брать взятки. Ну, такое себе решение, конечно, особенно учитывая тот факт, что их главврач как раз и был самым главным коррупционером. О дачке, которую он построил у моря, не говорил разве что ленивый. И ничего! Зато что тут началось, когда одному из гинекологов пациенты на выписке презентовали торт! Беднягу чуть на доску позора не вывесили, приколотив тщедушную тушку гвоздями.

– Ну, тогда сам ищи, – взял на понт охранника Фокин.

– Да кого искать-то?

– Шастала тут у меня по отделению одна… Чернявая такая.

– Как это – шастала? Может, навещала кого?

– Понятия не имею. Ты же должен всех визитеров в журнал записывать? Вот и скажи мне.

– Не помню я никакой чернявой, – смутился охранник, откладывая злосчастный журнал в сторонку. Ясно же – далеко не всех он туда вносил. И никого он не убережет, если вдруг что. Не охрана, а одна профанация. Зато галочку поставили.

– Тогда врубай камеры. Некогда мне тут с тобой возиться.

Детский сад! Как будто персонал первым делом не выяснил, где эти самые камеры понатыкали. Да это было делом нескольких дней. А там даже как-то удалось разузнать, какие из них писали со звуком. Словом, разговоров было много, ну а толку – ноль. Потому что очень скоро смотрели эти камеры куда угодно, но только не туда, куда предполагалось. Что их стоило развернуть? А медперсонал жил своей привычной жизнью. Фокин о происходящем в перинатальном центре, конечно же, знал. Знал и не вмешивался.

– Да вот же она! – оживился Гордей, завидев на экране ту самую девочку. Вся в черном – пуховик, гамаши, платок – он бы ее сразу узнал.

– Может, в полицию позвонить? – задергался охранник.

– Зачем?

– Да хрен его знает, что у этой замотанной в голове. Может, у нее пояс шахидки под одеждой припрятан, на кой хрен ей еще так кутаться?

– На тот, что культура у них такая, – съязвил Фокин. Рыжий завис, никак не в силах понять, где был неправ.

– Так мне звонить в полицию или нет?

– Нет! Это мать одного из моих задохликов. Я ее не узнал в верхней одежде. Можно ее приблизить? Хочу убедиться…

– Еще бы!

Необычайно гордый собой парень зумом увеличил изображение. Ну, точно! Девчонка совсем. Глаза – огромные, темные, хоть икону с нее пиши. Правда, судя по одежде, девица совсем другой религии придерживалась. Брови вразлет, губы пухлые. Это он уже видел… Неудивительно, что родители ее прятали за унылыми тряпками. Удивительно, что все-таки недоглядели. Зато понятно, почему она ребенка оставила. Боялась наверняка. А теперь что? Решилась забрать? Или это разовая акция для успокоения совести?

– Ну так что, Гордей Саныч? Ваша мамаша?

– Моя. Все нормально, Кирюх.

Фокин похлопал охранника по плечу и направился к лифтам. Мало ему было проблем. Теперь еще этим голова забита. И девочку жалко, и его задохлика. Потому как одно дело, когда какая-нибудь непутевая ребенка бросает, и совсем другое, когда хорошая девочка, оказавшаяся в безвыходной ситуации.

– Ну, наконец-то! Ты где ходишь?!

– Ленка, а ты что здесь делаешь? Я думал, ты уже дома. С мужем.

– Ревнуешь? – довольно усмехнулась та. Гордей удивленно приподнял бровь. Ну, ведь и правда, с чего ему ревновать? Его все устраивает. Иначе бы он не ввязывался в подобные авантюры.

– Не чуди. Пусть у твоего Вадика на этот счет болит голова.

– Ревнуешь, – не слышала Фокина любовница. – Закрой дверь, – повторила настойчивей и рванула в стороны края халата. Тот был на кнопках – очень удобно. Раз – и все. Ну а Фокин что? Брал, раз предлагали, не отказывался. Моральный аспект его в этом случае не волновал. Он Ленку у мужа не уводил, и яйца к ней не подкатывал. Она сама ему в штаны залезла, а значит, какой с него спрос?

– Зверь ты, Гордей Александрович, – пропыхтела Ромашова четверть часа спустя и огляделась в поисках откинутых в сторону трусов. Грудь у Ленки была не ахти, лифчик она не снимала, так что вернуть себе надлежащий вид ей удалось быстро. А Фокину и вовсе нужно было только, сняв защиту, одернуть резинку штанов – и все. – Трам-бам – спасибо, мадам.

– А ты как в ординаторской, Лен, хотела? Чтобы я тебе предварительно ужин при свечах накрыл? Или застелил шелковые простыни?

– Злой ты! – надула та губы, кося под обиженную малолетку. – А я же… Я просто спросила. Для тебя стараюсь, между прочим. Может, тебе чего-то особенного в постели хотелось бы.

– А то как же? Хотелось бы для начала в нее лечь. И проспать часов восемь кряду. Чтобы бессонницы не было, и не будил никто.

– Знаешь что, Гордей Александрович, с таким отношением неудивительно, что ты до сих пор не женат!

Теперь уж Ромашова натуральным образом оскорбилась, но Гордею было плевать. Когда женщина сама себя не уважает, глупо рассчитывать на то, что кто-то другой станет.

– Все. Я ушла.

– Давай, Лен. Осторожней на дороге. Скользко.

Лена кивнула. Прошлепала тапками к выходу и обернулась:

– Вот ты меня осуждаешь, а зря. Дом, быт. Думаешь, это не приедается? Еще как. А мне всего тридцать три. И хочется… – горячилась она.

– Да я ж не против, – развел руками Фокин. И не осуждал он ее ни в коем случае.

– Любви хочется, понимаешь? А не жить по привычке, не ложиться в кровать к тому, кто опостылел хуже горькой редьки. Хочется брать от жизни все, она ведь вперед мчится так, что только дни успевают мелькать…

– Брать от жизни все – негигиенично.

– Только прошлый новый год встречали, и вот! Пролетел… – продолжила Ромашова, будто его не слыша. А потом как-то сдулась и рукой махнула: – Да что я распинаюсь? Нашла перед кем! Ты же… бесчувственный. Ты – сухарь! Знаешь что, Гордей Александрович? Иди-ка ты к черту! Нашелся мне праведник.

Дверь за собой Ленка захлопнула с оглушительным грохотом. Фокин хмыкнул, задумчиво растер широкой ладонью заросшую морду и покосился на часы. К черту – не к черту, а домой надо было ехать. Если никто не поймает на подходе, то удастся часов шесть поспать.

Пока грелась машина, он еще раз проведал своих задохликов, переоделся и крикнув: – Ань, я ушел, – побежал вниз.

К ночи пробки рассосались. Доехал быстро – хоть что-то радовало. А вот с парковкой не повезло. Пришлось покружить во дворах, выискивая местечко. Впрочем, в такое время на иное рассчитывать было глупо.

Домой попал только в одиннадцатом часу. Закрыл за собой дверь и, кажется, впервые за этот день остановился, осев на антикварный комод. Царившая в квартире тишина сегодня почему-то раздражала: скребла внутри, липла к уставшему телу, влажно дышала в ухо…

Фокин разулся, повесил парку в шкаф, пройдя в кухню, открыл холодильник. На полке засыхал сыр. И больше ничего не было. Даже яиц. Он совсем забыл, что как раз сегодня планировал заскочить в магазин.

– Твою мать! – выругался Гордей. С надеждой заглянул в морозилку, но и та его ничем не порадовала. Фокин достал телефон в надежде, что еще не поздно заказать доставку из ресторана. А потом залез в душ и долго-долго стоял под обжигающе-горячими струями, вспоминая события минувшего дня. Впрочем, о чем бы он ни думал, мысли все равно возвращались к мамашке его подкидыша. Что это была она, Гордей уже даже не сомневался. И что ей, скорее всего, угрожала опасность – тоже. О том, какие порядки царили в мусульманских семьях, он был наслышан. И тут то, что они жили в якобы светском обществе, вообще ничего не решало.

В дверь позвонили, когда Фокин брился. Тот кабанчиком метнулся забрать заказ, торопливо распаковал коробочки и набросился на еду с жадностью и манерами завалившего мамонта неандертальца. Видела бы его сейчас мама!

Гордей родился в семье дипломатов. В три года он уже вполне сносно владел ножом и вилкой, в пять стал учить арабский, а в семь его какого-то черта записали на танцы. Неудивительно, что в конечном счете он взбунтовался. И вместо того, чтобы пойти учиться на факультет международных отношений, где за ним с рождения было закреплено место, подался в военно-медицинскую академию. А сразу после поехал сначала в одну горячую точку, потом в другую и… Ладно, что толку о грустном?

Фокин доел и, не найдя в себе сил убрать со стола, пошлепал в спальню. Лег, но сон не шел. Перед глазами стояла девчонка. Ее темные глаза с влажной поволокой…

Ну, допустим, выяснить, кто она, ему труда не составит. Можно спуститься в архив, поднять документы, опросить врачей, дежуривших в ту смену. Узнать, по крайней мере, имя беглянки и ее адрес. Другое дело, непонятно, зачем ему это надо. Да и вообще, если она поступила по скорой, данные могли быть записаны со слов, и не факт, что они имели хоть что-то общее с реальностью.

Так ничего конкретного и не решив, Гордей уснул.

А утром было все как всегда. Сбежавший кофе, беготня, пробки. Серый город в праздничных огоньках. Красиво. Уведя из-под носа нерасторопной барышни на Фольце местечко поближе к входу, Фокин лихо припарковался и вышел под сыплющуюся с неба морось. И вот тут он ее увидел… Девчонку, скользнувшую к черному входу. Инстинкты ощерились, Гордей сменил направление (персонал вообще-то заходил через другую дверь) и двинулся за темной фигуркой. Никем не остановленная, она дернула дверь пожарного выхода и беспрепятственно проникла внутрь. Отсюда до отделения Фокина было каких-то три лестничных пролета. Стараясь ступать бесшумно, он шел за девчонкой, держась чуть поодаль, чтобы ее не спугнуть.

У входа в реанимацию девица замешкалась. Что-то зашуршало. Гордей выглянул между металлических перекладин перил и своим глазам не поверил – чернявая надевала бахилы, которые, видно, прихватила с собой. Как врач, он не мог не оценить такой предусмотрительности. Даже весело хмыкнул про себя, хотя ничего смешного, конечно же, в сложившейся ситуации не было. А как только девчонка проскользнула за дверь, решительно и, уже не таясь, пошел за ней.

– … в одежде! Ходит тут! Не реанимация, а проходной двор, – отчитывала чернявую санитарка.

– Извините, я… я… – лепетала та.

– Она со мной, Серафима Алексеевна. Спасибо за бдительность. Пойдем.

Девчонка вздрогнула. Уставилась на Фокина, широко распахнув и без того огромные глаза.

– К-куда?

– Для начала ко мне. Разденешься. А потом, наверное, к окошку, у которого я тебя вчера видел?

Девица сглотнула. Огляделась, будто прикидывая, куда ей бежать. Да только в этот раз никто ее не собирался отпускать.

– Н-нет. Извините. Я пойду…

– А ну стоять!

Фокин подхватил беглянку под локоток и потащил за собой, как на буксире, игнорируя наполненные любопытством взгляды подчиненных.

– Я – Фокин. Гордей Александрович. Заведующий реанимацией. Впрочем, я тебе еще вчера представился, если помнишь.

– П-помню.

– А ты забыла. Или не посчитала нужным.

– Из-звините. М-мне надо идти…

– Уверена? Или, может, все-таки расскажешь мне, куда влипла?

Расскажешь? Да она в его обществе двух слов связать не могла! Он был такой большой, такой громкий, такой подавляющий, что Изабелла перед ним терялась. А еще она понимала, что это, наверное, Фокин спас ее сыночка, и испытывала перед этим большим человеком почти что священный трепет… Ее сынок родился ма-а-аленьким совсем, недоношенным. Собственно, только поэтому ей удалось утаить от семьи свой позор.

– Ну? Имя-то у тебя есть? У меня до планерки пятнадцать минут, – Гордей Александрович поднял манжету, по-солдатски строго сверяясь с часами. И следом прямо у нее на глазах как ни в чем не бывало принялся раздеваться! Изабелла испуганно зажмурилась, закрыла лицо ладошками и в стенку вжалась, чувствуя уже ставшее привычным жжение в носу – опять подступали слезы! Ну, вот за что ей это все? На лбу у нее, что ли, написано «падшая женщина»?! Хотя теперь уж какой смысл это отрицать? Падшая она и есть… Пад-ша-я.

– Упс. Я, типа, не должен был, да? Раздеваться? – осторожно так спросил Фокин. Изабелла отчаянно затрясла головой. С одной стороны, конечно, он не должен был. С другой… Ну кто она такая, чтобы его за это ругать? – Прости. У нас тут с этим просто. Стеснительных особенно нет. И кстати, я уже переоделся. Можешь открыть глаза.

Он смеялся над ней? Да, очень похоже. Вот что значит – другая культура. Она в ужасе, а ему смешно.

– П-простите, – пролепетала Изабелла.

– Да это ты прости. Я должен был догадаться, что тебя шокирует мой стриптиз.

Изабелла опустила взгляд, отчаянно покраснев. На самом деле, чтобы ее шокировать, раздеваться даже не требовалось, можно было просто произнести это самое слово… Стриптиз. Кошмар.

– Мне нужно идти.

– Вот как? А на хрена ты тогда вообще приходила, м-м-м?

Как ему объяснить? И надо ли? Он же чужой! Какое ему до нее дело?

– Передумала сына оставлять?

Откуда он знал? Нет, не о том, что она передумала… Про сына! Она же никому не говорила!

– Я пойду…

– Если передумала, то телись быстрей, а то будет поздно. Его, знаешь ли, усыновить хотят. У нас в стране спрос на новорожденных.

В глазах у Изабеллы потемнело. Она пошатнулась, и хоть в последний момент ухватилась за стену, все равно стала медленно оседать.

– Эй! Ты чего? Ну, ты чего, дурочка?! Хочешь забрать – так забирай. Кто тебе не дает?

Фокин подхватил Изабеллу на руки, оттащил к красивому кожаному креслу, а сам устроился рядом, в ногах. И было что-то до жути неправильное в этой картине. Такое неправильное – в мужчине перед ней на коленях, что Изабелла попыталась опять вскочить.

– Да не трепыхайся ты! Что, голова кружится?

Гордей Александрович достал из кармана фонарик и зачем-то посветил ей в глаза, а потом вообще сжал пальцы на запястье. Изабелла попыталась вырваться, ведь так нельзя, нельзя, чтобы трогали, но он ее осадил:

– Стоять. Я же врач. Врачи вас могут осматривать?

Изабелла растерянно кивнула. Их взгляды с Фокиным встретились. И так он на нее смотрел, что губы Изабеллы дрогнули, а желание расплакаться стало совсем уж нестерпимым. Как давно ее не жалели!

– Та-а-ак, ну то, что слезами делу не поможешь, ты, должно быть, в курсе? – Изабелла затрясла головой. – Тогда чего ревешь?

– П-простите.

– Давай так. Ты успокаиваешься и рассказываешь мне все как есть. А я подумаю, чем тебе помочь можно.

– Ничем не помочь. Ничем. Все кончено.

– Ну, это, допустим, я буду сам решать. От тебя требуется лишь информация. У меня десять минут осталось!

Слушает он… И что? Думает, так легко ее историю рассказать чужому человеку? Мужчине!

Руки девушки мелко-мелко дрожали. Чем ближе она подступала к сынишке, которого бросила, тем невыносимее ей становилось. Будто все заслоны, которые она так старательно возводила в своем сердце, чтобы не спятить, сметало прочь. После вчерашнего, например, Изабелла насилу домой добралась, а что будет сегодня – ей даже страшно было представить.

– Для начала все-таки давай познакомимся. Я – Гордей. Хочешь, так зови, будет проще. А ты?

– Изабелла.

– Белка, значит? Не кукушка? – улыбнулся Фокин. Изабелла глазами хлопнула. Какие белки? Какие кукушки? Он ей прозвище придумал, что ли? – Ну и откуда ты, Белка, взялась в нашем зоопарке?

– Я приехала. Из Д*. На учебу.

– Студентка, значит?

– Да. Четвертый курс. Иностранные языки.

И как-то мало-помалу Гордей Александрович вытащил из Белки ее историю. Не иначе был у него дар – вести допросы. Белка сама не заметила, как выложила ему, что ее родители погибли еще семь лет назад, и что она три года перед поступлением жила в семье дядьки. И если до этого Фокин слушал ее, практически не перебивая, то тут спросил:

– Ну и как тебя отпустили одну? У вас же вроде не принято, чтобы барышни были сами себе предоставлены.

Белка смутилась, пожала плечами. Правда заключалась в том, что дядя Заур любил прихвастнуть по жизни. А поскольку самому ему хвастать особенно было нечем, он козырял успехами приемной дочери. А-ну попробуй поступи в лучший вуз страны! И толку, что в этом никакой его заслуги не было. Все в их ауле знали – Бага отправил названную дочь учиться, и не куда-нибудь, а в столицу! Да и вообще до недавних пор он не сильно рьяно следовал правилам.

– Так ты здесь, получается, парня нашла?

Изабелла распахнула глаза и опять головой тряхнула из стороны в сторону. Какого парня? Какой нашла? Да она кроме лекций и не видела ничего! Один раз за все время согласилась пойти с одногруппниками на каток, где к ней пристали какие-то нехорошие люди, и никто… вот вообще никто не помог. И она сама не могла на место поставить тех дураков. Просто не знала как. Хорошо, что все благополучно закончилось, все же они были в публичном месте. Но с тех пор Изабелла избегала подобных ситуаций. От греха подальше.

– Нет у меня никакого парня.

– Бросил, значит? – нахмурился Фокин. – Так ты поэтому ребенка оставила?

Белка опять покачала головой.

– Нет… Просто… Я не могла. Забрать. Точней, не могу…

– Ясно.

– Вы куда?

– Кое-что тебе покажу. – Гордей подхватил Белку под локоток и к двери потащил. А уже на выходе из кабинета вспомнил, что так и не дал ей халат. – Вот, накинь.

Она и понять ничего не успела, как оказалась возле того окна, за стеклом которого, будто рыбки в аквариуме, лежали детки. Вчера она гадала, где ее сын… Но молилась за всех не поэтому. Просто жалко было этих крох. И себя очень жалко. Особенно сейчас.

– Нет-нет, я не пойду.

– Ну, хоть посмотришь, от чего отказываешься.

И он ее затащил в бокс! Белка беспомощно поджала дрожащие губы.

– Вот он! Кило пятьдесят родился. Сорок сантиметров. В мою смену дело было, не помнишь?

Ноги Белки будто вросли в пол. Каждый шаг требовал неимоверных усилий, но она шла, не смотря на это, как будто что-то ее тянуло. Сердце бешено колотилось в груди. Волнение захлестывало, глаза наливались густым ядреным рассолом. Такой маленький… Такой умиротворенный во сне! Кто-то надел ему шапку со смешным длинным хвостиком, но не потрудился надеть ползунки и распашонку.

– Ему не во что одеться? – Белка в ужасе распахнула глаза. Чувство вины рвало ее сердце на части. Может, остаться? Ну, чем она рисковала? Жизнью? Так разве она сможет жить, взяв на душу такой страшный грех?

– Да тут все в одних памперсах. Возьмешь на руки?

Белка затрясла головой, в ужасе отпрянув. А потом и вовсе развернулась и побежала прочь, чуть не опрокинув попавшийся ей на пути столик из тех, что стояли у каждого инкубатора. Фокин рванул за девочкой следом.

– А ну стой!

– Отстаньте! Это преступление – удерживать человека против воли, – всхлипнула Белка, в отчаянии глядя на Гордея, который опять затолкал ее в уже знакомый кабинет.

– Я добра для тебя хочу. Ты уже сейчас места себе не находишь. А что будет через год, два? Подумала? Как ты будешь с этим жить? Ну, ведь нормальная девочка. Руки-ноги есть, универ оканчиваешь…

– Вы ничего про меня не знаете!

– Так расскажи! Сказал же – помогу.

– Мне жизни не будет, если об этом ребенке узнают. Понимаете? Мне просто не будет жизни…

– Ты не преувеличиваешь? Насколько я понял, твой дядька весьма современный человек. Может быть, не все так плохо?

– Дело не в дяде, – всхлипнула Белка.

– А в ком? В отце ребенка? Как ты вообще согласилась…

– Меня не спрашивали! – в отчаянии закричала девушка, стыдливо пряча лицо в ладонях. – Он сам…

– Тебя изнасиловали? – сощурился Фокин, чувствуя, как за грудиной разливается могильный холод. Белка задрожала, обхватила себя ладонями и затараторила:

– В тот день к моей сестре сватались. Дядя с тетей очень радовались, что породнятся с такой уважаемой, достойной семьей! А я… я как раз на каникулы приехала, ну и… Был там один человек, он высокую должность в полиции занимает, так вот… Не знаю, что с ним случилось. Он как будто с ума сошел. Накинулся и…

– Ясно, – сцепил зубы Фокин. – А ты никому не сказала.

– Конечно, нет! Это же стыд какой. А у дяди еще три дочки. Их никто замуж не возьмет, если я… К тому же этот… этот…

– Запугал тебя?

– Нет. Он, когда опомнился, кажется, даже хотел, чтобы я призналась. Ведь тогда бы меня ему отдали!

– В смысле, как это – тебя бы отдали?! Кому отдали? Насильнику?

– Ну да. Так бы всем было лучше, понимаете? Семья позора избежала бы…

– Дурдом.

– Но я не хотела становиться женой этого человека.

– Да какой же он человек?

Белка только руками развела. И опять сжалась.

– Но если станет известно, что я… родила без мужа… что я вообще с кем-то до свадьбы была… мое желание уже никого волновать не будет… Он что угодно со мной сможет сделать. И никто ему слова не скажет. А может… и пусть? Пусть делает? Зато сын будет со мной…

Тут Фокин, конечно, чуть было не вспылил. Не высказал дурочке все, что по этому поводу думает. Да только перебили его. Дверь в кабинет открылась:

– Гордей Саныч, мы сегодня собираемся на обход, или че?

– Ох ты ж, черт! Бегу! – Фокин обернулся к сидящей в кресле девушке: – Мне надо идти. Это займет минут сорок, если ничего не случится. Дождись меня, подумаем, как лучше поступить, ладно?

Белка кивнула. Хотя, ну что он мог придумать? Ее ситуация была безвыходной. И если бы тогда, в самом начале, она была в адеквате, сразу бы это поняла. Но в том-то и дело, что она была не в себе! Ее психика вообще повела себя странным образом. Будто вычеркнув из памяти те ужасные, наполненные болью, страхом и жгучим стыдом минуты. Долгое время, очень долгое… Белка убеждала себя, что это был просто кошмар. Ну, снятся же людям кошмары?!

А потом ее кошмар ожил…

Изабелла до того погрузилась в свои мысли, что чуть было не пропустила звонок. А это могло быть чревато. Дядя звонил редко, но когда это случилось, отвечать нужно было тут же, если, конечно, она не хотела нарваться на его гнев.

– Отец! Как я рада вас слышать…

– Добрый день, Изабелла. У меня важные новости.

– Вот как? – Белка поднялась с кресла и пробежалась пальцами по лицу в неясной тревоге.

– Собирай вещи, завтра у тебя самолет.

– Как завтра? Какой самолет? А как же сессия? У меня экзамены впереди. Зачет вот будет…

– Да какой зачет, вы ее послушайте?! К тебе знаешь какой человек надумал свататься, а она – зачет-зачет!

– К-как свататься?

– А вот так. Думал, уж и не пристрою тебя. А вот… Случилось. Так что собирай вещички и сдавай комнату. Данияр тебя встретит в аэропорту.

Данияр – это старший брат.

– Но как же? А моя учеба? Диплом…

– С таким мужем тебе никогда в жизни не придется работать! Зачем тебе какая-то бумажка?

– Я четыре года училась. И к тому же… Я хочу работать. Мы же это обсуждали, отец? Что плохого, если я стану учить детей? – затараторила Белка, чем дальше, тем сильней пугаясь.

– Ладно-ладно. Это не мне решать. Будешь хорошей женой, может, Дауд и позволит…

– Дауд? – голос Белки сорвался, она в ужасе уставилась перед собой.

– Муж твой будущий. Дауд Гатоев. Ты его, наверное, видела на сватовстве Мариам.

«И не только видела», – подумала Изабелла и сильнее сжала в пальцах трубку.