Танец миражей

В безлуние ночи в пустыне особенно темны. Бархатно-звездное небо нависает над бескрайними песками, давит, прижимает к земле, не пускает взгляд. Из пропасти у Каменного водопада вылезает навстречу ему тьма, укладывается на песок огромным черным фатхаром, вытягивает лапы, зевает бездонной пастью в лицо неба и безмятежно засыпает, зная, что никто не потревожит ее покой.

Айон не любил безлуние. Это было время магов и темных чар, время самых страшных заклятий и мучительных смертей, время, когда хозяйничала тьма... а тьма всегда шла рука об руку со злом.

Белые стены Эр-Деала, Города Миражей, укрывали добрых жителей города от тьмы, но выходить за ворота в ночи безлуния рисковал лишь безумец.

Обнаженная светловолосая девушка, которую принес и уложил на ковер в спальной Айона начальник городской стражи, почтенный Аблалла, наверняка была именно таковой.

Аблалла завернул девушку в свой плащ, чтобы принести, но теперь он распахнулся, и глазам Айона предстало загорелое тело. Девушка была не маленького роста, но стройная, с небольшой грудью, длинными ногами и — Аблалла указал Айону —  глубокой раной, змеящейся по передней поверхности бедра, свежей, едва затянувшейся раной, которая от движения вскрылась и набухла каплями крови.

Лицо девушки, с тонкими дугами темных густых бровей и сухими губами, покрытыми незажившими отметинами от зубов, было обожжено солнцем и казалось почти одного цвета с ярко-красным плащом начальника стражи.

— Рядом с ней мы нашли это, гёнхарра. Внутрь не заглядывали.

Аблалла подал Айону небольшую заплечную сумку, крепко завязанную кожаным ремешком. Айон взвесил ее на руке, отметив, что сумка очень легкая, а кожа, из которой она изготовлена, мягкая и крепкая. Из такой кожи изготавливают обувь и сумки для состоятельных людей, украшают их бисером и драгоценными камнями, вышивают на них имена и послания для любимых и близких.

Кто же ты такая? Воровка из каравана грабителей или благородная госпожа, потерявшая своих во время одной из пустынных бурь?

Но пустынных бурь в их краях не было уже так давно.

— Посмотри на ее правую руку, гёнхарра, — подал голос Аблалла, прерывая его размышления. — Ты видишь там то же, что и я?

Айон опустился на колени подле девушки и поставил ближе масляную лампу, чтобы увидеть, о чем говорит начальник стражи. Взявшись за смуглое запястье, он ощутил холод кожи, нездоровый холод, который обязательно сменится жаром или он ничего не понимает в обманчивой прохладе лихорадки. Кожа не казалась нежной, скорее наоборот, она была плотной, как кожа кочевника, привыкшего путешествовать по пустыне днями и ночами под палящим солнцем, без еды, отдыха и воды.

Но нужно было быть безумцем, чтобы идти по пустыне одному в ночи безлуния.

— На ладони, гёнхарра, — подсказал Аблалла, но Айон уже повернул руку девушки ладонью кверху и увидел то, что заставило его затаить дыхание.

Золотистое колесо, небольшое, размером с динфар, ходившую в этой части пустыни монету. Метка богини Хазафир, но ни один мужчина не рискнул бы произнести это имя вслух в безлунную ночь. Метка танцовщицы.

Айон отодвинул лампу, чтобы ненароком не опрокинуть, и снова взглянул на лицо девушки.

— Расскажи мне еще раз, где именно ты нашел ее, почтенный.

— У границы драконьих песков, гёнхарра.

Айон кивнул.

— Мы уже возвращались с вечерней проверки постов, когда увидели, что на границе кто-то лежит. Она была там одна... и я мог бы поклясться, что мгновение назад там никого не было. Я поспешил спрятать ее в свой плащ, пока мои солдаты не увидели метку на ее руке, и сразу же поспешил к тебе. — Аблалла отвел взгляд. — Она будто появилась с той стороны, гёнхарра. Как будто пришла из драконьих песков.

— Лучше бы рассказам об этом закончиться, не начавшись, — сказал Айон, все еще разглядывая колесо на запястье девушки. Потом, тряхнув головой, поднялся и хлопнул в ладоши. Тотчас же в спальную вбежал дежуривший у дверей слуга. — Тирузин, позови госпожу Элейлу. Скажи ей, дело не терпит отлагательств. Скажи, мне понадобится ее мастерство врачевания.

Слуга, бесшумно ступая по устилающим каменные полы коврам, удалился. Айон снова посмотрел на лежащую у его ног девушку, наклонился и накрыл ее плащом, так, что обнаженными остались только ноги. Высокая. Действительно высокая. Любая из женщин Эр-Деала утонула бы в плаще Аблаллы... но эта не была женщина Эр-Деала, и Айон это уже очень хорошо знал.

— Ты понял, что я сказал насчет рассказов, почтенный? — уточнил он. Аблалла кивнул. — Мы не знаем, кто она и откуда взялась, но она не могла пройти через драконьи пески и остаться живой. Как только девушка придет в себя, она сама все расскажет, а до этого я хочу, чтобы о том, где и когда она была найдена, знало как можно меньше людей.

Он едва успел закончить: в раскрытые двери влетела Элейла. Ее темные глаза были полны беспокойства, маленькие ножки в расшитых драгоценностями туфлях почти бегом преодолевали путь, нежный голос дрожал:

— Любимый брат мой! Что-то случилось? Мне сказали, тебе нужен целитель.

Айон шагнул ей навстречу и протянул руки в жесте раскаяния и любви.

— Сестра, прости, что напугал тебя. — Ладони Элейлы утонули в его, когда он легко сжал пожелтевшие от сока трав пальцы. — Помощь нужна не мне.

Айон отступил на шаг, и глаза Элейлы расширились, когда она увидела лежащую на ковре завернутую в плащ девушку.

— Кто это, Айон?

— Почтенный Аблалла нашел ее у стены города. Как видно, она потерялась в пустыне и заблудилась в ночи.

Элейла отняла руки и приблизилась. Опустившись на колени перед девушкой, она быстро осмотрела ее, не задавая лишних вопросов, и снова повернулась к Айону, глядя на него с любопытством и с тревогой одновременно.

— Она не из города.

— Да, — согласился он.

— На ней магическая метка.

— Я видел, — сказал он.

— Она не кажется истощенной, но не мне нравится рана на ее ноге. Она глубока и может загноиться. — Элейла поднялась, решительно тряхнув головой. — Я устрою ее в своих покоях и пригляжу за ней, пока она не придет в себя. И промою рану.

Айон чуть наклонил голову. Элейла была младше него всего на две Жизни, но в решительности, а иногда и в упрямстве не уступала. Он почти знал, что сестра заинтересуется девушкой, носящей метку танцовщицы, и почти был уверен в том, что Элейла сама решит ухаживать за ней вместо того, чтобы отправить куда-то прочь.

Он знал — и сама Элейла знала, чего от нее ожидает гёнхарра, когда зовет посреди ночи в свою спальную и говорит, что ему нужно ее мастерство.

— Вот только нужно перенести ее в мои покои, а она такая большая, — с сомнением в голосе сказала она, когда Айон отпустил начальника стражи выполнять его долг, и брат и сестра смогли говорить более свободно. — Она выше меня на голову, не меньше. Наверное, такая же высокая, как ты, брат. Не знаю, сколько девушек мне нужно позвать.

— Я сам перенесу ее. А ты возьми эту сумку.

Элейла вздернула брови в ответ на его слова.

— Но на ней нет одежды.

Айон пожал плечами, не ответив, и наклонился, чтобы поднять девушку на руки. Она не была легкой, как он и ожидал, и не была мягкой, как женщины, которых ему доводилось держать в своих объятьях. Он подхватил девушку под спину, просунув руку под волосами и под колени, и осторожно поднялся, взглядом поблагодарив сестру, когда та подхватила и подоткнула попытавшийся сползти плащ.

Глаза Элейлы снова расширились от удивления.

— Хазафир великая, она, должно быть, отращивала их всю жизнь! — Айон опустил взгляд и увидел, что волосы девушки не только касаются пола, но и даже лежат на нем, матово отсвечивая в пламени очага. — Подними руку, брат, я намотаю их на твое предплечье, иначе ты споткнешься.

Мягкие, как атлаш, из которого шьют одежду для праздников, волосы трижды обвили предплечье Айона. Элейла почти благоговейно коснулась блестящих прядей и покачала головой, выражая восхищение.

— Прекрасные волосы. Это настоящее сокровище — иметь такие. И так непрактично для пустыни... Откуда же ты пришла, странница?

Элейла помогла Айону поправить на девушке плащ, взяла ее сумку и проследовала за ним по комнате и дальше, через темный коридор, ведущий напрямую от спальной гёнхарры к покоям его сестры. Они пользовались этим ходом, когда хотели добраться друг до друга быстро и без лишних свидетелей. Сейчас был тот случай.

— Не дождусь возможности услышать ее рассказ. Она очень необычная, брат. Нужно попросить госпожу Мусидэ посмотреть на нее.

— Сейчас я хотел бы обойтись без ее пророчеств, — сказал он, нахмурившись при упоминании имени великого заклинателя города. Старая, как сама пустыня, Мусидэ обладала даром предсказания и не раз делилась им с гёнхаррой и его семьей. — Дождемся, пока девушка придет в себя, сестра. Выслушаем ее рассказ, и потом, если ты все еще будешь думать, что предречение нужно, Мусидэ придет.

Элейла подчинилась его воле.

Спальная девушка в покоях сестры гёнхарры тихо играла на зидре, сидя у очага и ожидая госпожу. Завидев Элейлу и Айона, нечастого гостя на женской половине дворца, она прекратила петь, поднялась и поклонилась, придерживая рукой инструмент.

— Гёнхарра. Госпожа.

— Ты свободна, Зархида, — приказала Элейла. — И держи язык за зубами насчет того, что видишь, иначе он у тебя отсохнет.

Девушка безмолвно исчезла.

— Уложи пока ее здесь, брат, — Элейла махнула рукой в сторону очага, где стояло накрытое простой тканью ложе. — Мне нужно промыть ее рану и наложить повязку. А потом мы посмотрим ее вещи.

Пока сестра возилась в сундуке, где держала свои целительские принадлежности, Айон уложил девушку. Ему показалось, веки ее затрепетали, когда свет скользнул по лицу, но это могла быть игра пламени. Танец пламени, как при заклинании драконов, и Айону вдруг очень захотелось узнать, какого цвета у их незваной гостьи глаза.

Он не удержался: снова взял девушку за руку и пристально вгляделся в знак на ее ладони.

Метка богини. Ошибиться было нельзя.

Но если бы она сбежала из Зала — школы при храме Хазафир, где обучали танцовщиц их мастерству, госпожа Эмберуз уже давно подняла бы тревогу. До времени драконов было еще далеко, и стража вполне успела бы разыскать беглянку и вернуть ее в Зал в магических цепях.

С заката и с юга к городу подступали драконьи пески, а на север уходила великая пустыня Джураштай. Пересечь ее можно было только в Холода, когда оазисы, обычно пересохшие и почти мертвые, наполнялись дождевой водой и расцветали. Но сейчас стояло Цветение, и даже со стен города было видно, как дымится над пустыней воздух и вьется смерчами песок.

А значит, у беглянок был только один путь.

Восход. Оживленный торговый путь, идущий из Эр-Деала через весь Алманэфрет и к Цветущей долине. Путь, по которому можно было добраться до земель, где нет драконов, а в Холода с неба падает самый настоящий снег. Но каким бы легким ни казался этот выбор в сравнении с другими, это все еще были зной, ядовитые скорпионы, виверны и пески, которые очень быстро заметали свои и чужие следы. Обычно у первой же крошечной деревеньки солдаты Айона беглянок и ловили. Если нет — что-то так или иначе обрывало их жизнь.

Нет, это была точно не танцовщица Эр-Деала, даже без роста, который так отличал ее от других женщин города.

Но если даже чужеземка, что она делала на краю драконьих песков?

Айон всматривался в лицо девушки, но оно было безмятежно и спокойно во власти неестественного сна. Позади хлопнула крышка сундука: приготовила все необходимое Элейла, и вот уже в своих узорчатых шарфарах — легких штанах, сужающихся у щиколоток, опустилась рядом с ложем на колени и печально вздохнула.

— Бедняжка. Что могло нанести ей такую рану? — Элейла чуть отодвинула край плаща, чтобы обнажить рану целиком, и Айон будто только сейчас увидел, насколько она глубока и уродлива. Засохшая кровь казалась коричневой в свете очага. — Смотри, брат. Это не клинок — слишком рваные края, и это не камень — слишком глубоко, а кожа вокруг не содрана. Зверь?

 — Такую рану мог бы нанести коготь, — проговорил Айон задумчиво. — Но не драконий, он располосовал бы ее ногу напополам.

— Виверна? — предположила Элейла, осторожно касаясь грубых краев раны тканью, смоченной каким-то травяным отваром. — Ох, какие твердые... Не знаю, возьмет ли игла... — Она покачала головой. — Я слышала, виверны все еще обитают у края драконьих песков. Держатся подальше от нас, но и не приближаются к ним. Где именно нашли ее люди почтенного Аблаллы?

Айон молча посмотрел на сестру. Элейла не ахнула, но прижала руку к губам.

— Так, может, и она — виверна?

Она обхватила голову незнакомки руками и повернула на один бок, потом на второй под внимательным взглядом брата.

— Нет, я не вижу никаких чешуек на висках. И кожа не светится... Нет, она точно человек.

— Может, какие-то ответы мы получим, когда заглянем в ее сумку, — сказал он. — Ты займись раной, сестра, а я пока посмотрю.

— Хорошо. Так и правда будет правильно. — Элейла будто неосознанно погладила волосы девушки, разметавшиеся вокруг ее головы. — Ох, поскорее бы она проснулась. Когда она придет в себя, я засыплю ее вопросами.

— Что ты намерена делать с ее раной? — спросил он, когда сестра пододвинула к себе узелок с целительскими принадлежностями.

Элейла еще раз пощупала края и задумалась.

— Не знаю. Она уже начала зарастать, но если я оставлю так, на ноге останется уродливый шрам. И она не сможет танцевать! Края раны будут тянуть кожу, будет больно.

Она обернулась к своему узелку и какое-то время сосредоточенно перебирала травы и мази в стеклянных пузырьках, которые принесла с собой.

— Попробую размочить рану, наложу припарку. Как только края размягчатся, хорошенько заложу все мазью и зашью. Конечно, останется след, но не такой уродливый, как если ничего не делать. Если рана не загноится, если заживет хорошо, она сможет и ходить, и бегать, и танцевать, как раньше. Одежда прикроет рубец.

Айон кивнул и повернулся к сумке, которую подтянул к себе поближе. Крепкая кожа была на удивление мягкой на ощупь, даже теплой, как если бы еще хранила жар пустыни. Он развязал шнурки, даже не представляя себе, что увидит внутри, и когда перевернул сумку и вытряхнул ее содержимое на пол, был удивлен не меньше наблюдающей за ним Элейлы.

Стила — палочка для письма из черного угля.

Стопка свернутой свитком бумаги.

Два браслета из крупных, нанизанных на прочную нить зеленых и голубых камней; один целый, и один — разорванный, так, что несколько камешков упало в ладонь Айона, когда он его взял.

С десяток монет — недостаточно, чтобы купить лошадь или горбуна, но достаточно, чтобы заплатить провожатому на лошади или горбуне.

Элейла смотрела на брата, ее широко раскрытые зеленые глаза, казалось, мерцали, отражая пламя очага.

— Стила и бумага! Она — цветописец?! Теперь я еще сильнее хочу, чтобы она проснулась.

— Может быть, вещи не ее, — сказал Айон, хотя такое предположение было сомнительным.

Цветописцы — люди, которым сам Бессмертный Избранный поручил заносить в свитки историю этого мира, могли бродить по пустыне и забредать в драконьи пески.

И они могли гибнуть в песках пустыни, поскольку все-таки были людьми, хоть Избранный и даровал им долгую жизнь, крепкие кости и кое-какую защитную магию, но шанс того, что свитки цветописца после его смерти найдет какой-то случайный человек, был не больше, чем вероятность дождя в пустыне в разгар времени засух.

Это объяснило бы, как девушка оказалась в драконьих песках, но Айон при этой мысли не почувствовал облегчения.

— Элейла. Пока мы не узнаем, кто она такая, девушка останется во дворце.

Сестра кивнула. Пока Айон убирал содержимое сумки обратно, она набрала чистой воды из кувшина для питья в железную чашу и поставила ее на огонь. Когда вода закипела, добавила туда трав из мешочка и стала ждать, пока смесь для припарки будет готова.

— Цветописцы не приходят просто так. Но она не может быть и тем, и другим, ведь правда? — спросила Элейла немного погодя, помешивая отвар деревянной лопаткой, и Айон не удивился тому, насколько схожи были их мысли и тревоги.

Богиня Хазафир редко вмешивалась в дела своего сына, позволяя ему править по своему усмотрению, и Бессмертный отвечал матери тем же, не вмешиваясь в ее дела.

У танцовщиц было четкое предназначение: вместе с заклинателями сдерживать драконов, чтобы те не сожгли Город Миражей и не двинулись всей своей огненной стаей вглубь Алманэфрета и дальше, к Цветущей долине, зеленой, плодородной — и беспомощной перед их пламенем и когтями.

У цветописцев был свой путь: записывать истории на длинных свитках, сохранять рассказы о землях и народах, живущих в разных концах мира, и передавать их в Башни Знаний, построенные в восходной части Островерхих гор.

Как не могут бежать по небу одновременно полная луна Хадиш и луна Хейли, так нельзя человеку пройти одновременно по двум дорогам, определенным свыше.

Такова была истина, существующая вот уже почти пять сотен Жизней, с момента, как богиня Хазафир спустилась с неба и объявила этот мир под двумя лунами своим.

Но если каким-то образом такое случилось, и если эта девушка, несмотря на метку, все-таки окажется одной из цветописцев, это может принести им всем большую беду.

Потому что цветописцы не приходят просто так — и это знает каждый самый несмышленый ребенок Эр-Деала.

Бессмертный Избранный посылает их только туда, где должна пролиться потоком смерть.

Странный сладковатый и одновременно горький аромат забирался в ноздри, щекотал горло, мешал дышать. Золотистые всполохи яркого света проникали под веки и тоже раздражали, разрушая приятную, сковывающую разум тьму.

Тиане нравилась эта тьма, оттуда совсем не хотелось возвращаться на свет. И прикосновения, легкие, бережные, которыми ее касался кто-то снаружи, ей тоже нравились. Она плыла в этой тьме и этих прикосновениях, наслаждаясь и тем, и другим, пока не начала слышать голоса.

Мужской, глубокий и резкий, как порывы ветра в песчаную бурю.

Женский, нежный, как мелодия ручья.

Оба голоса были ей незнакомы, но почему-то притягивали... звали... влекли ее за собой из темноты, и становилось все труднее сопротивляться, когда исчезли эти приятные прикосновения и стал слышнее и ярче сладко-горький аромат.

— Мне пришлось позвать Эллядина, чтобы он привязал ее. Она так яростно дергалась, что я испугалась за швы, — говорил женский голос немного виновато.

— Я вижу. — Ответивший ему мужской был полон шепота пламени.

— Ремни сжимают не туго. Уверяю тебя, брат, она не испытывает боли. Но я теперь спокойна за рану. Я только что закончила перевязывать ее. Заживает очень хорошо.

Голос мужчины как будто немного смягчился при ответе.

— Я не злюсь на тебя, Элейла, ты все сделала правильно. Она бы навредила себе. Но меня тревожит этот сон. Третий день — и если это не чары, то что тогда? Придет ли она в себя? А, может быть, она только уходит от нас еще дальше?

— Травы маклайли зовут ее из тьмы, брат, и я вижу, как движутся ее глаза под веками, — отвечала женщина уверенно. — Она идет к нам. Если бы я не знала силу своих трав, я бы засомневалась, но я их знаю.

— Ты пошлешь за мной тут же, как она откроет глаза, — приказал мужской голос, и женщина тут же согласилась:

— Я пошлю за тобой тут же, как она откроет глаза.

Голоса поплыли, теряясь во тьме, подобно свету уносимого прочь факела, и Тиана с удовольствием снова отдалась небытию.

Она почувствовала свет снова чуть позже — или ей так показалось, ведь время внутри тьмы текло по-своему, не так, как снаружи, — но на этот раз голосов не было, хотя раздражающий горько-сладкий аромат остался и тянул ее за собой и не отпускал.

А еще было чувство скованности в руках и ногах и неприятное стягивающее ощущение в правом бедре, которое заставило Тиану поморщиться, когда она попыталась повернуться.

Воспоминание всплыло из тьмы подобно пузырьку воды, вылетевшему на поверхность из глубины.

«Мне пришлось позвать Эллядина, чтобы он связал ее», — говорила женщина.

«Травы маклайли зовут ее».

Тьма снова подступила, протягивая руки и раскрывая ласковые объятья, но на этот раз Тиана отмахнулась от них и попыталась сосредоточиться на свете и на том, что происходит снаружи, а не внутри.

И сначала ей нужно было открыть глаза. Проснуться.

Тьма протестующе завопила и попыталась в последний раз схватить Тиану за руки, но она уже потеряла свою власть. Аромат, свет, скованность — все это раздражало ноздри, чувства, глаза — и вело, вело к уже приоткрывшейся двери наружу. Тиана дымкой потянулась к этой двери, напряглась, как будто перед прыжком... и вдруг услышала в окружающей тишине сдавленное мычание.

Это мычание издавала она сама.

Веки, которые она попыталась разомкнуть, поначалу казались тяжелыми, как городские ворота, но уже через миг вся тяжесть вдруг исчезла, и глаза распахнулись будто сами собой.

Тиана увидела высокий потолок, по которому сновали легкие тени.

Очаг, полный зло-красных углей, которые жадно лизал догорающий огонь.

Гобелены на стенах с изображением танцующих девушек и драконов: ярко-красных, покрытых золотисто-огненной чешуей, с полыхающими зеленью глазами. Что-то кольнуло ее в ладонь, когда она посмотрела на драконов пристальнее, и Тиана дернулась и отвела взгляд.

Повернув голову в сторону от очага и скосив глаза наверх, она заметила большую кровать, закрытую от чужих глаз балдахином, и кованый сундук у стены рядом с ней. От кровати до самой противоположной стены тянулся красно-синий мохнатый ковер с ярким узором, и Тиана могла бы поклясться, что нити этого узора — чистое золото.

Кто бы ни был хозяином или хозяйкой этой комнаты, он был богат.

Сейчас в комнате не было никого, и деревянная дверь, ведущая наружу, была плотно закрыта.

Тиана попробовала пошевелить руками и ногами и поняла, что на самом деле связана. Кожаные ремни не причиняли боли, но стягивали, и, подергав их, она убедилась, что сама освободиться не сможет.

Те мужчина и женщина не говорили о ней так, будто она была пленница. Но не приснились ли они ей, не были ли порождением плавающего во тьме разума? Тиана не знала наверняка.

Она безуспешно пыталась растянуть ремни, напрягая руки и ноги, когда услышала за дверью голоса. Едва успела закрыть глаза, когда дверь распахнулась, и голоса приобрели окраску: тот же, знакомый, мужской — песок, ветер, опасность, — и знакомый женский — ручей, знание, беззащитность.

Почти беззвучно эти двое приблизились к ложу, на котором она лежала, и остановились.

— Она была такой беспокойной, когда я ее оставила, — проговорила женщина с удивлением в голосе, — но теперь посмотри. Я была уверена, что найду ее проснувшейся, открывшей глаза... Неужели я ошиблась?

Тиана почувствовала легкое прикосновение к лицу и постаралась ничем себя не выдать... но, похоже, это у нее не получилось. Женщина радостно вскрикнула.

— Нет, нет, я не ошибаюсь, брат! С каждым ударом сердца ты все ближе к свету, мехдар! Иди на мой голос! Проснись и назови нам свое имя!

Тиана почувствовала, как будто сами собой нахмурились ее брови, и почти тут же зазвучал мужской голос:

— Она слышит тебя, Элейла. Смотри, ее лицо...

— Да, — сказала Элейла, и голос прозвучал ликующе, когда она наклонилась ближе. Длинные пряди волос мягко скользнули по руке Тианы. — Открой же глаза, незнакомка. Ах!

Она дернулась, но Тиана держала волосы крепко и не намеревалась отпускать. Их взгляды встретились: глаза Элейлы были самого яркого зеленого цвета, который она когда-либо встречала, а лицо было нежнее цветка харибии, лепестками которого осыпают молодоженов. Сейчас эти глаза были слегка расширены от неожиданности и легкого страха, а на нежных щеках выступил румянец.

Что же до волос... Темные волосы девушки были коротко острижены и едва достигали плеч. Две длинные, выкрашенные в яркий рыжий цвет пряди, в одну из которых и вцепилась Тиана, оказались единственными длинными прядями в этой странной, невиданной ей доселе прическе.

Какая благородная женщина в ясном рассудке позволит себе выходить на люди с так странно остриженными волосами?

Она заставила себя сосредоточиться на более важных вещах.

— Я не причиню тебе вреда. — Собственный голос показался Тиане ломким, как высохший тростник. — Кто вы? И где я нахожусь?

— Я — Айон, гёнхарра Эзы в Городе Миражей, — ответил спокойно мужчина, которого она не видела из-за того, что девушка заслоняла ей обзор. — Это моя сестра Элейла, которой ты обязана жизнью. Мы нашли тебя в пустыне три дня назад, и принесли сюда, в покои моей сестры. Ты была одна, без одежды и без чувств. Как ты попала на границу драконьих песков?

Пустыня? Драконьи пески? Три дня?

Тиана была так ошеломлена, что разжала руку, и Элейла тут же поднялась и отступила от нее к мужчине — гёнхарре, что бы ни значило это странное слово.

Она бы поразилась тому, насколько непохожи друг на друга брат и сестра: нежность и грубость едва отесанного камня в чертах лица, прозрачная зелень и темная непроницаемость грозовой тучи в глазах, но название города вдруг ударило в ее память и высекло яркие искры.

Город Миражей — это же другой край пустыни. Это же даже не дни, а целые дюжины дней пути!

Что она делает здесь? Как она оказалась так далеко от...

Тиана не смогла вспомнить названия места, хоть и увидела его в памяти. Белоснежные камни, зеленые купола, огромные искусственные озера, наполненные кристально прозрачной водой. Пирамида, отбрасывающая огромную тень на дорогу, по которой идут караваны людей и горбунов... И пустота там, где должно было быть название.

— Я не помню, — пробормотала она испуганно, пока сердце в груди стучало все сильнее, превращаясь в табун встревоженных лошадей. — Я не знаю...

— Скажи хотя бы, как твое имя, — попросила женщина мягко. — Скажи, где тебе его дали, где ты родилась?

Тиана закрыла глаза и изо всех сил напрягла память, но в ней плавали только клочья тьмы и чей-то смех, от которого становилось больно, и чей-то голос, ласково шепчущий непонятные слова, но не то, кем она была, не то, не то...

Она бы не поверила, что можно испытывать такой дикий безудержный страх посреди дня. Если бы не держащие ее ремни, Тиана вскочила бы и бросилась куда глаза глядят, но теперь ей осталось только сжать зубы и дышать через нос, как учил ее отец, пока клекот и дрожь, превращающие ее волю в песок, не отступили.

— Тиана... Тианар, — проговорила она через силу, делясь с ними единственным, чем могла поделиться. — Мое имя — Тианар, но я не помню, откуда пришла и где родилась. Я не помню ничего из своего прошлого.

Мудрецы уверяли, что жизнь может изменить промежуток времени между двумя ударами сердца, и в мгновение, когда девушка открыла глаза и заговорила, Айон в этом убедился.

— Я верю твоим словам, хоть никогда и не слышал, чтобы такое случалось, — произнес он, подходя чуть ближе, и глаза девушки, каре-зеленые, как древние камни на границе драконьих песков, расширились, когда она увидела в его руке кинжал-афатр. — Не бойся. Я только разрежу ремни.

— Ты не пленница здесь, — поддержала его Элейла, хоть и не сдвинулась с места.

Сестра явно была напугана, и Айон ее не винил. Девушка — Тианар — была так быстра, когда схватила ее за волосы. С такой быстротой не рождаются, ей учатся. Но где и кто ее этому научил?

Айон опустился у ложа на колени, поддел кончиком афатра веревочный узел и быстро развязал сначала руки, а потом и ноги их незваной гостьи. Она тут же попыталась сесть, придерживая покрывало, но с легким стоном упала обратно — прижала пальцы к вискам, крепко зажмурила глаза.

Айон наблюдал за ее лицом, не отрываясь, как делал с того самого мгновения, как увидел впервые.

Все три дня.

Каждый миг своего присутствия рядом с ней, пока Элейла меняла повязку, раскуривала палочки едко пахнущей маклайли, поправляла покрывало.

Сдерживая невероятным усилием желание прикоснуться — оно росло в нем подобно огню, в который вдруг взялись одну за другой подбрасывать охапки сухого хвороста.

У гёнхарры Города Миражей была несгибаемая воля, перед которой склонялись самые жадные до крови враги. Он, не моргнув глазом, вершил людские судьбы и не знал чувства сострадания, если дело касалось преступлений и нарушенных клятв. Он мог развязать войну щелчком пальцев и приговорить к смерти мановением руки — и знать, что ни богиня, ни ее бессмертный сын не накажут его даже за бессмысленную жестокость.

Но Бессмертный не раздавал власть в своих владениях просто так. Каждый гёнхарра, обретая имя, опутывал свое сердце магической клятвой. Каждому гёнхарре сам Эза выбирал и назначал акамаль-мэрран — единственную, избранницу, с которой рано или поздно его должны были свести извилистые тропы судьбы.

Только перед акамаль-мэрран могла склониться голова властелина Города Миражей. Только она одним своим словом могла заставить его отменить смертный приговор или наоборот, обнажить меч и снести чужую голову.

Акамаль-мэрран, признавшая связь, получала в награду долгую молодость и долгую жизнь. Она жила столько же, сколько гёнхарра — сотню Жизней, — и умирала с ним в один день. Долгая жизнь с единственной могла стать для гёнхарры самым большим благословением и наградой. Но могла заставить его каждый день молить о приближении смерти.

Предшественник Айона, Шаруф, не выдержавший бесконечных измен своей избранницы, бросился с крепостной стены всего лишь на двадцатой Жизни правления. Его акамаль-мэрран лежала в тот миг в постели под своим любовником, молодым и безрассудным стражником из личной охраны. Она умерла мгновенно. Говорили, тот стражник испугался так сильно, что побежал за помощью прямо как был, голышом, с болтающейся между ног обвисшей плотью.

Айон правил уже семь Жизней, и все семь Жизней добрые горожане Эр-Деала плевали на землю, если им случалось упомянуть имя той недостойной — Дамахи, Дамахи-биль-Шаруф по имени своего несчастного супруга.

У Айона было три долгих дня на то, чтобы все это вспомнить и обдумать. Три дня на то, чтобы попытаться представить себе, что будет, если его избранная окажется цветописцем, принесшим Городу Миражей мор или бурю, или невиданное доселе нашествие драконов, которые на сей раз все-таки спалят Эр-Деал дотла. Он надеялся получить хоть какие-то ответы, когда незнакомка назовет свое имя и расскажет, откуда пришла.

Но Хазафир — или ее сын — решили, что ответы могут подождать. Что наместнику Города Миражей в избранницы можно дать... мираж?

Тианар не лгала. Айон внимательно следил за ней и наверняка заметил бы притворство своим наметанным взглядом гёнхарры, каждый день имеющего дело с лжецами. Эти страх, растерянность и боль, уже откликающиеся у него внутри эхом, не могли быть частью игры.

Но что за магия может лишить человека всего, кроме имени? И, главное, зачем?

Ведь гораздо проще убить неугодного, нежели превращать его в тень самого себя. Разве что ради мести. Разве что в наказание.

Ему не нравились обе мысли.

— Я дам тебе питье, которое поможет прийти в себя, — сказала Элейла позади, возвращаясь к роли целительницы. Айон услышал, как скрипнула крышка сундука, когда сестра ее подняла. — И одежду... если найду подходящую.

— Ты голодна? — спросил он, отступив и убирая кинжал в ножны на поясе, а опасения — вглубь разума, чтобы потом, в одиночестве, вернуться к ним и обдумать. — Моя сестра позаботится о тебе, а позже, вечером, ты должна будешь встретиться со мной и рассказать все, что вспомнишь... если вспомнишь.

— Я бы поела, да, — тихо сказала Тианар, открывая глаза. Отняла от висков руки и посмотрела на ладони, будто надеялась прочитать на них какую-то подсказку. — Мои руки не выглядят так, будто знали тяжелую работу. Но я все еще могу оказаться кем угодно от дочери правителя города до последней шлюхи при караване. Или даже преступницей.

Голос ее дрогнул.

— Может, меня прокляли в наказание, и оттого я теперь не помню ничего, кроме своего имени? Может, эта метка на ладони — знак проклятья?

— Это не проклятье, не пугайся. Колесо — метка богини Хазафир, да овеет ее милость всех живущих и умерших, — проговорила Элейла, становясь рядом с Айоном с чашей, наполненной мелко измельченными травами, в руках. — Так она отмечает танцовщиц, помогающих заклинателям отгонять драконов.

— Ты помнишь что-нибудь об этом? — спросил он, и голос прозвучал чуть резче, чем хотелось бы, потому как неожиданным и сильным оказалось желание привлечь акамаль-мэрран к себе и утешить. Хазафир великая, эта чужая женщина сказала два слова, а он уже готов схватить ее в объятья. — Ты умеешь танцевать?

Тианар зажмурилась, нахмурила брови, сжала зубы... Спустя пару мгновений беспомощный стон сорвался с ее губ.

— Не помню.

—  А рассказывать истории? Ты никогда не записывала свои истории на свитках?

И снова горестное восклицание:

— Я не помню!

— Когда ты немного придешь в себя, мы отведем тебя в Зал танцев при храме, — вмешалась Элейла, бросив на брата осуждающий взгляд. — Быть может, когда ты увидишь его стены и услышишь мелодию, ты что-то вспомнишь.

— Я останусь здесь? — В голосе Тианар звучала неуверенность.

— Да. — Айон предупреждающе посмотрел на сестру, когда она открыла было рот, чтобы что-то добавить. — Элейла выделит тебе комнату в своих покоях.

— Гёнхарре пора возвращаться к своим делам, но я буду с тобой, — кивнула Элейла. — Я помогу тебе освоиться.

Айону и в самом деле было нужно возвращаться к своим делам. Один добрый житель Города Миражей поймал другого на воровстве, одна добрая горожанка уличила своего мужа в прелюбодеянии с другой. Все это должен был рассудить справедливым судом гёнхарра.

Кроме того, Айона наверняка снова ждал почтеннейший Хэбетле́м, ведающий городским базаром. В Эр-Деале вот уже две дюжины дней стоял со своим караванчиком виверноторговец. Предлагал утехи с вивернами ночью и прогулки верхом на вивернах днем. Смущал покой мирных жителей, заставляя своих желтоглазых спутниц расхаживать по базару с обнаженной грудью и в шарфарах, просвечивающих насквозь. Перебивал торговлю продавцам других развлечений.

Почтеннейший Хэбетлем все две дюжины дней умолял Айона послать стражу, чтобы та выпнула караванщика и его виверн за пределы города.

Айон, которому караванщик заплатил золотом за еще две дюжины дней пребывания, сочувствовал Хэбетлему, но просил великодушно потерпеть.

Чужаки — и были они храбрецами, раз уж решались вести дела так близко к драконьим пескам — приносили Городу Миражей не только деньги, но и слухи.

Вести из далеких краев: о войнах и мире, о смертях правителей и назначении новых, о болезнях и чудесном излечении от них — все это жизнеописатели Города Миражей вносили в двойные свитки, которые вели в хранилище знаний при дворце. Айон мог попросить свиток, в котором описывались события за дюжину, сотню и даже две сотни Жизней до сего дня.

Наместники должны были хранить историю своего города от момента назначения до момента смерти. Раз в дюжину Жизней из Башни знаний, что находилась далеко на восходе на вершине Островерхих гор, пускались в путешествие цветописцы Бессмертного: собрать маленькие истории городов в одну большую Историю мира. Именно затем и нужны были двойные свитки. Один свиток оставался в городе. Другой цветописцы забирали в Башню, чтобы сохранить его навсегда, как свидетельство того, что где-то когда-то жили такие-то люди, которые творили такие-то дела.

Иногда чужаки привозили и другие свитки — договорные, от наместников и правителей, от богатых купцов, которые собирались или уже приезжали в Город Миражей, чтобы вести с Айоном торговлю или заключать другие сделки.

Этот караванщик привез предложение о брачных узах для Элейлы и нарисованный лучшим художником Города Ветров портрет жениха. Портрет Элейлы, один из пяти отправленных Айоном еще в прошлые Холода наместникам ближайших городов, не вернулся. Это было одновременно и предложение, и приглашение, и Айон собирался начать подготовку к путешествию сразу, как пройдет время драконов.

Жених был красив, благороден — брат правителя — и богат. Но младше Элейлы — совсем еще мальчик, едва-едва доживший до двадцати Жизней, тогда как самой Элейле уже исполнилось двадцать шесть.

Айон хотел, чтобы его младшая сестра была счастлива и успела родить детей до того, как Хазафир начнет отнимать у нее цвет красоты, а вместе с ним и женские силы. Он читал целительские свитки: чем старше женщина, тем тяжелее ей родить первого ребенка, да и Элейла знала об этом и на этот раз, похоже, решила ответить согласием.

Изменит ли она свое решение, когда узнает, что у Айона появилась акамаль-мэрран?