Таверна с Изюминкой

Лифт не работал.

Я еще пару раз нажала на кнопку, но, так и не получив отклика, понуро направилась к лестнице.

В каждой руке по несколько тяжелых пакетов, шатающийся каблук и настроение ни к черту.

Павел Владимирович, мой босс, требовал, чтобы его секретарь всегда была при полном параде. А это значит, что сейчас, навьюченная, аки ослик, я пешком карабкалась на десятый этаж в узкой юбке-карандаше и на неустойчивых шпильках.

Медленно, ступенька за ступенькой, пролет за пролетом. Через силу. И чем выше поднималась, тем яснее понимала, что отчаянно не хочу домой, потому что там все будет как обычно: бытовая рутина, домашняя работа, которая никогда не заканчивается, претензии и ворчание мужа.

На шестом этаже у пакета оборвалась ручка, и зеленые яблоки вывалились на лестницу. Одно упало в просвет между этажами и шлепнулось где-то далеко внизу, а остальные бодро покатились вниз по ступеням.

Тяжко вздохнув, я поставила уцелевшие пакеты на площадку и принялась собирать рассыпавшиеся фрукты. Кое-как распихала их по свободным местам и продолжила свой путь.

На девятом — у меня уже дрожали ноги, сбилось дыхание, началась одышка.

Давай, милая, еще немного — и ты дома. Счастье-то какое.

Дверь была закрыта.

Муж нажал кнопку домофона и на этом посчитал, что его долг исполнен, хотя я сразу предупредила, что у меня в руках тяжелые пакеты.

Я постучала носком туфли по косяку. В ответ – тишина. Постучала еще раз – результат тот же. Тогда, кое-как страхуя пакеты второй рукой, я сама нажала на ручку, потом просунула ступню в образовавшуюся щель и толкнула дверь. Открыла.

Стоило только переступить через порог, как на встречу мне вышел Николай.

— Чего так долго?

— Лифт не работает, — прохрипела я, с трудом опуская сумки на пол. Ноги гудели, спина, кажется, напрочь одеревенела, а ладони были изрезаны глубокими красными бороздами от ручек.

— Я имею в виду, почему так долго с работы шла!

— И тебе здравствуй.

Мою иронию он пропустил мимо ушей.

— Я жрать хочу, умираю просто. 

Боже, пожалуйста, пусть он хотя бы что-нибудь приготовил. Умоляю. Согласна даже на пельмени.

Однако, пройдя на кухню, я увидела девственно чистую плиту. Зато в раковине стояла пустая кастрюля из-под супа. Не залитая и безнадежно присохшая.

Супа там, между прочим, было еще на два дня…

— Что купила? — спросил муж, заглядывая в пакеты, как ребенок, который жаждал получить что-нибудь вкусненькое. Увы. Там были макароны, крупы, большая пачка муки, молоко, картошка и те самые яблоки, которые раскатились по лестничной площадке. Еще буханка хлеба и батон.

— Почему ничего к чаю не взяла?

— Забыла.

Он как ни в чем не бывало пожал плечами:

— Ну, значит, пирог испеки. Ужинать, кстати, чем будем?

У него отпуск, он целыми днями дома, кочует между диваном, компом и кухней, но даже мысли нет, чтобы что-то приготовить к моему приходу.

— Коль, я очень устала… — начала было я, но муж тут же встал в позу:

— И что мне теперь голодать? У Андрюхи вон жена все успевает, и работать, и красоту наводить, и по дому все делать! А ты вечно устаешь.

— У Андрея жена работает на полставки администратором в салоне красоты. А я по восемь часов в бюджетной организации плюс подработки.

— А это разве повод ничего не делать дома?

Мне так и хотелось сказать: ну ты же, е-мое, ничего не делаешь!

Не сказала. Потому что это приведет к скандалу на два дня, а у меня нет сил на скандалы. У меня вообще ни на что нет сил! Хотелось просто сесть и смотреть в одну точку.

Но от меня ждали ужина.

— Давай, просто закажем пиццу.

Да, пицца — это то, что мне сейчас нужно! С румяной корочкой, тянущимся сыром и острыми перчиками…

— Зашибись, — протянул он, — у кого-то деньги лишние появились? То она ноет, что ей не хватает, а то решила шикануть. Ты еще роллов предложи.

— Я поняла, Коль, — угрюмо сказала я, — сейчас что-нибудь приготовлю. Переоденусь только. 

Я ушла в спальню, там стянула опостылевшую одежду, колготки, которые, кстати, порвались. Я скомкала их и сунула в сумку, чтобы Коля не увидел, а то будет возмущаться, что я слишком неаккуратно ношу вещи, и отправилась на кухню.

Муж тем временем вернулся в гостиную, забрав с собой половину только что купленных яблок, и уселся играть в танки.

Я почистила картошки, сварила пюре, выложила на сковородку пачку котлет, и, пока они жарились, сделала простой салат из огурцов и помидоров.

— Коль, идем.

Есть он прискакал быстро. Сел за стол, локти сложил и ждал, пока я ему наложу, дам вилку, отрежу хлеба.

— Пирог так и не сделала что ли?

— Пирог — это долго, — ответила я, отправляя первую порцию картошки в рот. От усталости даже вкуса не чувствовала, просто механически двигала челюстями и глотала.

— Если у самой фантазии не хватает, давно бы попросила мою маму! У нее есть рецепты на все случаи жизни. И пироги она вообще печет по щелку. Раз и готово… — ковыряясь в тарелке, поучал муж, — и кстати, рецепт котлет тебе тоже не помешал бы! Потому что в этих сплошная туалетная бумага вместо мяса.

— Это нормальные котлеты.

— Котлеты должны быть домашними! Как и пельмени! И заготовки.

— Коль, я работаю целыми днями, какие заготовки?

— Тоже мне подвиг! Все работают, Наташ. Все! И при этом все успевают. И еду нормальную готовить, и за домом ухаживать, и себя в порядке содержать. Вот у Андрея, например….

— Да-да, я уже поняла. У Андрея жена — настоящая богиня. И повариха, и домработница, и модница, и наверняка в постели ого-го.

— Вот именно! А у тебя вечно то жрать нечего, то голова болит! Ты только посмотри на этот срач, — указал на грязную посуду, которую сам же за день и накопил, а потом, не зная к чему еще докопаться, ткнул пальцем в сторону окна, — а это ты видела? Да на этих стеклах писать можно!

— Я же говорила, Коль. Мне страшно! У нас десятый этаж, а я боюсь высоты!

Когда меняли окна, мы ставили самый бюджетный вариант, чтобы одна половинка окна открывалась, а вторая была глухой. Тогда стояла цель просто сэкономить, а как все это содержать в порядке, я не подумала. И теперь помывка окон превратилась в самый настоящий кошмар.

— Давай купим робота, который окна моет? Есть такие хорошие модели…

— Ты блин еще робот-пылесос с посудомойкой предложи! — возмутился он. — Да, давай всего накупим, а ты будешь лежать на диване, тянуть ляжки и ни хрена не делать. Завтра чтоб вымыла!

С этими словами он залпом допил чай, отодвинул от себя кружку и вышел из-за стола.

Ни спасибо, ни убрать за собой…

Не чувствуя ровным счетом ничего, я перемыла посуду, прибралась на кухне, спрятала в холодильник остатки приготовленного, надеясь, что еды хватит на следующий день и завтра мне не придется после работы снова вставать к плите.

Потом долго пробыла в ванной, рассматривая свое отражение. 

Я выглядела серой, изнеможденной. С темными кругами под глазами, губами, поджатыми в горькой усмешке и полным отсутствием блеска в глазах. Некрасиво опущенные плечи, на которых как будто лежали все хлопоты этого мира, сутулая спина…

М-да, на фоне жены Андрея я выглядела, как потасканная жизнью серая мышь.

Тяжко вздохнув, я накинула халат, вышла из ванной и отправилась в спальню. Коля все еще рулил танком, а я юркнула под одеяло и закрыла глаза в надежде заснуть до того, как он наиграется и придет в кровать.

…А утро меня встретило немытой посудой. Муж просидел за игрой полночи и съел всю картошку, которую я рассчитывала оставить на ужин.

Замкнутый круг, из которого нет выхода. Я чувствовала себя в западне. Чувствовала, будто на меня давит огромная каменная плита, все сильнее и сильнее прижимая к полу. Сейчас снова безумный рабочий день, потом плита, посуда и ни слова в благодарность за то, что делаю.

И проклятые окна надо помыть. Ведь кто, если не я?

Я налила воды, капнула в нее чистящее средство и отправилась на балкон, намереваясь сначала разобраться с самым страшным. Помыла все открывающиеся фрамуги, потом забралась на стул и, вцепившись побелевшими пальцами в край, начала тереть те, что не открывались.

С одной справилась. Со второй. С третьей. Оставалась последняя, угловая, до которой сложнее всего было дотянуться.

От одного взгляда на бетонную парковку внизу закружилась голова, но я мужественно взяла себя в руки и высунулась из окна.

И в этот момент за спиной раздалось:

— А можно было сначала завтрак приготовить, а уже потом уборками заниматься?! 

От неожиданности я вздрогнула и выронила тряпку из рук. Пальцы со скрипом проехались по стеклу в тщетной попытке остановить падение, а в следующую секунду меня захлестнуло ужасом от ощущения невесомости: я перевалилась через бортик балкона.

Последнее, что увидела – это физиономию мужа, обеспокоенного отсутствием полноценного завтрака.

Что-то мокрое, холодное, дурно пахнущее упало мне на лицо и облепило щеки. Я тут же сдернула это с себя, кривясь от неприятного ощущения, и открыла глаза. В моих руках была тряпка. Вонючая, ворсистая. Такими в казенных учреждениях моют полы.

Только что ею умыли мое лицо.

Под лопатками я чувствовала твердые доски пола, на коже — влажные следы, оставленные тряпкой.

— Довольно разлеживаться, кляча тощая! — раздался где-то сверху визгливый женский голос, и я поморщилась уже во второй раз.

Зачем так орать?

От каждого звука голова, тяжелая, как чугунный котелок, взрывалась болью. Никак не получалось собраться с мыслями и вспомнить, где я нахожусь.

Кстати, «кляча тощая» — это мне?

— Вы только посмотрите на нее! Совсем стыд потеряла! — первому голосу вторил другой, тоже женский, только басовитый. Перед глазами сразу нарисовался образ лихой атаманши из старого мультика. Той, что с гитарой, черным хвостом волос на макушке и крупной родинкой на щеке.

— Где я? — слабо шепнула я, пытаясь приподняться на локтях.

— Ты что, со стула рухнула, когда окна мыла? — пробасили рядом. — Головой ударилась? Но тебе все равно придется готовить нам завтрак.

Окна!

От внезапного воспоминания я резко села, и внутри черепной коробки случился мини атомный взрыв. На миг меня ослепила яркая белая вспышка, следом перед глазами потемнело, а потом сквозь пелену слез я увидела перед собой размытые силуэты.

Пришлось поморгать, чтобы неясные образы обрели детали.

Надо мной возвышались две незнакомые брюнетки, будто сошедшие со страниц исторического романа. Одна стояла, скрестив руки на груди, другая — уперев их в бока. Обе откормленные, с короткими шеями и круглыми красными щеками. Пышные платья делали фигуры этих дородных девиц еще более громоздкими, а корсеты трещали по швам в попытке создать им талии.

На врачей в больнице, куда меня доставили после падения с десятого этажа, толстушки похожи не были, на ангелов в раю — тоже. Я терялась в догадках.

Наверное, нельзя рухнуть с такой запредельной высоты на бетонную парковку и остаться в живых. Я должна была очнуться в медицинской палате, вся в бинтах и увешенная капельницами, или не очнуться вовсе, а вместо этого, целая и невредимая, сидела на полу в незнакомом месте и слушала верещание странно одетых толстух.

— Бездельница! Уже восемь утра, а окна до сих пор грязные, полы немытые, завтрак не готов. Мы тут с сестрой и матушкой с голоду пухнем, а она лежит себе отдыхает.

— Лентяйка! Лишь бы ничего не делать.

Я незаметно ущипнула себя за руку. Боль ощущалась вполне реальной, и все равно каждую секунду времени мне казалось, что я вот-вот проснусь.

— А ну марш на кухню! И чтобы к девяти часам на столе были блины с вареньем и свежие булочки, а не успеешь…

Тем временем к моим собственным воспоминаниям начали примешиваться чужие, вливаясь в них тонкой струйкой, словно молоко в кофе.

И чем больше я узнавала о жизни некой Хлои Фалмер, за которую меня здесь, судя по всему, приняли, тем выше ползли мои брови вверх.  

Ощущение сна не покидало ни на миг, и я решила плыть по течению, играя отведенную мне роль в этом театре абсурда.

— Я ваша служанка? — я неуклюже поднялась на ноги, так что наши с девицами глаза оказались на одном уровне. — Вы платите мне жалование? Или я работаю на вас бесплатно?

Ответ я знала. Этот вопрос был с подвохом.

Негодующие толстушки вдруг замерли с открытыми ртами. Затем переглянулись.

Наконец та, что говорила рокочущим басом, набрала полную грудь воздуха и выдала, стремительно краснея:

— Да как ты смеешь хамить нам! Дрянь неблагодарная!

— А за что мне вас благодарить? — сказала я спокойным тоном. — Я готовлю, стираю, убираю. Встаю с рассветом, ложусь с закатом. Тружусь на вас с утра до ночи, выполняю все обязанности служанки, но за свою работу не получаю ни гроша.

«Блин, совсем как у себя дома», — подумала я и вслух добавила:

— Это вы должны быть благодарны мне.

Все мое тело охватила странная легкость. Этим наглым особам, оборзевшим в край, я говорила то, что давно мечтала высказать своему мужу, но боялась скандалов. В свое время я не смогла поставить на место Николая, но сейчас с удовольствием ставила — их. И за спиной будто распускались крылья.

От моих слов девицы на некоторое время потеряли дар речи. Таращась на меня, они, как рыбы, безмолвно открывали и закрывали рты.

— Ну, — вздернула я бровь. — Жду благодарности. Скажите мне спасибо за те годы, что я на вас батрачила.

Атаманша — я вспомнила, что ее звали Рут, — сделала такой глубокий вдох, что казалось, корсет вот-вот лопнет под напором ее раздавшейся груди.

— Хамка! — закричала она, брызжа слюной. — Грубиянка! Пререкаться с нами вздумала! Да, денег мы тебе не платим. А ешь ты за чей счет? А крыша над головой у тебя благодаря кому?

Циркулярная пила по имени Марша активно ей поддакивала.

От такой наглости у меня аж лицо вытянулось.

Либо эти стервы считали свою сводную сестру Хлою последней дурочкой, либо не блистали умом сами. А может, были искренне уверены, что сумели затюкать бедняжку так, что она позабыла истинное положение дел.

— И дом этот мой, — качая головой, ответила я. — От батюшки покойного мне достался. И не вы меня кормите, а я — вас. Все эти годы вы с мачехой проедаете мое наследство. И кстати, почему я вообще терплю вас, таких нахалок, под своей крышей?

Обомлевшие девицы смотрели на меня круглыми глазами и растерянно моргали.

А я подумала, почему бы и правда не выставить это змеиное семейство вон из своего дома.

Когда отец умер — поскользнулся на оледеневшем крыльце и разбил голову о ступеньку, Хлое было десять. Едва девочка лишилась единственного защитника, мачеха и сводные сестры устроили бедняжке ад на земле.

С той поры бывшая хозяйка моего тела трудилась, не покладая рук. В одиночку драила большой дом, обстирывала всю семью, на обед и ужин готовила королевский пир, а сама питалась объедками со стола.

От тяжелой работы нежные пальчики Хлои быстро огрубели и покрылись мозолями. От недоедания под кожей проступили полоски ребер. Пока сводные сестры с трудом пытались затянуть свои откормленные телеса в корсеты, талию Хлои можно было обхватить двумя ладонями без всякого корсета вовсе.

Что бы падчерица ни делала, как бы ни старалась, не могла заслужить похвалы. Ни разу за все эти годы несчастная зашуганная сиротка не услышала в свою сторону ни одного доброго слова. Тощая кляча, лентяйка, балбеска — так обращались к ней неблагодарные родственницы.

Вспомнив свою жизнь с Николаем, я прониклась к Хлое искренним сочувствием.

Нет, не буду больше терпеть! Устала моя шея кого-то на себе везти. Выгоню этих паразиток прямо сейчас! Как пишут психологи в интернете, от токсичного окружения надо избавляться, и я была твердо намерена последовать их совету.

— А знаете, что? Дом мой, так что собирайте вещи и съезжайте. Не желаю вас больше видеть под своей крышей. Сейчас утро…

Я выглянула в окно. Красотища! Небо голубое, безоблачное. Солнышко светит. Птички поют.

— …вот, чтобы к вечеру вас здесь не было.

Признаться, меня по-прежнему не покидало странное ощущение сна. А во сне тебе море по колено и сам черт не брат. Именно это чувство нереальности происходящего и придавало мне смелости.

— Что? — вылупила глаза циркулярная пила Марша.

— Как? — ахнула атаманша Рут.

Сестрицы переглянулись и завопили хором:

— Маменька! Убогая с ума сошла! Маменька! Она выгоняет нас из дома.

Я хмыкнула: ну прямо первостатейная злодейка.

Можно подумать, я их на улицу выставляю, без вещей, в мороз. Тем временем у мачехи Хлои, леди Кэтрин, дважды вдовы, имелся свой собственный дом, доставшийся ей от первого мужа. Пусть не такой шикарный и просторный, как этот, но вполне уютный и обжитой. Сейчас там обитал ее брат — безработный увалень, который только и умел, что на диване лежать да жаловаться на жизнь. Ничего, как-нибудь уместятся вчетвером в трех комнатах.

А не надо было над сироткой измываться! 

И тут стены затряслись, пол заходил ходуном. Что это?!

Спустя миг выяснилось, что это леди Кэтрин спешила на крики своих драгоценных дочурок!

Дочурки же смотрели на меня с видом победительниц и своими гаденькими ухмылками словно говорили: «Ох и задаст тебе маменька трепку!»

Дверь в гостиную, где я очнулась после падения с десятого этажа, с грохотом ударилась о стену, и внутрь комнаты ворвалась разъяренная фурия. Мачеха Хлои женщиной была крупной. Ее корпулентные достоинства так и норовили вылезти из корсета, словно поднявшееся дрожжевое тесто из слишком тесной для него миски. 

— Что… случилось? Что… за крики? — из-за одышки леди Кэтрин говорила с большими паузами. За ее спиной в дверном проеме маячила высокая мужская фигура.

У нас гость?

При виде матушки мои сводные сестры принялись тараторить, перебивая друг дружку:

— Лентяйка Хлоя совсем отбилась от рук.

— Не хочет мыть окно.

— И завтрак готовить тоже не хочет.

— Она сказала, что этот дом принадлежит ей и что мы должны убираться на все четыре стороны.

— Прямо сейчас.

Брови мачехи сошлись под грозным углом. Она медленно-медленно повернула голову в мою сторону и тяжело уставилась на меня исподлобья.

— Это правда, Хлоя?

Будь сейчас на моем месте ее затюканная падчерица, от такого гневного взгляда наверняка грохнулась бы в обморок. Но после падения с десятого этажа человека уже сложно чем-то напугать.

— Нет, неправда.

Решив, что я струсила и пошла на попятную, сестрицы-гадюки торжествующе ухмыльнулись.

Не дав им порадоваться победе, я добавила спокойным тоном:

— Вы должны уйти отсюда не прямо сейчас, а к вечеру. У вас есть время перевезти вещи в свой старый дом на улице Фонтанов.

Право слово, я сама себе удивлялась. Раньше, до своей смерти, я была человеком мягким, неконфликтным, терпела, сглаживала острые углы, но к чему меня это привело? Моя жизнь закончилась на бетонной парковке. Больше таких ошибок я не совершу.

От моего заявления глаза мачехи едва не выпали из орбит, ноздри раздулись, а лицо стало таким красным, что я обеспокоилась ее здоровьем. Как бы ни схватила сердечный приступ.

Трясясь от злости, леди Кэтрин открыла рот и, похоже, приготовилась утопить меня в потоке брани, как вдруг за ее спиной громко пробасили:

— Что? В дом на Фонтанах? Я не согласен! Мне и одному там тесно.

Отодвинув мачеху в сторону, вперед вышел высокий детина, весь усыпанный веснушками и с клочковатой рыжей бородой. Ее брат. Тот, кому леди Кэтрин позволила занять свое старое жилище.

Потрясая жирными телесами, угрюмый увалень двинулся в мою сторону. При виде его сжатых кулаков я невольно попятилась.

К счастью, леди Кэтрин придержала брата за руку.

— Тише, тише, Томас, никакой дом она не получит. Пускай бормочет, что хочет, а я с места не сдвинусь. Как жила здесь, так и буду жить.

Затем она снова обратила свой взор ко мне и рявкнула, как рабыне или дворовой собаке:

— А ну брысь на кухню! Быстро готовить завтрак.

В этот момент я отчего-то вспомнила коморку на чердаке, где ютилась Хлоя. Зимой там было холодно из-за тонких дырявых стен, а летом невыносимо жарко, потому что солнце нагревало крышу. Из мебели был только колченогий стул, который сиротка использовала вместо шкафа, вешая на его спинку свою немногочисленную одежду — теплые чулки и два единственных штопанных-перештопанных платья. Еще была кровать — скрипучая, грубо сколоченная конструкция, больше похожая на ящик. Пока мачеха и сестры возлежали на пушистых перинах, падчерица ворочалась на бугристом соломенном тюфяке.

От этого внезапного воспоминания меня охватила самая настоящая злость.

Я вздернула подбородок:

— Этот дом мой по закону. Вы не имеете права здесь жить без моего согласия. А я не желаю вас больше видеть.

— Маменька! — испуганно воскликнули сестры-змеюки и вцепились в маменьку с двух сторон. — Она правда может нас выгнать?

— Не нойте, крошки, не может.

— По закону… — снова начала я, но договорить мне не позволили.

— По закону? — перебила мачеха и расхохоталась, запрокинув голову. Все три ее дряблых подбородка пошли волнами.

— Не знаю, кто тебя, дурочку, надоумил устроить бунт, — вкрадчиво произнесла леди Кэтрин, отсмеявшись. — Наверное, какая-то соседка науськала. Но ты, кляча тощая, очень пожалеешь о своей выходке. Томас, — она повернулась к брату и, привстав на цыпочки, что-то зашептала ему на ухо.

Я невольно отступила от них к окну.

Что происходит?

Что она говорит этому увальню? Какую подлость замыслила моя мачеха?

В груди будто натягивалась невидимая струна.

Сказав брату все, что хотела, леди Кэтрин отошла к стене и взглянула на меня оттуда с гадкой улыбочкой. Рыжий бугай тоже посмотрел на меня. Окинул долгим взглядом с головы до ног и криво ухмыльнулся.

И вдруг, играя пудовыми кулаками, он шагнул ко мне.

Я попятилась, но очень скоро мой побег закончился, потому что сзади возникла стена. Вжавшись в сухие шершавые бревна и мечтая провалиться сквозь них, я наблюдала за приближением одутловатого громилы.

Тот гадкий типаж слабых духом мужчин, которые только и умеют, что жаловаться на жизнь, но ничего не делать для ее улучшения, а еще любят демонстрировать силу на ком-то, кто заведомо слабее их: на женщинах, детях, бездомных собаках.

Я против него – как веточка против баобаба. К сожалению, перенос в другой мир – а в том, что это именно он, уже не было никаких сомнений – не даровал мне никаких суперсил, и я ничего не могла противопоставить этим людям.

Томас подошел вплотную, посмотрел на меня сверху вниз, обнажая неровные зубы в неприятной ухмылке, а потом, растягивая слова, медленно и в то же время с нескрываемым удовольствием произнес:

— Пошла вон!

— Ты не имеешь права меня выгонять. Ты здесь никто. Как и они!

Кажется, внезапно проснувшаяся смелость и тяга к справедливости в этот раз выйдут мне боком.

Томас зарычал, пребольно схватил меня за плечи и поволок прочь из комнаты. Следом за ним, не скрывая торжества, семенили мачеха и сводные сестры.

— Аккуратнее! Не сломай ей что-нибудь, а то придется тратить деньги на откуп, — ворчала Кэтрин, — она и так слишком дорого нам обходится. Жрет, как не в себя!

При этом все ее тридцать три подбородка затряслись от праведного возмущения.

Я хотела сказать, кто еще из нас тут жрет, но Томас толкнул входную дверь и выпихнул меня на крыльцо. Но не отпустил. Вместо этого перехватил поудобнее и потащил дальше, к воротам.

Марша услужливо выскочила вперед и распахнула перед нами калитку:

— Давай, дядя Томас! Покажи этой гадине, что будет, если нас не уважать.

Меня бессовестно вытолкнули на улицу. Неудобные ботинки, на полтора размера больше положенного, подвели. Я зацепилась носком за камень, неуклюже взмахнула руками и под гадкий смех новой семейки распласталась поперек дороги.

Содранные коленки тут же защипало, а на зубах заскрипела горькая пыль. Я ударилась. Не так уж и больно, но обидно. И пока поднималась, прижимая ладонь к ушибленному месту, калитка за моей спиной захлопнулась, и проскрежетал тяжелый засов.

— Сволочи, — прохрипела я, с трудом отплевываясь от песка и оглядываясь по сторонам.

На улице было пусто, хотя еще пару минут назад, когда меня выталкивали из собственного дома, я успела заметить парочку соседок.

Теперь же не было никого – с мачехой никто не хотел связываться из-за дурного характера, а уж Томаса и вовсе предпочитали обходить десятой дорогой.

Заступиться за бесправную сироту было некому. Увы. Придется как-то бороться с несправедливостью самой.

Я попыталась открыть калитку, но она была заперта наглухо. Тогда я начала пинать ее, молотить ладонями по шершавым доскам и кричать:

— Откройте немедленно! Вы не имеете права так поступать! Это мой дом!

Где-то у соседей громко залаяла собака, поддерживая мое праведное возмущение.

— Откройте!

Конечно, никто из них не поспешил распахивать передо мной ворота.

Зато открылось окно и в нем сначала показалась необъятная грудь, а затем сияющая пухлая физиономия мачехи, за спиной которой маячили гадкие сестрицы и не менее гадкий рыжий Томас.

— Чего орешь?

— Вы не можете выгнать меня!

— Еще как можем, — улыбнулась она, — нам тут наглые приблудыши не нужны. Не хочешь работать – вали.

Я подошла ближе к окну и глухо прошипела:

— Приблудыш? А вы ничего не попутали, маменька? Этот дом изначально принадлежал моей родной матери…

— А ты докажи это, милочка, — осклабилась она, склоняясь ближе ко мне, — попробуй, а я с радостью посмотрю, как у тебя ни черта не получится. 

Мне не понравилась ее уверенность и то, как за спиной хихикали Марша и Рут.

Кажется, у них были козыри в рукавах, о которых бедняжка Хлоя не имела ни малейшего понятия, ну и я вместе с ней.

— Я этого так не оставлю, — пообещала я.

— Ничего, вот когда поймешь, что никому ты не нужна и деваться тебе некуда, тогда дури и поубавится. Обратно приму, только если шелковой станешь. Поняла? Будешь сидеть на хлебе и воде, и в углу на коленях стоять, чтобы заслужить мое прощение.

— Знаете, что можете сделать со своим прощением?

— Похами мне еще тут! Мерзавка! — моментально взвилась мачеха. — Совсем от рук отбилась, бездарность серая. А знаешь, что? Хотела маменькиного добра? Вперед! У нее еще сарай в соседнем городке, вот туда и катись. А здесь чтобы ноги твоей не было! Пока все не осмыслишь и не приползешь на коленях с извинениями, даже на глаза мне попадаться не смей, — она с грохотом захлопнула окно, а потом, наградив меня мерзкой ухмылкой, еще и шторы задвинула.

А я осталась на улице. В старом платье, стоптанных ботинках и без средств к существованию.

Хорошо хоть на улице стояли ласковые солнечные деньки и погода радовала, а то бы пришлось совсем худо.

Стучаться дальше не было никакого смысла – только смешить мачеху и ее мерзких родственников, да трусливых соседей развлекать, поэтому я уныло поплелась прочь.

Прошла две улицы и села на лавку, возле колодца. Есть хотелось неимоверно – я не успела позавтракать ни в этом мире, ни в прошлом. Пришлось довольствоваться холодной колодезной водой, да яблоком, кем-то оброненным на дороге.

Ну ничего… главное, что жива.  А дальше еще посмотрим, кто кого.

Немного поразмыслив и покопавшись в памяти прежней Хлои, я пришла к неутешительному выводу, что просить защиты не у кого. По материной стороне никого не осталось, по отцовской – только брат, бесследно пропавший много лет назад. Ни бабушек, ни дедушек, ни теть, ни дядь. Абсолютная сирота.

Жениха тоже не было. Мачеха очень старалась, чтобы падчерица выглядела как замухрышка, на которую никто и никогда не посмотрит — одета плохо, бледная, растрепанная, тощая как палка. Стоило только Хлое попытаться хоть как-то привести себя в порядок, Кэтрин начинала орать, что та распутничает и порола, чтобы «изгнать пороки». Вдобавок Рут и Марша распространяли слухи, будто их сводная сестра глуховата, туповата, ходит под себя и при этом не слишком разборчива в связях, и чуть ли не за пирожок готова прыгнуть в койку хоть с кривым, хоть с косым.

В общем, в родном городе вряд ли кто-то когда-то позарился бы на бедную Хлою Фалмер. К счастью, это была меньшая из проблем. Не знаю, как она, а я в женихах точно не нуждалась. Хватит, в своем мире уже нажилась по уши, больше такого счастья мне не надо. Пусть без кола и без двора, зато свободная как ветер, живая, здоровая! А с остальным справлюсь. Наверное…

Помочь мне было некому, заступиться перед обнаглевшей, жадной до чужого добра мачехой и ее семейством – тоже. Единственное, что было в моих силах – это обратиться за помощью в вышестоящие инстанции. Кто тут у них главный? Градоначальник? Значит, к нему и пойду.

Разбираясь с воспоминаниями – своими личными и теми, что достались от Хлои, – я неторопливо добрела до центральной площади города, на которой располагался дом градоначальника.

Звали его Ян Ривус и, если мне не изменяла память, был он мужиком строгим и внушительным. С громким голосом и ястребиным взглядом, от которого горожане вытягивались в струнку.

Я очень надеялась, что он сможет мне помочь.

Входные двери были нараспашку, и над крыльцом висела выцветшая вывеска: «Мы рады каждому гостю».

Внутри оказалось прохладно, пахло клубникой и мятой, а еще натиркой для мебели. Недалеко от входа за маленьким столом сидела женщина в сером платье. При моем появлении она спрятала под стол вязанье, приняла крайне важный вид и чопорно поинтересовалась:

— Чем могу помочь?

— Мне нужно встретиться с градоначальником, — как можно увереннее сказала я.

— Сожалею, но сейчас он занят.

— Я подожду, — с этими словами я опустилась на мягкий цветастый диванчик. Рядом с ним стоял столик, а на нем витая ваза с сочными грушами. — Я возьму штучку?

Женщина улыбнулась натянуто, но отказать не посмела. Все-таки я – гость, а они всем гостям рады.

Пользуясь случаем, я съела грушу, потом еще одну. И еще.

Чувство сытости взбодрило и даже придало уверенности, что все должно получиться. Поэтому, когда меня пригласили в кабинет на второй этаж, я подскочила и направилась к лестнице с резными перилами в весьма благостном расположении духа.

Однако меня ждало разочарование. Потому что в маленьком, тесном кабинете ждал не сам градоначальник, а его помощник – Эдди Райт. Худосочный мужичок в серых брюках и жилетке поверх бежевой рубашки. Верткий, немного сутулый, с маленькими глазками, непрестанно бегающими по сторонам, он не вызывал расположения.

— Я хочу увидеть градоначальника.

— Конечно, — с готовностью кивнул он, — но у мистера Ривуса напряженный график и запись на прием. Поэтому сначала изложите на бумаге цель вашего визита, потом я передам ему, вам назначат время… возможно не на этой неделе, но в конце следующей точно.

И тут проклятая бюрократия!

Настроение покатилось вниз. Не скрывая разочарования, я села за стол, подтянула к себе лист бумаги и принялась писать. Изложить все постаралась кратко: притесняют, отбирают недвижимость. Прошу поспособствовать восстановлению справедливости…

Когда я поставила точку, Эдди забрал себе лист и с деловым видом принялся водить взглядом по строчкам.

— Так… так… — между пегих бровей залегла хмурая складка, — так… Ну что ж… давайте документы на дом.

— У меня нет документов, — растерянно сказала я и, увидев, как подозрительно вытянулось его лицо, принялась тараторить: — Вернее они есть, но где-то в доме, а меня оттуда выгнали. Я никак не смогу добраться до них. Наверняка можно как-то решить этот вопрос? Отправить вместе со мной стражника, чтобы он проконтролировал, что меня пустят внутрь… и выпустят обратно?

— Хорошо, — согласился помощник градоначальника, — давайте документ, подтверждающий вашу личность.

— Но…он тоже дома…

Он нахмурился еще сильнее:

— И что ты предлагаешь? Поверить тебе на слово? Может, ты проходимка какая-то и пытаешься влезть в дом к честным людям?

— Да какие они честные! Мое присвоили! — меня распирало от праведного негодования.

— Давай документы, чтобы подтвердить это.

— Нет их у меня.

— Тогда нужны родственники, которые смогут подтвердить твою личность, чтобы Ривус мог отдать распоряжение и выделить сопровождающего для похода в дом.

— Я сирота. Может, соседи…

— Соседи в данном вопросе ничего не решают.

— Но что мне тогда делать?

— Понятия не имею, — сказал он совершенно без эмоций и сожаления, а потом добил, — мы ничем не сможем тебе помочь, пока ты не принесешь документы.

А как я их принесу? Силой в дом не прорвешься — у них численный перевес. Бумаги наверняка в комнате у Кэтрин, а она всегда крепко-накрепко запирает дверь, не разрешая никому туда заходить в свое отсутствие. Если меня поймают за попыткой проникнуть внутрь, то высекут так, что неделю пошевелиться не смогу.

— Должен же быть другой способ.

— Он есть, — согласился Эдди. — Вы можете подать заявление в Большой Суд. Они проведут расследование, поднимут все архивные записи, возможно, даже используют менталистов, чтобы добраться до истины, и, если все действительно так, как ты говоришь, с радостью восстановят справедливость и накажут виновных.

— Отлично! Куда идти?

— В столицу.

Он написал на клочке адрес, а чуть ниже какое-то странное число.

— Это что? — поинтересовалась я.

Эдди Райт посмотрел на меня, как на последнюю бестолочь, и степенно произнес:

— Пошлина. Или ты думала, что этим будет кто-то заниматься бесплатно? За все надо платить, милочка.

Бедная Хлоя за всю свою жизнь такой суммы в руках не держала!

— Но… но… у меня нет таких денег!

— Тогда приходите с документами, — равнодушно сказал он, — до этого момента, ваше заявление будет лежать… здесь.

С этими словами он отложил мой лист в самую дальнюю стопку и, участливо улыбнувшись, взглядом указал на дверь.

На какой-то миг в его улыбке проскочило злорадство, и я поняла, какой козырь был у мачехи.

Все куплено.