Там, где меня нет

Любовь не умирает в один миг. Она истлевает по кусочкам. Сначала уходит доверие. Потом — уважение. А последней гибнет надежда.

Всё началось с невинной лжи. С одного-единственного сообщения, которое я отправила ему с фейковой страницы, просто чтобы проверить, ответит ли он незнакомке. Помню, как палец дрожал над кнопкой "отправить", а в горле стоял ком. Он ответил. Короткой фразой, но этого хватило, чтобы дверь в ад приоткрылась.

А потом — закрутилось. Виртуальные ужины при свечах, которые я сама же и придумывала. Ночные разговоры по душам, где я вскрывала собственные раны, чтобы казаться глубже. Признания в том, чего он никогда не говорил мне в лицо.

Я ревновала его к самой себе — к той идеальной, вымышленной версии меня, которая была всем, чем он всегда хотел, но в чём я, настоящая, вечно его разочаровывала. Я рыдала, читая его нежные слова, адресованные мне же, но другой. Почти целовала экран смартфона, зная, что эти цифровые буквы — единственная близость, что у нас осталась.

Я изучала его как научный проект. Узнала, что он любит в женщинах, о чём мечтает, каких фраз ждёт. И стала давать ему это — щедро, с размахом, как богатая тётушка исполняет капризы любимого племянника. Он расцветал на том конце провода. А я — увядала в реале, превращаясь в тень, в призрака, в серую мышь, которая молча готовила ему ужины и стирала его рубашки, пока он писал страстные сообщения... мне же.

И вот теперь я сижу в роскошном ресторане и смотрю, как мой мужчина заказывает для неё морепродукты и вино. Для меня.

Его пальцы нежно перебирают стебель бокала, а на губах играет та самая, редкая, лёгкая улыбка, которую я не видела в нашем доме уже полгода, если не больше. Он ждёт любовь всей своей жизни. Ту самую, что понимает его с полуслова, цитирует его любимых поэтов и смеётся его шуткам, даже самым плоским.

Что он почувствует, когда вместо интересной собеседницы и соблазнительницы увидит робкую стажёрку из моего же журнала? Когда поймёт, что его гениальная, проницательная Лика — всего лишь кукла, марионетка в моих руках, повторяющая заученные фразы?

Он даже не подозревает, что его настоящая любовь, та, которая прошла с ним через кризисы и первые успехи, которая знает все его страхи и тайные мечты, сидит в десяти метрах от него на затемнённом балконе, готовясь разбить ему сердце. И своё — заодно. Потому что иногда, чтобы перестало болеть, нужно сначала причинить себе такую боль, чтобы от неё точно онемела душа.

И знаете что самое страшное?

В глубине души я всё ещё надеюсь, что в последний момент он оглянется.

Увидит меня.

И всё поймёт.

На что вы способны ради любви?

Спросите у любого, и он с уверенностью ответит: «На всё!» или же «Ничего предосудительного».

Но настоящий ответ, тот, что обжигает изнутри, приходит только в тишине, в промежутке между «прости» и «я тебя люблю», которые ты говоришь сама себе, глядя в пустоту по ту сторону окна. Ответ приходит вместе с отчаянием. И он тихий, как щелчок клавиш на заблокированном телефоне.

Я стояла у панорамного окна своей питерской квартиры, вглядываясь в огни набережной Мойки. За окном мартовский ветер гонял по улицам последний грязный снег, с крыш капала первая настоящая капель, обещающая скорую весну. А внутри у меня была эта противная, липкая слякоть, пронизывающая до костей — та, что появляется, когда зима уже надоела, а тепла всё нет и нет.

Полтора года.

Полтора года наш роман был тем, о чём пишут в глянцевых журналах, вроде того, что я возглавляла. Идеальная картинка: восходящая звезда провокационного сериала и главный редактор самого цитируемого городского издания. У нас брали интервью про «отношения двух сильных личностей», снимали для обложек, где мы смотрели друг на друга с вызовом и страстью.

А теперь наша личная жизнь стала походить на хронику из раздела «светская жизнь» в тех же журналах – короткие, ничего не значащие сводки.

«Ида и Глеб были замечены на кинопремьере».

Факт. Без подробностей. Без эмоций.

— Глеб, давай куда-нибудь сходим. В кино? В тот самый артхаусный подвал, где мы на втором свидании чуть не заснули от скуки? Как раньше.

Он даже не поднял глаз. Его пальцы продолжали листать ленту.

— Устал, Ида. Послезавтра съемки. Ты же знаешь график.

Я сделала ещё одну попытку, уже зная результат, но не в силах остановиться:

— Что случилось? Мы же можем поговорить. Как взрослые люди.

— Со мной всё в порядке. Не выдумывай.

Он не смотрел на меня. В прямом смысле. Его взгляд скользил мимо, будто я стала частью интерьера — дорогой, стильной безделушкой, которую он давно привык не замечать. А я выдумывала.

Я выдумала себе ночной кошмар наяву, в котором любимый человек медленно превращается в призрака, и у меня не было сил его удержать. Моя собственная жизнь стала мне казаться плохо прописанным сценарием, где герои забыли свою мотивацию.

После очередной такой ночи, закончившейся молчаливым ужином под треск ложек о фарфор и его уходом «погулять с собакой» в десять вечера (у нас не было собаки), я позвонила Ирэн.

— Он не изменяет, — с порога заявила Ирэн. Её голос был хриплым от сигарет и возраста. — У измены свой запах, своя энергетика. Там суета, вранье, нервы, новый парфюм. А тут… тишина. Гробовая. Это что-то другое. Что-то в нём самом.

— Но что? — мой голос прозвучал тонко и жалобно, и мне это страшно не понравилось. Я сжала трубку так, что побелели костяшки.

— Он что-то скрывает. Не банальную интрижку. Что-то, что, как ему кажется, может все разрушить. Мужики, они как мальчишки – боятся показаться слабыми. А слабость для них — это всё, что выбивается из образа «успешного самца».

— И что мне делать? Сидеть и ждать, когда он созреет, как ждут, пока дозреет авокадо?

— Можно попробовать копнуть в обход, — Ирэн сделала паузу, и я ясно услышала, как она затягивается сигаретой. — Напиши ему.

— Я уже писала! Тысячи сообщений! Спрашивала, злится ли он, устал ли, хочет ли расстаться? Он игнорирует!

— Не от себя.

Я расхохоталась. Это прозвучало дико и горько, почти истерично.

— У него миллионы фанаток. Его личные сообщения – это бушующий океан восторгов, предложений и угроз. С чего вдруг он заметит еще одну?

— А потому что ты – не «ещё одна», — спокойно ответила Ирэн. — Ты знаешь его слабые места. Ты знаешь, что его зацепит. Ты знаешь, о чём он мечтает ночами, чего боится до дрожи, что ненавидит в своей дурацкой роли. Фанатки пишут про его внешность, про «божественный взгляд». А ты напишешь про душу. Если она у него ещё осталась, — добавила она с едкой, уставшей усмешкой.

— Это безумие. Я не буду этого делать. Это унизительно.

— Как знаешь. Тогда продолжай лбом пробивать эту стену. Удачи. У тебя шикарный лоб, кстати.

Она положила трубку. Ирэн была права. Это было унизительно, отчаянно и пахло большими проблемами. Я, Ида, которая строила карьеру на честности и остром слове, которая учила других женщин в своих колонках быть сильными, не бояться правды, буду тайком писать своему парню из-под фейкового аккаунта?

Нет. Никогда. Это был акт морального самоубийства.

Моё «никогда» длилось ровно три дня. Три дня ледяного молчания, тяжёлых взглядов в спину и той ночи, когда он молча взял подушку и перешёл спать на диван. За окном всё так же моросил мартовский дождь, превращавший улицы в чёрное зеркало, и его молчание стало таким же влажным и пронизывающим, звенело в ушах вместе с каплями по подоконнику.

И вот я сидела в полной темноте, при призрачном свете экрана своего рабочего iPad. Создан новый аккаунт в Telegram. Аватарка – абстрактная картинка с серым котом, смотрящим в окно. Имя – Лика. Мои руки дрожали, и от этого буквы плясали на клавиатуре. Это было хуже, чем первое свидание. Это было моё личное дно, и теперь я взяла в руки лопату, чтобы копать дальше.

Я долго думала, с чего начать. Лесть была очевидна. Вопросы о сериале – банальны. Мне нужно было попасть в яблочко с первого выстрела. Я вспомнила, как он месяц назад, после просмотра какого-то депрессивного артхаусного фильма, бродил по квартире мрачный, как туча, и сказал, глядя в стену: «Вот, снимаюсь в этом гламурном дерьме, а там… настоящая жизнь. Грязь, боль, правда».

Я сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и напечатала, стараясь избегать своих привычных, отточенных речевых оборотов, сделать текст немного наивнее, воздушнее:

Лика: Извините за беспокойство. Пересматривала 5-ю серию вашего сериала, ту сцену на кухне, где ваш герой молча пьёт чай после ссоры. Мне кажется, или там была не игра? Там было настоящее отчаяние человека, который боится, что его не любят за настоящего. Жаль, что режиссёры эту глубину потом замылили красивыми картинками.

Я чуть не стёрла сообщение. Это звучало как претенциозный бред выскочки-интеллектуалки. Но это было честно. Это было про него. Про того Глеба, который устал от «мишуры», как он сам говорил, про того, кто, возможно, уже умер, оставив после себя лишь красивую оболочку.

Я нажала «Отправить». И тут же швырнула планшет на диван, как раскалённый уголь. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я только что пересекла черту. Я стала той, кого всегда презирала – лгуньей, манипулятором, создателем фасадных конструкций.

Прошло два часа. Ответа не было. Конечно. Я была идиоткой. Я собралась уже лечь спать, сгорая от стыда и чувствуя, как лицо пылает, когда планшет, лежавший на прикроватной тумбе, тихо завибрировал.

Я тут же потянулась за ним, запутавшись в тяжёлом одеяле.

Его имя горело на экране. Под ним — ответ.

Глеб: Спасибо. Никто этого никогда не замечал.

Я зажмурилась. По щеке скатилась предательская, обжигающая слеза – слеза облегчения, жгучего стыда и странной, извращенной радости. Он нашёлся. Он откликнулся. Он увидел в ней — в этой выдуманной мною Лике — того, кто его понимает.

Он ответил. Моя ловушка, хитроумная и отчаянная, сработала и захлопнулась. И первой в неё попала я сама. Теперь мне предстояло жить в этой клетке, подпитывая иллюзию, которую я же и создала, наблюдая, как человек, которого я люблю, влюбляется в мою же тень. Игра только начиналась, и ставки в ней были выше, чем я могла представить.

Кабинет пах дорогим кофе и тревогой. Этот запах витает здесь постоянно, но сегодня он особенно густой и горький. Я кручу в руках холодную фарфоровую чашку, смотрю, как за стеклянной стеной суетится редакция.

Все заняты делом — верстают, звонят, спорят о заголовках. А я сижу здесь, в своей стеклянной клетке, и разбираю по косточкам собственную низость. Мне кажется, каждый сотрудник, бросивший случайный взгляд в мою сторону, видит сквозь стены ту ложь, что поселилась в моём сердце.

Дверь приоткрывается без стука.

— Ну что, мученица морали? — раздаётся у меня за спиной бархатный, пропитанный духами и иронией голос Ирэн. — Или уже преступница, совершившая непоправимое?

Я не оборачиваюсь. Слышу, как Ирэн проходит внутрь на своих неизменных шпильках, как опускается в кресло напротив и с характерным шуршанием достает пачку сигарет — просто подержать в руках. Курить здесь нельзя, но этот ритуал успокаивает нас обеих.

— Он ответил, — тихо говорю я, всё ещё глядя в окно, за которым медленно опускается на город ранний весенний вечер. Огни зажигаются один за другим, и каждый кажется мне обвинением.

Молчание за спиной становится внимательным, тягучим, как патока.

— Ну? И что же наш затворник, наш рыцарь печального образа, как удостоил неизвестную поклонницу ответом?

— Он написал: «Спасибо. Никто этого никогда не замечал».

Ирэн присвистывает, низко и одобрительно.

— Браво, моя дорогая! Прямо в яблочко. Я же говорила, ты знаешь его слабые места. Не какой-то там «ты самый красивый», а «я вижу тебя настоящего». Это гениально. Хирургически точно.

— Это мерзко, — отрезаю я, наконец поворачиваясь к подруге. На лице Ирэн написана неподдельная заинтересованность, а в моих глазах стоит целая буря — из стыда, гнева и отчаянной надежды. — Ты понимаешь? Я сидела вчера и плакала. Плакала оттого, что он написал эти слова... мне. Но не мне. Какой-то вымышленной Лике. А настоящая я сидела в трёх метрах от него, смотрела, как он улыбнулся, читая это сообщение... и чувствовала себя... грязной. Как вор, крадущий не деньги, а чужие эмоции.

— А настоящей тебе он что вчера сказал? — с холодной, почти жестокой прямотой спрашивает Ирэн, закидывая ногу на ногу. Её тёмно-бордовый лак на ногтях кажется каплей крови на фоне безупречного серого костюма.

Я отвожу взгляд. Вспоминаю вечер. Я, набравшись смелости, подошла сзади, обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине, вдыхая знакомый запах его одежды. А он... он замер на секунду, затем легонько, почти механически, похлопал меня по руке.

«Всё хорошо, Ида. Просто устал».

И его рука тут же опустилась, разрывая этот мимолетный контакт. Он смотрел в экран телевизора, но взгляд его был пустым и устремлённым куда-то далеко, в какую-то точку за пределами нашей квартиры, нашей жизни.

— Ничего, — выдыхаю я, и в этом слове — весь мой крик. — Ровным счётом ничего. Он смотрел сериал и делал вид, что я — часть мебели. Полезная, но не особо заметная.

— Вот видишь, — Ирэн разводит руками с таким драматизмом, будто играет в шекспировской трагедии. — Ты получила от него больше искренности за один вечер в образе кота с аватарки, чем за последние три недели в образе любимой женщины. О каком моральном превосходстве мы говорим? Здесь либо ты, либо она. Вернее, либо ты-настоящая, которая ему неинтересна, либо ты-виртуальная, которая его цепляет. Выбирай.

— Это не оправдание! — Я с силой ставлю чашку на стол, кофе расплёскивается, оставляя тёмные подтеки на идеальной столешнице. — Я опустилась до уровня подглядывающей фанатки. Я лгу ему. В глаза. Каждый день, когда делаю вид, что не знаю, о чём он думает. А теперь ещё и вот так, из-за угла, втихую, я выуживаю у него те мысли, которые он не хочет доверять мне. Это гнусно.

— Ты не фанатка, — Ирэн отрезает резко. — Ты отчаявшаяся женщина, которая пытается достучаться до мужчины, захлопнувшегося в своей раковине. Ты идёшь на отчаянный шаг, чтобы спасти то, что тебе дорого. В этом есть своя, извращённая, романтика. Ты — Пенелопа, которая не ждёт, а плетет свою паутину, чтобы выманить Одиссея из его молчаливого моря.

— И что же дальше? — с горькой, безрадостной усмешкой спрашиваю я. — Продолжать этот фарс? Ждать, когда он признается в чём-то вымышленной Лике? А что, если он... если он влюбится в неё? В этот призрак, в эту тень, которую я создала своими же руками?

Я произношу это вслух, и меня бросает в холод. Это самый страшный, самый унизительный сценарий. Создать себе идеальную, понимающую соперницу, лишённую бытовых проблем и взаимных претензий. И проиграть ей. Потерять его в пользу самой себя.

Ирэн внимательно смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то похожее на жалость, но быстро гаснет, уступая место привычной твёрдости.

— А ты хочешь знать правду? Любую? Даже если она будет болезненной, даже если разорвет тебя на куски? Или ты предпочитаешь и дальше жить в этом красивом, удобном тумане, где ты — белая и пушистая жертва, а он — загадочный негодяй, с которым просто нужно «потерпеть»?

Я замолкаю. Снова смотрю на свою команду за стеклом. Молодая практикантка спорит с верстальщиком, размахивая распечаткой. Всё так просто, так осязаемо. Ошибку можно исправить, неудачный заголовок — переписать. А моя жизнь превратилась в сложный, изматывающий психологический триллер, где я — и сценарист, и режиссёр, и главная жертва, и палач одновременно.

— Я не знаю, хочу ли я продолжать, — честно, с надрывом признаюсь я. — Чувствую, что, если сделаю ещё один шаг, обратной дороги не будет. Я сломаю что-то в нас окончательно. Какой-то последний хрупкий мостик.

— Дорогая, — Ирэн произносит это мягко, но безжалостно, как хирург, констатирующий факт. — То, что вы называете «вами», уже сломано. Лежит в руинах. Ты просто подбираешь осколки, пытаясь понять, что это вообще было. Одним способом или другим. Теперь вопрос — сумеешь ли ты собрать из них что-то новое, пусть не идеальное, но настоящее. Или предпочитаешь продолжать резать об них руки, делая вид, что ничего не произошло? Сидеть сложа руки и смотреть, как он окончательно уходит в себя?

Я закрываю глаза. Передо мной стоит выбор между двумя безднами. Между активным, осознанным грехом и пассивным, унизительным страданием. Между знанием, которое может убить, и неведением, которое медленно разъедает душу.

Я открываю глаза, и мой взгляд падает на планшет, лежащий на столе. Экран тёмный, но я знаю, что под ним скрывается тот самый диалог. Тот самый мостик к нему, пусть и хрупкий, пусть и фальшивый.

— Иди уже, — говорю я Ирэн, не глядя на неё, мой голос тихий, но твёрдый. — У меня совещание через пять минут. Нужно утверждать обложку.

Ирэн, понимающе, почти торжествующе улыбнувшись, поднимается и выходит, оставив после себя шлейф дорогих духов и тяжёлых, невысказанных мыслей.

Дверь закрывается. Тишина в кабинете снова сгущается, но теперь она другая. Она наполнена решением. Я медленно тянусь к планшету, мои пальцы дрожат, но движение уверенное. Разблокировала экран. Диалог с Глебом всё ещё открыт. Его последнее сообщение висит как приговор... или как пропуск.

Я не знаю, права я или нет. Не знаю, к чему приведет эта игра. Но я знаю одно: остановиться сейчас, в тот момент, когда он наконец-то откликнулся, было бы страшнее, чем продолжать. Потому что теперь я знаю — до него можно достучаться. За холодным фасадом всё ещё живет тот человек, который способен сказать «спасибо». Даже если для этого мне пришлось надеть маску и говорить с ним из темноты, чужим, подобранным шёпотом.

Я касаюсь пальцами клавиатуры. Мне нужно ответить. Сделать следующий шаг в эту пропасть. И я его сделаю. Потому что ради любви... ради этой исковерканной, искалеченной любви... я готова на всё. Даже на то, чтобы по крупицам собирать его душу через ложь, надеясь, что однажды эти крупицы сложатся в правду, которую он сможет принять от меня настоящей.

Поздний вечер разлился по кабинету густыми синими сумерками, окрашивая стены в тревожные фиолетовые тона. Я отключила верхний свет, и только холодная лампа на столе выхватывала из мрака разложенные верстки и мерцающий экран планшета. Офис за стеклянной стеной был пуст и тих, лишь где-то далеко звенел уборщик мусорным ведром, и этот звук отдавался эхом в абсолютной тишине опустевшего этажа.

Я должна была быть дома. Час назад. Но кого я обманывала? Его там не было. Вернее, он был физически — я звонила ему полчаса назад, и он, сонным, отрешённым голосом, сказал, что засыпает перед телевизором. Но ждал ли он меня? Нет. Не ждал уже давно.

Его «жду» превратилось в формальность, в ритуал, лишённый смысла, словно вопрос «как дела?», заданный соседу у лифта. Наша жизнь стала состоять из таких ритуалов — утренний кофе в молчании, вечерний вопрос «как прошёл день», на который следовали односложные ответы.

Я потянулась к планшету. Мои пальцы, казалось, сами знали дорогу. Не к номеру Глеба. К «Лике». Этот аккаунт стал моим наркотиком, моей исповедью и моей тюрьмой одновременно.

Наша переписка, начавшаяся с той самой фразы про «настоящее отчаяние», медленно, но набирала обороты. Он отвечал не сразу, но всегда вдумчиво. Сначала о роли, о том, как тяжело играть одну и ту же эмоцию двадцатыми дублями, пока она не выцветает, как старая фотография. Потом о кино вообще. О книгах.

Я ловила каждое его слово, как голодный зверь, выискивая в них крупицы того Глеба, в которого когда-то влюбилась — умного, ироничного, чувствительного. Того, кто читал мне вслух стихи ночами и мог часами рассуждать о символике в каком-нибудь старом фильме.

А сегодня вечером диалог пошёл глубже, опаснее.

Лика: Мне иногда кажется, самые важные разговоры мы ведём молча. С самими собой. Потому что сказать их вслух — значит признать, что они настоящие. Что боль — настоящая. Что пустота — настоящая.

Я отправила это, затаив дыхание. Это была моя собственная мысль, рождённая в бессонницу прошлой ночью, когда я лежала рядом с ним и чувствовала, как между нами вырастает невидимая, но непреодолимая стена.

Ответ пришёл почти мгновенно. Сердце моё дрогнуло и упало куда-то в пятки. Он не спал. Он был в телефоне. И ждал. Ждал именно этого — разговора с Ликой.

Глеб: Страшно произносить вслух. Слова имеют вес. Они могут разрушить что-то, что ещё держится на честном слове. На памяти о том, каким всё было раньше.

Я сжала планшет так, что пальцы побелели. Это был он. Настоящий. Тот, кто боялся, кто сомневался, кто носил в себе какую-то боль. И он открывался... мне. Но не мне. Он говорил о наших отношениях, о том хрупком мире, что ещё оставался, — и говорил это посторонней женщине.

Лика: А что, если разрушить — это единственный способ по-настоящему построить? Иногда ведь нужно разобрать старый сарай, чтобы на его месте возвести дом.

Глеб: А если в процессе окажешься под завалами? И поймешь, что сарай-то был хоть каким-то укрытием. Пусть и ветхим. А под завалами — только пыль и одиночество.

Я читала его сообщения, и меня распирало от противоречивых чувств. Ликование и боль сплелись в тугой, болезненный клубок. Я была счастлива — он говорил! Он делился сокровенным! Он был живым, ранимым человеком, а не той холодной статуей, что приходила ночевать в нашу квартиру.

И я была несчастна — до слёз, до физической тошноты. Потому что каждое его слово, обращенное к Лике, было молчаливым укором мне, Иде.

Почему он не мог сказать этого мне? Что я сделала не так? Почему наша реальная любовь, наша общая жизнь, наши совместные полтора года оказались тем «сараем», из которого он так отчаянно хотел вырваться, даже не попытавшись его починить? Может, я сама стала этим сараем — надёжным, привычным, но душным и тесным?

Я снова посмотрела на экран.

Глеб: Вы сегодня какая-то особенная. Словно знаете, куда нажимать. Словно видите меня насквозь.

Меня бросило в жар. Я отшвырнула планшет, как будто он укусил меня. Он чувствовал это. Чувствовал, что по ту сторону экрана — кто-то, кто его знает. А я, сидя в своем пустом кабинете, в полной тишине, чувствовала себя величайшей обманщицей в мире. Я украла его доверие. Я подделала ключи к его душе.

Он ждал сообщений от Лики. Он отвечал ей почти сразу. А на моё, Идино, сообщение, отправленное днём («Во сколько ты сегодня? Заказать тебе ужин? Захотелось тебя увидеть»), он ответил три часа спустя сухим: «Не жди. Задержусь. Дела».

Я медленно, с трудом подняла планшет с ковра. Сообщение Глеба всё ещё горело на экране. Искушение и отчаяние шептали мне на ухо.

Продолжать? Уйти в эту виртуальную версию наших отношений, где всё было просто, глубоко и честно? Где не было бытовухи, усталости и молчаливых обид? Где мы снова могли быть теми людьми, какими были в начале?

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как влажные ладони оставляют холодный след на коже. Нет. Я не могла остановиться. Потому что это было единственное окно в его душу, которое у меня оставалось. Пусть даже я смотрела в него через замочную скважину, притворяясь кем-то другим. Это было лучше, чем полная тьма.

Мои пальцы снова поползли по клавиатуре, будто против моей воли.

Лика: Может, потому, что сама часто оказываюсь под завалами. И понимаю, что лучше рискнуть, чем вечно прятаться в сарае, который вот-вот рухнет сам. От ветра или просто от времени.

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. Глаза заволокло предательской влагой. Это была я. Настоящая, сломленная, отчаявшаяся Ида говорила с ним через эту дурацкую ширму. И это было так больно и так... освобождающе. Впервые за месяцы я говорила с ним без фильтров, без страха быть непонятой или отвергнутой. Пусть и под чужим именем.

Ответ пришёл через несколько долгих, тягучих секунд.

Глеб: Вы сейчас говорите так, словно мы сидим в полумраке бара, а не в двух разных точках города. Странно. Как будто вы где-то совсем рядом.

Меня снова бросило в жар. Он чувствовал эту близость. Эту опасную интимность, которая рождалась в тишине и анонимности. В нашей реальной жизни интимности не было уже несколько месяцев. Были привычные касания, поцелуй в щеку, секс по расписанию, если вообще был. А здесь, в этой переписке, была настоящая, нервная, живая близость. Та, от которой перехватывает дыхание.

Лика: Разве расстояние измеряется километрами? Иногда самый далёкий человек – тот, что спит рядом с тобой на подушке. И самый близкий — незнакомец в сети.

Я написала это и зажмурилась. Слишком прямо. Слишком откровенно. Слишком... про нас. Я сорвала маску и показала своё настоящее лицо, своё настоящее отчаяние.

На этот раз пауза затянулась. Я представила его: он лежит на нашем диване, в той самой квартире, которую мы выбирали вместе, смеясь и споря о цвете обоев.

И сейчас он смотрит в экран своего телефона, и на его лице – не отстранённое выражение, а что-то другое. Задумчивость? Растерянность? Боль? Я знала каждую его морщинку, каждую искру в глазах, но сейчас могла только догадываться.

Наконец, пришёл ответ.

Глеб: Вы сегодня бьёте не в бровь, а в глаз. Это жестоко. Но... честно.

Жестоко. Да. Это было жестоко с обеих сторон. Он был жесток в своём молчании. Я – в своем обмане. Мы оба прятались, оба боялись, оба причиняли друг другу боль, даже не понимая как.

Лика: Простите. Не хотела.

Глеб: Не извиняйтесь. Иногда нужна жестокость, чтобы встряхнуться. Чтобы понять, что ты ещё жив и что-то чувствуешь.

Он ждал этого. Ему не хватало этой встряски, этой честности. Но почему он не мог получить это от меня, от Иды? Почему он позволял себе быть уязвимым только с незнакомкой? Может, потому что незнакомка не могла его ранить так, как я? Не могла предъявить счёт за его слабость?

Я положила планшет на стол и обхватила голову руками. Меня ранило каждое его слово, обращённое к Лике. Но остановиться было невозможно. Это было как ковырять рану – больно, но ты не можешь остановиться, пока не увидишь, что там, на дне. Даже если это дно окажется бездной.

Планшет снова завибрировал, заставляя меня вздрогнуть.

Глеб: Знаете, я сегодня должен был ждать дома одну женщину. Но я не жду. И, кажется, уже давно. А вот сообщений от вас... я ждал. Сидел и проверял телефон.

Я задохнулась. Воздух словно выбили из моих лёгких. Я смотрела на эти слова, и они жгли сетчатку. Он признавался в этом. Признавался вымышленной Лике в том, в чём никогда не признался бы мне. Он прямо говорил, что наши отношения умерли. Что он меня не ждёт. Что я стала обязанностью, рутиной. А эта переписка... она стала для него глотком свежего воздуха. Побегом.

Я медленно подняла дрожащую руку и напечатала единственное, что пришло в голову. Единственный честный вопрос в этой лживой игре, на который я боялась услышать ответ.

Лика: А вы хотите её ждать?

Я отправила сообщение и отшвырнула планшет, как будто он был раскаленным углём. Ответа не последовало. Минута. Две. Пять. Тишина в кабинете стала оглушительной, давящей. Я слышала, как бьётся моё собственное сердце, отчаянно и громко, словно прося пощады.

Он не ответил. Он просто исчез. Словно испугался того, куда зашёл разговор. Оставив меня один на один с этой жгучей, невыносимой правдой, которую мы вместе извлекли на свет. Правдой, которая теперь висела между нами в реальном мире, хоть он об этом и не знал. Он не хотел ждать меня. И я, надевая маску Лики, сама это подтвердила, вытащила наружу этого червя, точившего наши отношения изнутри.

Я медленно встала, подошла к окну и приложила горячий лоб к холодному, почти ледяному стеклу. Внизу безостановочно текли огни города, жизнь шла своим чередом. Где-то там был он. В нашей общей квартире. И он только что признался незнакомке, что разлюбил меня. А я была этой незнакомкой.

И это знание было самым страшным, самым изощрённым одиночеством на свете. Я держала в руках ключ от правды, который сама же и подделала, и теперь не знала, смогу ли когда-нибудь повернуть его в настоящую дверь. Или так и останусь стоять перед ней вечной незнакомкой, обречённой на разговор с любимым через глухую стену.

Спальня превратилась в поле боя, где каждое утро разыгрывается одна и та же молчаливая битва. Я просыпалась первой, ещё до будильника, и притворялась спящей, чувствуя, как матрас едва заметно пружинит под осторожными движениями Глеба.

Он выбирается из кровати с преувеличенной аккуратностью, будто боится разбудить не меня, а своё собственное чувство вины. Раньше это нежное движение, этот утренний ритуал заставлял меня улыбаться в подушку, чувствовать себя любимой и защищённой. Теперь же каждый его шаг отдаётся во мне глухой, ноющей болью. Он не хочет меня будить. Не хочет лишней минуты рядом, утреннего кофе вдвоём, неспешного разговора сквозь дремоту.

Я сама начала избегать его с почти животной целеустремленностью. Это инстинкт самосохранения, острый и неумолимый. Каждое его слово в реальности бьет по открытой ране, которую сама же и нанесла наша виртуальная переписка.

Когда он говорит «спокойной ночи», приглушённым голосом поворачиваясь ко мне спиной, я слышу его признание Лике: «Я сегодня должен был ждать одну женщину. Но я не жду».

Когда он рассеянно спрашивает за завтраком, как мой день, мне хочется закричать: «А тебя действительно волнует? Ты же ждёшь сообщений не от меня! Ты проверяешь телефон, когда думаешь, что я не вижу!

Поэтому я бегу. Я стала первой уходить на работу, пока он ещё ворочается в постели, и последней возвращаться, когда он уже лежит в постели, притворяясь спящим.

Мой просторный кабинет с панорамными окнами стал своего рода бункером, убежищем, где можно не видеть его лица, не чувствовать ледяной отстранённости в его глазах, не ловить на себе его взгляд, всегда ускользающий, как живая ртуть.

Работа поглощает меня с головой, становясь единственной реальностью, которую я могу контролировать. Я с маниакальным упорством устраиваю мозговые штурмы, вгрызаюсь в аналитику, лично правлю каждый второй материал, доводя подчинённых до белого каления своими замечаниями, высказанными ледяным, бескомпромиссным тоном.

Я ищу в профессиональной жесткости, в этой броне из компетентности и требовательности, хоть какую-то опору, ведь мой личный мир превращается в зыбкие пески. На совещаниях я остра, собранна, неумолима. Ида-главред безупречна, как отточенный клинок. Ида-женщина, прячущаяся за этим клинком, — в глубочайшем, всепоглощающем кризисе.

Вечерами, которых я раньше так ждала, я теперь с обречённой настойчивостью хожу по светским раутам, модным показам и презентациям.

Раньше я терпеть не могла эту пустую, блестящую мишуру, предпочитая им тихий ужин с Глебом, наши шутки на кухне, совместный просмотр фильмов под одним пледом.

Теперь же я провожу перед зеркалом по часу, надеваю самые броские, почти вызывающие наряды из своего гардероба, делаю безупречный, бесстрастный макияж, скрывающий следы бессонных ночей, и иду в самую гущу толпы.

Я смеюсь громче всех, веду легкомысленные светские беседы, ловлю на себе восхищённые и завистливые взгляды, позволяю себя фотографировать. Я — душой компании, яркая бабочка, порхающая в свете софитов, — но за этим фасадом скрывается абсолютная, оглушительная пустота.

Мне нужно быть на виду, быть занятой, быть объектом всеобщего внимания, чтобы не оставаться наедине с собой. И с тем планшетом, что стал для меня и спасением, и проклятием.

Планшет стал моим наркотиком, моим личным демоном, которого я и боюсь, и жажду. Руки тянутся к нему сами, особенно в тишине служебной машины, в короткие мгновения одиночества в лифте, в редкие минуты затишья в кабинете, когда не остается срочных дел.

Я открываю мессенджер, смотрю на абстрактную аватарку с серым котом и испытываю жгучую, физическую тоску. Мне отчаянно хочется снова погрузиться в тот параллельный мир, где он был со мной откровенен, где его слова были живыми и настоящими. Но меня сковывает страх.

Животный, парализующий страх следующих признаний. Страх, что моя двойная жизнь, эта хрупкая, лживая конструкция, окончательно рухнет и похоронит под обломками последние остатки моего рассудка.

Однажды вечером, на презентации нового аромата в роскошном отеле, Ирэн, наблюдая, как я с неестественно яркой, застывшей улыбкой парирую шутки группы модных блогеров, решительно взяла меня под локоть и отвела в сторону, к огромной, благоухающей цветочной композиции, скрывавшей нас от посторонних глаз.

— Хватит терзать, — тихо, но твёрдо сказала Ирэн, без предисловий. — Себя. Его. Меня, в конце концов. Ты изводишь себя до полусмерти. Я вижу.

— Я не понимаю, о чём ты, — я сделала большой глоток шампанского, но напиток казался мне безвкусной, шипучей водой. — У меня работа. Обязанности. Светская жизнь. Всё, как всегда.

— Не ври мне, детка. Мы знакомы слишком давно. Ты бегаешь от него, как чёрт от ладана. И от себя самой. Ты даже на меня смотреть боишься прямо, потому что я — единственная, кто знает. Кто видит этот ад изнутри.

Я опустила глаза, рассматривая идеальные, восковые лепестки орхидей. Но перед моим внутренним взором стояли только строки на экране. Его последнее сообщение. Мой отчаянный вопрос: «А вы хотите её ждать?» И его многозначительное, оглушительное молчание в ответ.

— Он написал что-то ещё? — спросила Ирэн, понизив голос до шёпота.

Я лишь молча покачала головой, сжимая бокал так, что хрусталь мог треснуть.

— Нет. И слава богу. Мне кажется, если бы он написал сейчас хоть слово, я бы просто... разбила этот планшет о ближайшую стену.

— А сама ждёшь. Ты вся напряжена, как струна, и ждёшь. Так же, как он ждал твоего сообщения.

Это был удар ниже пояса, точный и безжалостный. Я резко выпрямилась, отстраняясь от подруги.

— Это не одно и то же! Я не играю в эти игры ради забавы!

— Разве? — Ирэн язвительно подняла тонко выщипанную бровь. — Ты ждёшь от него внимания, признания, хотя бы кусочка его души. И получаешь это, только надев маску, спрятавшись за чужим именем. Он искал понимания, прорыва через эту стену, и нашёл его в лице незнакомки. Вы оба играете в одну и ту же игру, просто на разных полях. И оба уже проигрываете, сжигая друг друга и себя.

Я не нашлась что ответить. Слова застряли комом в горле. Громкая музыка, нарочитый смех, гул десятков голосов — все это слилось в оглушительный, бессмысленный шум в моих ушах. Ирэн, как всегда, была права. Я бегу от Глеба, но с ещё большим упорством бегу от правды, которую сама же, своими руками, и создала.

Вернувшись домой далеко за полночь, с ногами, ноющими от высоких каблуков, и головой, тяжелой от шампанского и пустых разговоров, я застала в прихожей горящий свет. Глеб сидел на пуфе и с сосредоточенным видом зашнуровывал кроссовки. На нём были спортивные штаны и старая футболка — одежда для побега.

— Не спишь? — удивилась я, с трудом снимая туфли, чувствуя, как каждое движение отдаётся усталостью во всем теле.

— Собирался на пробежку, — ответил он, не поднимая на меня глаз, будто шнуровка требовала всей его концентрации. — Не мог уснуть. Душно что-то.

Мы застыли в нескольких шагах друг от друга, разделённые не просто пространством прихожей, а целой пропастью, которую сами же, день за днём, и вырыли. Он — своим упрямым, гробовым молчанием. Я — своей виртуозной, отравляющей ложью.

— Я тоже, — тихо, почти неслышно сказала я, ощущая, как по спине бегут мурашки. — Не могу уснуть.

Он наконец поднял на меня взгляд. И в его глазах, обычно таких закрытых и отстранённых, я с изумлением увидела отражение собственного смятения — ту же боль, ту же растерянность, то же желание сбежать.

Возможно, ему тоже, как и мне, хочется просто побежать. От себя, от меня, от этого гнетущего молчания, от нашего рушащегося на глазах общего мира, который уже нельзя починить ни словами, ни ложью.

— Ладно, — он резко встал, потянулся к наушникам на полке. — Я ненадолго.

Когда входная дверь мягко, но окончательно закрылась за ним, я медленно, как автомат, прошла в гостиную и опустилась на диван, в ту самую вмятину, где он обычно сидел с телефоном. В тишине огромной, пустой квартиры моё одиночество стало таким громким, таким всепоглощающим, что звенит в ушах, давит на виски, заполняет собой каждый уголок.

Мои пальцы, предательски дрогнув, снова потянулись к кожаной сумке, где лежал планшет. Тихое шипение демона в моей голове стало навязчивым, невыносимым.

Остановиться, — кричит один внутренний голос, голос разума и остатков совести. Нужно было остановиться, пока не поздно. Или…

Сделать следующий шаг, — нашёптывает другой, полный отчаяния и болезненного любопытства. Самый страшный. Тот, назад от которого не будет. Спросить прямо. Узнать всё, до конца.

Я сижу в полной темноте, прислушиваясь к тиканью часов и собственному неровному дыханию, и не знаю, что в итоге окажется хуже — так и не сделать этот шаг и вечно мучиться неизвестностью, или сделать его и обречь себя на правду, которая, я чувствую, будет страшнее любой лжи.

Неделя молчания стала для меня особой, изощрённой формой пытки. Каждый день я металась между двумя страхами: что он всё понял, раскусил мой жалкий маскарад и теперь отвернётся навсегда, и страхом, что он просто забыл о Лике, вычеркнул её из своих мыслей, доказав тем самым полную незначительность нашего виртуального общения. Оба варианта были одинаково невыносимы, оба вгоняли в состояние, близкое к панике.

Я почти физически ощущала пульсацию планшета, лежащего в глубине ящика рабочего стола, словно это было живое, больное существо, мой личный демон, прикованный на цепи.

В пятницу вечером, оставшись одна в кабинете под предлогом срочной верстки нового номера, когда последние сотрудники, помахав на прощание, скрылись за дверью лифта, я не выдержала. Нервы мои были натянуты до предела, и тишина опустевшего офиса давила на уши оглушительным грохотом.

Со скрипом, будто ящик был набит камнями, я достала его. Руки предательски дрожали, подушечки пальцев вспотели. Я открыла мессенджер. Наш диалог всё так же висел на самом верху, мой последний, безответный, роковой вопрос: «А вы хотите ее ждать?» — краснел немым укором.

Я зажмурилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и, не дав себе ни секунды на раздумья, на отступление, напечатала:

Лика: Простите за ту бестактность. У меня дурная привычка — задавать вопросы, на которые, кажется, не готова услышать ответ. Это непрофессионально.

Я уже мысленно представила, как швыряю планшет в стену, а потом собираю осколки, словно осколки собственной репутации и рассудка, но ответ пришёл почти мгновенно, словно он сидел и ждал. Ждал этого знака, этого слабого, испуганного голоса из темноты.

Глеб: Вы ни в чём не виноваты. Виноват я. Всецело. Задавать честные вопросы — не бестактность. Бестактность — знать ответы и отказываться их озвучивать. Прятаться за удобным молчанием.

Я медленно, с усилием выдохнула воздух, которого не замечала, как не дышала все эти секунды. Он не ушёл. Он вернулся. И принёс с собой новую, свежую порцию горькой, неудобоваримой правды.

Лика: Иногда молчание — и есть самый красноречивый ответ.

Глеб: Иногда — да. Но в моём случае... это чистейшей воды трусость. Мне проще признаться в этом вам, незнакомому человеку по ту сторону экрана, чем посмотреть в глаза человеку, которого я... с которым я уже очень давно рядом.

Моё сердце сжалось в комок ледяной боли. Он сознательно не договорил. Не сказал «люблю». Не сказал «дорог мне». Сказал «рядом». Как говорят о предмете мебели. Или о попутчике в долгом, утомительном путешествии.

Лика: Боитесь ранить?

Глеб: Боюсь последствий. Боюсь того, что будет после. Боюсь, что, произнеся что-то вслух, я разрушу последние остатки... чего-то, что когда-то было настоящим и прекрасным. И останусь один на один с чувством вины посреди этих руин. А я, знаете ли, плохой строитель.

Я читала и сквозь пелену слёз видела суть: он говорил о нас. О наших отношениях. Он видел, что они превратились в руины, и впал в ступор, не зная, что с этим делать.

И вместо того, чтобы позвать меня, свою женщину, чтобы вместе попытаться разобрать завалы, он сидел на этих развалинах в одиночестве и писал о своём страхе и одиночестве... мне же, их создательнице.

Горькая, удушающая ирония ситуации сдавила мне горло. Но вместе с тем, каждая его откровенность, каждое вырвавшееся наружу признание было бальзамом на мою израненную, истерзанную неопределенностью душу.

Наконец-то он говорил! Не отговорки, не формальные фразы, а настоящие, живые слова, идущие из самой глубины. Наконец-то я слышала его мысли, а не заученный текст.

Лика: А что, если тишина, это самое молчание, и есть та самая руина? И слова, даже самые тяжелые, болезненные — это не взрывчатка, а единственный доступный нам инструмент. Попытка не разрушить, а хотя бы понять, что уцелело, и можно ли что-то построить заново. Пусть по-другому.

Глеб: Вы слишком мудры для... — Он сделал паузу, и я представила, как он задумчиво проводит рукой по лицу. — Для кого бы вы ни были. Иногда мне кажется, что вы не настоящая. Что вы призрак. Призрак моей совести. Или призрак тех надежд, которые у меня когда-то были. Тех, что были до всей этой мишуры и глянца.

Я откинулась на спинку кожаного кресла, и слёзы, наконец, хлынули ручьем, оставляя горькие соленые дорожки на моих щеках. Я не пыталась их смахнуть. Это были слёзы странного, противоестественного облегчения и невыносимой, острой боли одновременно.

Он доверял мне. Мне-призраку. Мне-лжи. Он становился со мной все откровеннее, и с каждым его словом, с каждой вверенной тайной, пропасть между Ликой и мной становилась всё шире, всё страшнее, всё непреодолимее.

Он писал о своём глубинном страхе оказаться неудачником, одноразовой звездой, о том, что популярность в «мыле» — это позолоченная клетка, из которой он не знает, как выбраться, не сломав крылья. О том, что чувствует себя актёром не только на съёмочной площадке, но и в собственной гостиной, и это изматывает сильнее любых многочасовых съемок.

Я отвечала, вкладывая в слова Лики всю свою накопленную боль, всю свою выстраданную мудрость, всё, что поняла за полтора года любви к этому сложному, закрытому мужчине. Я давала ему те советы, которые отчаянно хотела бы услышать от него сама. Я утешала его так, как тайно мечтала, чтобы он утешил меня, разделив мою ношу.

Это был самый изощрённый, самый душераздирающий и самый искренний разговор в моей жизни. Я разговаривала с любимым мужчиной, утешала его в его экзистенциальном кризисе, вызванном в том числе и нашими общими проблемами, и при этом не могла обнять его, не могла признаться, что это я, его Ида, и что я слышу его, понимаю и готова быть с ним в этой боли.

Когда диалог начал естественно затихать, исчерпав на сегодня свой накал, Глеб написал последнее сообщение:

Глеб: Спасибо. Сегодня вы... вытащили меня из очень тёмной комнаты. Спасли. От самого себя. Я не шучу. Не знаю, кто вы, но ваше появление... оно не случайно.

Я положила планшет на стол с таким чувством, будто это была раскалённая докрасна гиря. Я долго сидела в полной, гробовой тишине, глядя в своё тёмное отражение в окне, в заплаканные глаза незнакомой себе.

Я спасла его. Виртуальная, несуществующая Лика спасла моего реального, живого мужчину от отчаяния и внутренней пропасти. А кто спасет меня саму от этого сюрреалистичного кошмара, от этой роли, которую я сама на себя напялила?

Я с силой вытерла слёзы, оставив на коже размазанные дорожки туши, взяла сумочку и пошла к выходу, двигаясь на автомате. Я должна была идти домой. К нему. К тому самому человеку, который только что признался в своих самых сокровенных страхах и сомнениях незнакомке в интернете. И я должна была сделать вид, что ничего не знаю, не слышала, не чувствовала. Что мой мир не перевернулся с ног на голову за этот час. Что я не держала в руках его душу, поданную мне на хрупком блюдечке из цифр и пикселей.

Предстоящая ночь казалась мне самой сложной и циничной ролью в моей жизни. Ролью женщины, которая не знает, что её мужчина только что исповедался другой женщине. Женщине, которая и была этой женщиной.

Совещание в большом конференц-зале с панорамным видом на Неву проходило в непривычно гнетущей, почти похоронной атмосфере. Обычно на утренних планерках царил творческий, энергичный хаос — громкие споры, идеи, летящие через весь стол, мои саркастичные, но точные комментарии.

Сегодня же все сидели чинно, как на экзамене, и я сама чувствовала это незримое, тяжелое присутствие чего-то важного. Судя по скованному, не по-деловому напряженному лицу гендиректора Аркадия Петровича, ничего хорошего это не сулило.

— Коллеги, — начал он, обводя всех взглядом, избегая задерживаться на ком-то конкретно. — У нас грядут большие перемены. Я принял решение продать бизнес.

В воздухе повисла гробовая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. Я сидела во главе стола напротив него и почувствовала, как у меня похолодели кончики пальцев, а в груди что-то тяжёлое и холодное оборвалось в свободное падение.

— Новый владелец — британский медиахолдинг «Kingsmere Media». Они приходят на наш рынок с очень амбициозными и, надо сказать, агрессивными планами экспансии, — продолжал гендиректор, но я уже почти не слышала его, ловя лишь обрывки фраз. «Ребрендинг»... «Оптимизация процессов»... «Синергия».

Продажа. Англичане. Крупный, бездушный холдинг. В моей голове, привыкшей выстраивать логические цепочки за секунды, мгновенно сложилась знакомая каждому, кто работает в медиаиндустрии, картина. Новые владельцы почти всегда приходят со своей командой. Со своими людьми на ключевые позиции.

Моя позиция — главного редактора, идеолога, души издания — была одной из самых ключевых и самых уязвимых. Мой мир, который и так трещал по всем швам дома, теперь с грохотом рушился и здесь, на работе, в этом кабинете, который был моей крепостью и детищем.

«Смогу ли я найти общий язык с новым руководством? Примут ли они мой стиль, мою редакционную политику?» — эти вопросы застучали в висках навязчивой, тревожной дробью.

Я была лицом журнала, его голосом, мой резкий, отточенный стиль и бескомпромиссный вкус либо придутся ко двору, либо будут безжалостно, как сорняк, выкорчеваны под корень во имя «глобальных стандартов». Мысль о том, что меня могут лишить всего этого, была острее и страшнее, чем многие личные драмы.

— В честь этого знакового события в пятницу вечером состоится приём в отеле «Астория», — голос Аркадия Петровича, ставший вновь формально-бодрым, вернул меня в душный зал. — Присутствие обязательно для всего руководящего состава. Я ожидаю, что вы все покажете себя с лучшей стороны. Наших будущих партнёров будет представлять лично сэр Дэниел Крэйн, — он сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность момента, — вице-президент холдинга.

Весь оставшийся день я провела в состоянии непрекращающейся внутренней бури. Страх за карьеру, которую я выстраивала с нуля, пробиваясь сквозь интриги и скепсис, был таким же острым, животным и всепоглощающим, как страх окончательно потерять Глеба.

Работа была моей опорой, моей крепостью, моей идентичностью. Без глянцевого журнала, без команды, без этого безумного ритма я кто? Всего лишь женщина, которую не ждут дома и которой приходится притворяться кем-то другим, чтобы поговорить с собственным мужчиной? Эта мысль была невыносима.

Вечером в пятницу я стояла перед зеркалом в нашей просторной, холодноватой спальне, заканчивая свои сборы. Я надела своё «оружие» — идеально скроенное чёрное платье от старого, но верного дизайнера, лаконичное, строгое и безупречно дорогое. Туфли на опасной шпильке, делающие мою походку летящей и уверенной. Ярко-алая помада, придававшая моему бледному от бессонницы лицу решительное, почти вызывающее выражение.

Я выглядела так, как и должна была выглядеть главный редактор ведущего глянца — неоспоримо, мощно, безупречно. Я шла на войну, чтобы произвести неизгладимое впечатление и с боем отстаивать своё место под солнцем, которое у меня отбирали.

Глеб лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Свет экрана выхватывал из полумрака его красивый, отстраненный профиль. Он даже не поднял глаз, когда я, поправляя серебряную брошь на плече, вышла из гардеробной и на несколько секунд замерла в ожидании.

— Ты совсем не смотришь. — не удержалась я, и в моём обычно таком уверенном голосе прозвучала горечь и детская обида, которые я не смогла скрыть.

Он медленно, будто через силу, перевёл взгляд с экрана на меня. Взгляд был пустым, скользящим, без единой искорки интереса или одобрения.

— Да, хорошо. Ты всегда хорошо выглядишь, Ида.

«Всегда хорошо». Это убийственное, обесценивающее «всегда». Оно стирало все мои усилия, всю работу над образом, все эти полчаса у зеркала. Оно означало, что он перестал видеть. Перестал замечать. Я стала для него частью пейзажа — ухоженной, качественной, но не более.

— Поедешь со мной? — спросила я уже чисто из формальной вежливости, зная ответ заранее. — Приём важный. Будут новые владельцы. Твоя поддержка... — я не договорила, поняв бесполезность.

— Ида, ты же прекрасно знаешь, я не могу терпеть эти ваши светские тусовки, — он поморщился, с раздражением проведя рукой по волосам и снова утыкаясь в телефон. — Я смертельно устал после съемок. Удачи там, произнеси от моего имени что-нибудь подходящее.

Он даже не попросил сфотографировать меня. Не сказал «ты будешь самой прекрасной» или «покажешь всем». Он просто отвернулся, всем своим видом показывая, что его мир сузился до сияния экрана.

Я знала, кого он ждал в этой тишине. Чьи сообщения надеялся увидеть. Не мои, стоящей перед ним в полном боевом облачении, готовой на битву. А той, другой. Серой кошки с аватарки по имени Лика. Его виртуальной спасительницы.

В этот момент леденящий страх за работу и острая, режущая боль от его отстранённости слились в одно огромное, давящее, почти физически ощутимое чувство полного, абсолютного одиночества.

Я была одна. Совершенно одна. Без тыла. Без поддержки. И на войне за карьеру, и в этой изматывающей, тихой войне за любовь, которую я уже почти проиграла.

Я резко повернулась, взяла с туалетного столика маленький чёрный клатч, кинула в него помаду и телефон, и вышла из спальни, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похоронив последние надежды и разделив два наших мира — мой мир, где я вынуждена была бороться и надевать маски, и его мир, где он предпочитал прятаться в цифровых тенях.