Танец снежного мотылька

Меня кто-то тряс за плечи и кричал:

— Эй, барышня, очнитесь! Нельзя умирать, а кого завтра казнить будут?!

Сквозь еле разомкнутые ресницы я увидела чей-то расплывающийся силуэт. Удивилась, потому что рядом со мной никого не должно было быть. Снится? Конечно. Какое казнить, когда я тут еле жива, простудившись.

Потом от этой тряски дико стрельнуло в груди, и меня выбило в беспамятство.

В следующий миг я еле смогла приоткрыть глаза. А вот это уже явь.

Я лежала в остывающем охотничьем домике в тайге за 20 километров от людей. Меня колотило от озноба. Не спасало ни пуховое одеяло, ни наброшенный сверху дедов полушубок. А еще был потаенный страх умереть в одиночестве. И помощь не вызвать. Спутниковый телефон от погружения в воду приказал долго жить.

Я не могла ни то что встать и печь затопить, у меня даже глаза полностью не открывались.

В груди ныло, горло так саднило, что даже слюну было не сглотнуть. Я сказала себе:

— Так, Юля. Сейчас. Сейчас я еще чуть-чуть полежу, потом поднимусь и затоплю печь.

Но меня погрузило в сон мечущегося от горячки человека.

В странный сон. Как будто я вспоминаю момент из своего прошлого. И одежда на всех средневековая, и обстановка явно не из современности. Я на балу каком-то. Надо мной возвышается мужчина. Лет сорока с хвостиком, и я знаю, что он герцог. Сорок, а мне мужчина кажется таким старым.

Он приглашает меня на танец. Я жалобно смотрю на стоящего рядом седого спутника, который вроде дедом моим является, ненастоящим. Мой родной уже умер, но этот в камзоле так на покойного деда похож, аж мурашки. Он еле заметно хмурит брови и кивает на танцующих. И я вынуждена подать руку и выйти в круг с этим самым герцогом.

Ему на лице не хватало только носа пятачком и клыков, выпирающих из-под нижней губы, а так вылитый кабан бы был. Жирный, жестокий, с маленькими злыми глазками, здоровый, выше меня на полторы головы, и, чувствую, очень опасный. Настолько, что я на него глаза поднять боюсь, а когда он меня повел в танце и начал водить большим пальцем по руке, меня затрясло от отвращения.

Фу, хорошо, что сон-воспоминание растаял, и я опять очнулась в избушке.

Зверски хотелось пить, но руку было не поднять. Как же я не разглядела этой полыньи! Угораздило же в нее попасть. Да, Юлька, тайга прощает многое, но не беспечность. Теперь вон как. Что, отлетался, мотылек? Неужто судьба у тебя такая — в тридцать в райские кущи отправиться? Нет, побарахтаемся. Сейчас одеяло сдвину и встану. А оно как тонну весит. Надо просто собраться с силами, стиснуть зубы и подняться.

Веки, не выдержав неподъемной тяжести ресниц, сомкнулись на миг, картинка сквозь ресницы расплылась. И опять все резко изменилось. Как в другое место меня перекинуло. Запах, ощущения, даже лежала я теперь на чем-то твердом.

Температура никуда не делась, это я чувствовала, только боль с груди и горла переместилась куда-то в сторону, к плечу под ключицу. Пекло там так, что я застонала.

Почему-то мне показалось, что надо мной навис каменный потолок. Странно. У нас в избушке всё из дерева. Вот меня как крутит-то. И опять меня унесло в уже другое место, снова в воспоминание. Но в реале такого точно со мной не случалось.

Стою, и захлестывает меня в данный момент такой страх, что я даже сказать ничего не могу, только исподлобья смотрю на этого седого здоровяка, по совместительству другого моего деда. В горле застряли рыдания. Но именно что застряли, наружу они не вырываются, потому что понимаю, что могу получить за истерику. Негоже внучке главы рода капризную принцессу изображать. Я внучка главы?

— Юлия, герцог просит твоей руки.

А я молчу – окаменела от ужаса, понимая, что дед загнал меня в угол. Он совсем помешался на этом пророчестве. Я, которая я, оказавшаяся в этом теле, спрашиваю себя: «На каком пророчестве?» Но не успеваю найти ответ на этот вопрос, потому что мне в лицо бросают ультиматум:

— Юлия, выбирай, или ты выходишь за него, или мы наносим тебе метку истинности. Ты – внучка главы рода, и пора нести за него ответственность. А нам очень нужна поддержка. Наши доходы слабеют, с постов отодвигают…

Пришло откуда-то осознание, что выбирать мне приходилось между стать уже третьей по счету женой кабана или белым мотыльком танцевать над бушующим пламенем королевского престола. И что меня заставят все-таки принять то, от чего я отбивалась с 17 лет.

Из меня выдавилась сдавленная речь:

— Я боюсь, дед, а вдруг вскроется, что метка истинной – фальшивка.

— Не дури. Артефакт, которым можно было это проверить, давно украден из драконьего хранилища. Или ты хочешь все-таки замуж за герцога? После двух его жен, которые не смогли родить ему детей и случайно погибли.

— Что в итоге выбираешь? Тебе 19, тянуть уже нельзя, через год ты превратишься в старую деву, и если метка не проявилась – значит, нанесем ее сами.

— Ну? — заревел он громко, наседая. — Герцог или метка?

— Метка.

И опять меня отправило в действительность. Что-то меня разбудило. Что? Плечо болело, меня лихорадило. Надо бы до таблетки жаропонижающей дотянуться. Я когда мокрая домой прибежала, и переоделась быстро, лекарства с водой приготовила, даже на табуретку рядом с кроватью поставила, а вот на печь сил не хватило. Так плохо стало.

И дом успел остыть. Чувствую, — зябко стало, и почему-то влажно. Втянула носом воздух. Пахло сыростью и промозглостью. И потом я почувствовала, как будто по мне пробежали быстрые лапки с острыми коготками. И надо сказать, реально почувствовала. Это были не галлюцинации мечущегося в больном бреду человека. Я собрала все силы и открыла глаза.

По мне бегали крысы. Я взвизгнула, если визгом можно было назвать мой жалобный писк.

Книга выходит в рамках литмоба

То, что я увидела, вскрыло какой-то потайной резерв в моем теле, и я, содрогаясь от отвращения, смогла каким-то образом поднять руку, и грызуны прыснули во все стороны. Нет, я крыс не боялась, но сидело у меня внутри что-то реликтовое, присущее всем женщинам, заставляющее при их появлении отпрыгивать куда-нибудь в сторону. Желательно на стол.

А потом я увидела то, что заставило забыть о крысах. Свою резко растолстевшую руку и рукав белого платья. Не поняла?

Я рухнула в кровать в теплой вязанной кофте, когда меня уже начал бить озноб. А сейчас на мне кружевное нечто. И что? От простуды теперь распухают? А потом я медленно обвела глазами обстановку вокруг.

Мама моя родная. Снова сон? Что же меня мечет? Это я где? В тюрьме средневековой? Сводчатый, хоть и низкий, каменный потолок, надо мной на самом верху зарешеченное окошко, из которого по стене стекали струйки грязной воды.

Какой-то слишком реальный сон. Я даже слышу писк крыс, мечущихся где-то на полу, и слышу, как стучит дождь за окном. И запах, он другой. Я втянула носом воздух. Это от меня так воняет?

Видимо, проанализировать последнее обстоятельство для моего воспаленного мозга стало неподъемной задачей, и я опять погрузилась в спасительное беспамятство.

В голове стояла какая-то муть. Какие-то туманные образы из не моей памяти.

И опять увидела этого, который якобы мой дед, но совсем не мой, он опять орал на меня, а я стояла перед ним сжавшись, и крупные слезы щипали щеки, стекая до подбородка и капая на грудь.

У меня дед настоящий любил меня и никогда бы не заставил ни за кого выходить замуж, и не орал. Даже когда я, дура, за Ростислава выскочила, промолчал. Привез денег на свадьбу много. Только сказал мне:

— Юля, если что, дом уже на тебя оформлен. Не опали об этого мальчика крылышки, внучка.

А я такая счастливая, с зашоренными глазами смотрю на него и думаю: «да зачем мне этот дом и тайга?» . вздохнула. Знал бы прикуп — жил бы в Сочи.

В голове замелькали слайды другой Юлии, но на такой убыстренной скорости, что я не успевала во всё внимательно даже всмотреться.

Вот я опять не я и непонятно где, стою завернутая в простыню. Мне стыдно и гадко. А какой-то мужчина водит мне пальцем чуть ниже ключицы, и после его прикосновений там начинает печь. Я даже знаю, кто это. Это маг-плетельщик. Маг? Сон про магический мир? И дед отвалил ему круглую сумму, чтобы мне нанесли метку истинной. Метку? Татуировку что ли? И кто такая истинная?

Опять пришла в себя. И опять в тюрьме. Сон во сне? Бред.

Мозги еле ворочались. Еще тяжесть от температуры не способствовала нормальному мышлению. Как же мне плохо. Так, надо заставить себя проснуться. Юлька, ты сильная. Ты сможешь!

Стоило промелькнуть этой мысли, глаза опять стали смыкаться, но замерли. Я услышала какие-то голоса и шаги.

Послышался лязг открываемой двери, но сил повернуть голову у меня не было. Меня хватило только глаза чуть приоткрыть и скосить.

Передо мной стоял затянутый в черную кожу молодой высокий мужчина. Из примечательного в нем была малиновая грива длинных волос и презрительно-высокомерное выражение красивого лица.

Рядом встал седенький старичок и подскочил мужичок в доспехах:

— Вот, Ваше Сиятельство, второй день уже мечется в горячке. Под ключицей после выжигания метки распухло. Можа, зараза какая попала.

— А не надо было обманом заниматься, ничего бы не распухало. И голова потом на плечах осталась, правда, истинная моя? Которая совсем не истинная, оказывается.

Эти слова проревел красноволосый.

«Эйрик», — промелькнуло в голове. Его зовут Эйрик. Принц Эйрик. Мамочки, дорогая, принц-дракон Эйрик.

Я зажмурила глаза. Да что же за сны такие дурацкие. Драконы какие-то. Все на меня орут, ругаются. Может, если разожму, они все пропадут и я очнусь в своей избушке, которую мы любовно строили с дедой? Если это предсмертные галлюцинации, то кыш отсюда, я лучше к себе. Там хоть всё знакомо. Помирать так лучше в домашней обстановке, а не непонятно где. Что он там про голову на плечах сейчас пробубнил? Точнее, про ее отделение. Может, послышалось?

Лежу, жмурюсь, еще глаза бы рукой прикрыла, но сил поднять ее уже не осталось. Сон не заканчивается, а продолжается во всей бредовой красе.

— Перестань прикидываться, гадина, — раздался прямо надо мной злющий голос. И я вздрогнула. Я даже запах этого принца почувствовала. Такой холодный, совершенно не подходящий его красным волосам. Нет, что-то здесь не то – слишком всё реально. Открыть смогла только один глаз. Красные волосы упали на мое лицо и щекотали кожу.

— Нет, ну была бы еще красавица, а тут приползла гусеница белая. Истинная моя. Весь двор и братья надо мной ухахатывались. Дураком выставили. Обманули. Кого? Меня? Принца наследного. Уничтожу тебя и твоего деда. Головы на плахе лишитесь. А род сошлю куда подальше.

— Это не я, — оставалось мне пискнуть жалобно. Я уже ничего не понимала. Гусеница? И про род тоже начал вещать. Я вообще уже ничего не соображала. Объяснить ему, что он мне снится? И что он моя, похоже, предсмертная галлюцинация. Только сильно похожая на реальность, правда. Похоже, что так. Попросить его исчезнуть с этой тюрьмой? И седенького пусть забирает. Хотя какая разница, где помирать, но правда лучше бы без раздражительных факторов.

— Знаю, что не ты, — с новой силой рявкнул принц. — Твой дед всё придумал. Твоих мозгов в жизни бы не хватило на такую комбинацию. У тебя голова приделана, чтобы есть, наверное, только.

В ушах уже давление молотками по перепонкам бьет, а еще этот рев. Ой, ну что он такой нервный? Я ему же сказала, что это не я. А она. Кто она? Не знаю. Точнее, вроде знаю, но сообразить не могу. Плохо мне. Голова болит, сердце стучит, в плече стреляет. Сознание отключается, а этот придурок крашеный орет надо мной как оглашенный. Нашла в себе последние силы. И с тоской человека, которому не дают помереть спокойно, обращаюсь к нему с целью донести эту мысль до его нарциссического будущего величества.

— Слушайте, идите отсюда, а, как вас там? Эйрик? Дайте мне спокойно умереть. Не омрачайте мне последние минуты своим существованием рядом, — простонала я утомленная болезнью, невыносимым криком разгневанной особью мужского пола и этой суровой действительностью.

— Чего? — на меня выпучились красивые карие глаза с красным ободком. Вампир что ли? Да нет. Забыла что ли? Дракон. Да какая разница, хоть динозавр.

Меня надо просто оставить в покое, чтобы я осталась одна здесь и всё-таки, если повезет, очнулась в своем мире, открыла глаза у себя, встала, выпила таблетку и разожгла печь.

— Нет, обманщица, просто так по-легкому я тебе умереть не дам. Ты мне за всё ответишь. И завтра прилюдно тебе башку отрубят. Нет, но вы видели, человечка страшная. Белая, жирная, а мне условия диктует, что делать, а что не делать! – фыркнул принц. — Зараза такая. Ты за всё ответишь, за мой ужас, когда вы с дедом притащились во дворец метку свою демонстрировать. Ты вообще знаешь, какие у меня красавицы в фаворитках? Да я таких, как ты, к себе даже в служанки распоследние не беру.

И завтра сдохнешь там на площади, и ни один из трех случаев помилования на тебе не сработает. Знаешь почему? Потому что во-первых, если мы с отцом тебя помилуем, тогда целый год мне придется около тебя крутиться, чтоб потом помолвку магическую расторгнуть. Клятва эта долбанная.

Если бы тебя замуж еще можно было отдать, но тебя никто не возьмет, чтобы спасти от казни. На таких страшных не женятся – это во-вторых. А в-третьих, толпа тебя вряд ли пожалеет. Они жирных не любят.

Лежу, в потолок смотрю. Как же он мне надоел, этот принц драконий. Фаворитки у него. Достал. Умирать теперь под его выговор обид жестких, что страшилищу бледную ему подсунули?

Я, между прочим, там в настоящей жизни не могу сказать, что красивая была, но интересная и худенькая. До замужества. И после его расторжения, последние пять лет, когда таблетки перестала пить гормональные. Поэтому обидно даже во сне такие слова слушать. Хотя сейчас моё лицо со свернутым носом уже красивым назвать было нельзя.

А у меня руки с ногами неметь стали. Знать, белая с косой уже рядом. Чувствую ее, хотя в институте так меня саму именовали. Иногда снегурочкой — я внешне как альбиноска и с длинной косой до пояса. Или особо вредные за глаза молью называли. Из-за фамилии. Она у меня немецкая — Шметтерлинг. Мотылек в переводе.

Видимо, принц понял, что я хочу от наказания ускользнуть, остановился на полуслове и как заорет седенькому:

— А вы чего глазами хлопаете, лечите ее, кого будем завтра казнить, если умрет сейчас?.

А это наш наследный принц Эйрик.

Милейшое фото из тюрьмы, где мы познакомились с Юлией Линг.

А вот что меж ними будет происходить.

А это врач у нас? Укол мне поставит сейчас? Нет. Ох ты! У него руки чуть светятся. Ну конечно. Юль, ты же в волшебном сне, или всё-таки не сне? Здесь драконы малиноволосые, герцоги хрюкающие и маги.

Закрыла глаза. Буду верить в лучшее, что это не явь, а бред. Ну их, эти галлюцинации. Мне спать уже нельзя, подниматься надо. Таблетка, печка. Только никак. Бубнёж седенького надо мной никуда не исчезает. И под ключицей, где боль стреляла, стала как-то утихать, и зуд появился.

Веки подняла. На мага смотрю. В мыслях трезвость проявляется.

И чёткое понимание, что всё плохо — каким-то образом я переместилась в другой мир и, судя по всему, в другое тело. Только имя общее.

Перевела взгляд на мной обиженного. Стоит сзади мага-врачевателя, глазами гневными меня высверливает. И взгляд прямо брезгливый, в самом деле как на гусеницу страшную смотрит.

Видела я такой взгляд от мужа через пять лет брака. И слова похожие слышала:

— Опротивела ты мне, дура деревенская. Жиртрестка.

А я ему:

— Ростик, но это же от таблеток, чтобы забеременеть.

— Не называй меня этим дебильным Ростиком. Я – Ростислав! Услышала меня? И детей от тебя не хочу. Такие как ты только опарышей плодят. И дебилов. Дура необразованная.

Меня отнесло мысленно в тот самый день, когда я взорвалась как вулкан. Столько терпела. 

В тот раз попробовала привычно проглотить обиду. Ну ругается, ничего страшного. Очень я хотела и семью, и детей.

— Рости…слав, но я же с института ушла, потому что не успевала дом вести. Твоя мама же говорила, что с моей учёбой ты брошенный совсем.

— А надо было крутиться, чтобы совмещать.

Поддатый муж в семейных трусах со злобно искривлённым ртом и с бешеными глазами сделал ко мне шаг. Его руки сжались в кулаки. Взгляд горел такой ненавистью.

Я вжалась задом в кухонный уголок. Сбоку мерно закипал электрический чайник.

— Надо мной знаешь, как приятели ржут? Сказать, как тебя называют? Гусеница безмозглая, только и знает, что жрёт постоянно. Ненавижу тебя. Всю мне жизнь испортила.

Я сжалась. Он и раньше позволял шуточки в мой адрес, но это были хоть и на грани, но шуточки, а теперь мне в лицо кидались оскорблениями, как комьями грязи. И на красивом когда-то, а сейчас опухшем от частых попоек лице пылала лютая ненависть.

— Я добытчик, содержу тебя, мымру. Позорище. Права моя мама была, когда говорила, что сдалась ты мне. Не послушался её. А ты мне всю жизнь испортила. Только работаешь на тебя.

— Стоп, — взвилась я. Моя обида начала переливаться через край. — А ничего, что мы квартиру и машину купили на дедовы деньги со шкурок сданных?

— А докажи, что это дед деньги дал, на них не написано было. Тем более что всё оформлено на меня.

Да. Так и было. Свекровь тогда добреньким голосом уговаривала, что некрасиво, что собственность на женщину оформляется. Всё должно на мужчину, на хозяина быть записано, и я повелась.

Муж встал в шаге от меня:

— И что-то мы пасть стали частенько разевать, пора тебя научить уму-разуму.

И он коротким ударом кулака ударил меня в нос. Это была такая адская боль. Как будто у меня в голове патрон взорвался. Красным всё налилось и от отчаяния, и от обиды, и от боли. Слёзы хлынули рекой. И кровь из носа, капая на белую футболку. Такое я уже не смогла стерпеть. Этот удар, он снёс в моём мозгу все преграды, и я пошла в атаку, как загнанный в угол зверёк.

Меня ударили в первый раз в жизни, и я, не соображая, что творю, стала шарить руками сзади себя. Был бы нож, схватила бы и его. Рука наткнулась на электрический чайник. Я схватила его и, нажав на кнопку открывания крышки, плеснула мужу на голый живот. Дикий рёв стал ответом на моё действие. Он схватился рукой за пах и рухнул на пол, скорчившись в позе эмбриона и скуля.

А у меня, как заледенело всё внутри. Я прижала полотенце к кровоточащему носу. Открыла холодильник и достала оттуда кусок замороженного мяса, приложила к переносице. Голова кружилась. От холодного минуты через три пришла в себя. Взяла телефон и вызвала скорую.

Приехавшие врачи вначале кинулись ко мне, но я помотала головой и показала на кухню, на потерявшего сознание от боли мужа.

Помню взгляд врача на мой нос, на чайник. Помню, как он втянул носом запах перегара, наклонившись над Ростиславом, кивнул и посмотрел на меня.

— Судя по всему, ваш муж был настолько пьян, что не смог удержать чайник в руках и обварился.

Я молчала и смотрела на него.

— Потому что, если вы скажете, что оборонялись, это могут расценить как превышение самозащиты. Кстати, при таком ожоге он уже не будет дееспособным как мужчина, поэтому подумайте о разводе. Если всё-таки товарищ решит подать на вас заявление, вызывайте меня – я расскажу, что перед тем, как потерять сознание, он рассказал, что сам ошпарился.

Я кивнула. Ростислава унесли, а я собрала нехитрые пожитки, поехала, подала заявление на развод в моё отсутствие и поселилась в тайге, в доме деда, который на этот момент уже умер.

И именно сейчас на меня смотрели таким же взглядом. С презрением. Я не стала виновато прятать глаза. Нет, родной. Достал. И больше я таких взглядов терпеть не буду. Никогда. Ну да, судя по всему, что я увидела в псевдосне, прошлая хозяка этого тела повела себя как-то неправильно, но не надо на меня с такой ненавистью глаза лупить. Я сощурилась и раздула ноздри.

Охранник опешил:

— Ишь как зыркает. То слёзы лила и смотрела жалостливо, а тут как подменили.

А красноволосый ухмыльнулся криво:

— А это, видать, настоящее лицо её вылезло. Ничего, топор научит, как норов показывать.

Тут в камеру вбежал ещё один охранник:

— Там это. Дед её кончился.

— Как? — взревел принц.

— Глянул в окошко, а он на полу валяется и за сердце держится. Забежал, а он того.

Красноволосый выругался и взглянул на меня с удвоенной злостью:

— Спасай эту как хочешь. Должен же кто-то отвечать за моё унижение и обман.

И он вышел. Тяжёлые шаги стихли в коридоре. Медик-маг-врачеватель-доктор (как их тут вообще называют?) ещё поколдовал надо мной и тоже вышел с охранником, а я лежала и смотрела на каменный потолок. Похоже, мотылёк, ты долетался. И тебя реально перенесло снежным ветром в другой мир.