Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

Оговорка: Любые совпадения по тексту с реально существовавшими в истории личностями случайны. Это авторская альтернативная реальность.

 Анна

Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.

Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.

В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.

Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась – ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.

-Мамочка! - пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.

Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала – оно не моё.

-Боженька, боженька, куда я попала?! – в отчаянии запричитала я.

Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?

-Боярышня, боярышня Аннушка!- прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.

Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.

Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:

-Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.

Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом – уродливое чёрное пятно – зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.

Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!... Разберемся со временем».

– Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, – ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.

– Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?

Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.

– Заговорила! – тихо произнесла она, вкладывая в эти слова целую мольбу. – Услышал Бог наши молитвы! – перекрестившись, обняла меня. – Ты у меня дома, маленькая, а родители твои… сгорели в пожаре. Оба. Неужели не помнишь?

– Я ничего не помню! Очнулась перед пепелищем, и в голове – пустота. Знаю только, что меня зовут Анечка Морозова, и всё.

– Седмицу назад, поздней ночью, когда все давно спали, ведь зимой свечи берегут и рано ложатся, случился пожар. Земский* староста приходил, губной* наведывался, опрашивали всех, да злодея так и не нашли. А я уверена – поджог это был! Завидовали твоим родителям. После того как боярство отняли еще при прабабке, добрые люди, которым помогала Феодосия Морозова, помогли ее сыну, Ивану Глебовичу, подняться. А твой отец родился в 1680 году от Рождества Христова. Ты же, боярышня, появилась на свет через двадцать пять лет. Я сиротой была, дед твой взял меня в дом, помогать сначала его супружнице, а потом и твоей матери. Так и стала твоей нянечкой.

– Нянечка, почему ты думаешь, что это был поджог?

– Я сплю чутко, а тут чую – запах странный по дому ползет. Выглянула в окно – а там пламя вовсю бушует! Стала дверь толкать, а её изнутри приперли. Тут я и поняла – поджог.

Женщина тяжело вздохнула, словно переживая заново ту страшную ночь, и продолжила:

– Взяла котелок большой, выбила им стекло и выскочила на улицу, так как спала на первом этаже, и отбросила полено, закрывавшее дверь. За мной Фекла, но её огонь сильно задел, сейчас дома отлеживается. А отец твой сначала тебя вынес и передал мне, а сам побежал за вашей матушкой, боярыней, да так и сгинули оба в огне. Горящая крыша обвалилась на них прямо у тебя на глазах…

– Так я после этого перестала разговаривать?

– Нет, боярышня, ты с детства молчала. Сядешь в уголок и смотришь в одну точку. Кому только твой батюшка, Глеб Иванович, тебя не показывал, все говорили, что юродивой* ты уродилась.

"Это ж надо, иметь пусть и неоконченное высшее образования, и оказаться в теле юродивой! " – пронеслось у меня в голове.

– Я не знаю, Марфа, почему так себя вела, ничего не помню.

– На всё воля Божья, дитятко! Ох, что же это, дитя голодное, а я сиднем сижу! Сама сможешь руки помыть?

– Конечно. А где?

– Справа от печи рукомойник есть, сразу увидишь.

Помыв руки и вытерев их о красивый рушник с вышивкой, я уселась на лавку ближе к столу. Всё это казалось сказкой, странной и немного пугающей, но сказкой. И пока она мне нравилась. Не хотелось думать о том, что происходит, но я уверена, что женщина мне ничего не расскажет. Вряд ли такое попаданство случается здесь повсеместно.

– Марфа, ты говорила, что сирота. Тогда чей же это дом?

– Мой, боярышня. Твой дед подарил на свадьбу. Только не состоялась она – забрали моего Петра в рекруты, так и сгинул.

– А надолго их забирают?

– Пожизненно! – с болью произнесла женщина и замкнулась в себе.

Марфа вынула из печи котелок и поставила его на стол. Гречневая каша была на удивление вкусная и рассыпчатая, а с кусочком сливочного масла – просто объедение. Я быстро наелась, и меня потянуло в сон.

– Пойдём, маленькая, в постель. Отдохнёшь немного, а я тебе сказку расскажу.

Послушавшись, я последовала за ней в комнату, скрытую за соседней дверью. Я никогда не любила послеобеденный отдых, но тут разморило. Укладываясь на кровать, подумала, что срочно нужно обдумать своё "попаданство", и заснула. Проснулась уже, когда солнце садилось за горизонт.

– Марфа! – позвала я няню, но в ответ – тишина. Встав с постели, накинула старую шаль и направилась на кухню.

Земский староста* - в Русском государстве представитель низшей княжеской и царской администрации в городах и волостях. Избирался из зажиточных посадских людей и государственных крестьян на один-два года или на неопределённый срок.

Губной староста *-выборный представитель земской власти в Русском государстве с первой половины XVI века до 1702 года.  Некоторые функции губных старост: суд по разбойным делам; расследование особо опасных преступлений.

Юродивая* -в данном случае глупая, чудаковатая, психически ненормальная.

Анна

Наконец, я осталась наедине с собой, с терзающими душу вопросами: как выжить в этом диком средневековье? Слова нянюшки засели в память: отец мой, Глеб Иванович, родился в 1680 году, а я, двадцать пять лет спустя. Мне здесь около десяти, значит, на дворе 1715 год от Рождества Христова.

Видно, угораздило меня попасть в альтернативный мир. Ведь сын Феодосии Морозовой, насколько мне известно из истории, умер еще до кончины матери, сраженный горем от ее ареста за приверженность старой вере. Здесь же он не только выжил, но и оставил после себя наследника. И теперь из всего рода бояр Морозовых осталась лишь я – Анна Глебовна Морозова.

В прошлой жизни мой родной отец работал биологом, но сильно увлекался историей России, и его увлечение впитывала в себя с детства. Сейчас я была благодарна ему за переданные знания.

Прежде чем думать о выживании, необходима информация. Главное – узнать, кто сейчас на престоле? Петр Великий, или история свернула в иное русло? И, конечно, разобраться, как я здесь очутилась? Что случилось со мной в моем мире?

Словно очнувшись от ледяного шока, я осознала произошедшее. Прошла, кажется, все пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессию, смирение. Неужели кто-то свыше наблюдает за мной, оберегая и защищая?

Тяжело вздохнув, я подошла к окну.

– Видимо, нянюшке тяжело одной, коли любимого забрали в рекруты. Вот, чтобы не остаться совсем в одиночестве, стала нянчиться со мной, – прошептала я в пустоту.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марфа.

– Потеряла меня, боярышня? – улыбнулась она и поставила на скамейку ведро с парным молоком. – Белочку доила. Помнишь Белочку?

– Нет, но подозреваю, что это корова?

– Ох, нет, милая, на корову денег у нас не хватит. А вот козу держим.

– Неужели во время пожара успела спасти? – изумилась я.

– Что ты, Аннушка! Купила на следующий день. Деньги – они как вода, утекают. То одно в дом надо, то другое. А тут сосед переезжает в город, вот и продал, да еще и сено отдал просто так. Говорит, дедушка твой сильно ему в свое время помог на ноги встать, вот и не стал за сено брать… Сейчас я процежу, попьешь тепленького с хлебушком. Козье молоко – оно полезное, даже деткам с рождения дают, если у матери своего нет.

Я села за стол и, приняв кружку свежего парного молока из рук Марфы, с удовольствием выпила его. А дальше мы с няней беседовали обо всем на свете. Она рассказывала о моих родителях, о том, как люди гордились, что принадлежат боярыне Морозовой, о том, как прабабка помогала нищим, сиротам и убогим. Много было сказано добрых слов о боярыне Феодосии. И знаете, я гордилась своим предком, хотя, если смотреть правде в глаза, она была для меня совершенно посторонним человеком….

– Вижу, дитя, у тебя глаза уже закрываются. Пойдем, я уложу тебя в постельку.

Действительно, последние минуты я сидела осоловелая, хотя и недавно только встала. Видимо, организм девочки еще был ослаблен и требовал отдыха. А утром меня разбудил неожиданный визит земского старосты. Это я уже позже узнала, кто он.

Вначале я услышала стук в дверь, а затем голос Марфы. Быстро накинув сарафан и укороченные валенки, я подошла к двери, чтобы послушать. Нянюшка заранее предупреждала, что, если кто и появится на пороге из взрослых, лучше не показываться.

– Феофан Алексеевич, проходите. Может, чайку или чего покрепче?

– Нет, Марфа! Со вчерашнего дня должники трясут*, мочи нет, – поморщившись, ответил мужчина. – С делом я к тебе! Не передумала еще отправить девочку в пансион для сирот?

– Нет, нет, Феофан Алексеевич! Это мое дитя, сама вынянчу, – зачастила Марфа.

– Ладно, ладно, это я на всякий случай поинтересовался, – отмахнулся староста. – Не за этим я к тебе пришел… Нашли ведь того изувера, что пожар учинил.

– Неужели кто из наших? – в голосе Марфы сквозило недоверие, сложно было поверить, что кто-то из соседей способен на такое.

– Василий это, Марфа. Никогда бы не подумал, что он душегубом окажется. Сам во всем признался. Представляешь, вспомнил, как Иван Глебович его отца за воровство плетьми отходил, а потом со двора выгнал.

– Так за дело же! – удивилась няня.

– А Василий, видать, иначе считает. Говорит, как отца выгнали, тот никуда больше не смог пристроиться, спился, а семье пришлось по миру идти, за любую черную работу хвататься.

– Так причем тут Глеб Иванович, его супруга и дитя малое? Да и кроме них, в доме еще люди были! – возмутилась Марфа не на шутку.

– Я ему тот же вопрос задал, да только он как в рот воды набрал, молчит, как рыба об лед… Ладно, хватит о нем. Вот тебе ключи от его дома, теперь он ваш. И скотинку себе забирайте, так губной староста распорядился. А девчонке положен червонец, как сироте.

Звякнул металл, упав на деревянный стол. Этот звук прозвучал для меня как музыка, ведь я все переживала, что сижу на шее у Марфы и ничем не могу помочь. По истории нашего мира помнила, что скотина, продукты, утварь и одежда стоили копейки. Эти знания тогда меня сильно удивили. Видимо сумма неплохая, раз Марфа охнула.

Феофан Алексеевич кряхтя поднялся, попрощался и ушел, а я вышла на кухню.

– Все слышала?

Я кивнула. Что тут скрывать?

– Тогда садись завтракать, а я сбегаю к Васильеву дому, посмотрю, накормлена ли скотина.

Я поняла, что ей просто любопытно, что осталось после бывшего хозяина, поэтому она быстро собралась и выскочила за дверь. А я села за стол и принялась за кашу, запивая ее свежим молоком.

Марфа вернулась быстро, я едва успела помыть свою чашку. Выглянув из-за занавески, отметила про себя довольное выражение ее лица.

– Что там, нянечка?

– Да дом-то покрепче нашего будет! И скотину мы всю забрать не сможем. У него пять овец, с десяток кур, да и корма в отдельной кладовой полно. Здесь все не поместится.

– Переезжать будем? – поинтересовалась я.

– Надо бы, не набегаешься между двумя домами. Жалко, конечно, этот дом оставлять, но там будет лучше. Да и мыленка* у него знатная, недавно отстроил.

– Мыленка? – не поняла я.

– Потом увидишь! – отмахнулась няня.

Она помыла руки и села за стол завтракать, а я, как обычно, стала ее донимать.

– А что это за дядечка приходил? – спросила я в первую очередь.

– Это наш староста, он же на два года выбран земским старостой. Повезло нам, мужик он хороший, деловитый, всегда, когда нужно, выслушает. Мог бы к себе вызвать, а нет, сам пришел! – ответила Марфа.

– Я вот только не поняла, а что это за должники его трясут?

Марфа расхохоталась.

– Так у нас говорят, когда у человека живот крутит. Твой папенька страдал так, как съест чего-нибудь жирного. Я его ромашкой отпаивала.

– А почему старосте не предложила? – удивилась я.

– Да где ее теперь взять, травку то, только весны ждать. Все мои травки в сгоревшем доме остались.

Она внимательно посмотрела на меня, проверяя мою реакцию на слова о поджоге, но, увидев, что со мной все в порядке, продолжила:

– Как только снег сойдет, сразу травка лечебная полезет. Сначала мать-и-мачеха появится, а с ней и медуница. Первая от сильного кашля помогает, а медуница, если в легких застой. Фиолетовые цветочки заваришь и пьешь как чай. А вкус-то какой приятный! Мммм!… И так до конца лета. Лес нас не только кормит, но и лечит. Всему научу, боярышня, а сейчас собираться пора.

Вещей было немного, всего два узелка. Обзавестись хозяйством мы еще не успели после пожара.

– Постель попрошу Прохора чуть позже перевезти, а Белочку возьмем сразу с собой.

Дом Василия стоял немного на отшибе, предпоследним, а за ним лес, как и дом моих родителей, только, с другой стороны. Семьи у него не было, и женщин он сторонился. Всегда ходил хмурый и угрюмый, ни с кем из соседей не дружил, но был мастеровым. Видно было, что свой дом он любил.

Если у Марфы дом был пятистенком, то Василий построил себе крестовик-избу, в которой поперечная стена пересекается с продольной внутренней, образуя четыре отдельных помещения.

Запасов в кладовой много, теперь можно было не бояться голода.

Мыленка* -баня (костромской диалект)

Должники трясут* -боли в животе (костромской диалект)

Пролетело шесть лет.

Анна

Летнее солнце, словно расплавленное золото, лилось в окно, озаряя сад неземным светом. Ни единого облачка не запятнало небесную лазурь, а легкий ветерок, игриво шелестя листвой, нашептывал о лете. Я утонула в новостях, сидя на скамье и погрузившись в чтение "Ведомостей" – жалкой газетенки, состоящей всего из двух листков, что добиралась до нас из Москвы с опозданием на добрых две недели, а то и месяц. Их приносил староста Феофан Алексеевич, тот самый, что когда-то сообщил о поджигателе Василии, чьим домом мы теперь владели. Овдовев два года назад и не имея детей, Феофан все чаще наведывался к моей нянечке. Нянечка, правда, пока не давала согласия на ухаживания, но я чувствовала – крепость под именем Марфа вот-вот падет. Честно сказать, душа моя радовалась и за няню, и за старосту. Оба они были людьми душевными, достойными счастья.

Читать я научилась быстро, ведь многие буквы казались до боли знакомыми. А вот остальные, эти причудливые закорючки вроде буквы "У", приходилось запоминать зубрежкой. Поначалу текст казался набором бессмысленных символов, но со временем я привыкла, слова сами собой складывались в предложения, а предложения – в текст.

Погружаясь в газетные строки, я отмечала, что ход исторических событий в этом мире в целом совпадал с моим, за исключением незначительных деталей. К примеру, Петр Первый в этом мире подписал Ништадтский мирный договор в начале лета, а в моем – осенью. По договору Россия получала Лифляндию, Эстляндию, часть Карелии, Ингерманландию – долгожданный выход к Европе! Значит, вскоре к нам должны завезти мой любимый картофель, какао-бобы, сочные помидоры, полезный шпинат, сахарную свеклу и многое другое, от одного упоминания которых желудок начинал радостно урчать. Кухня 18 века, конечно, была своеобразной, с обилием блюд из репы и брюквы, но признаться, каждый день есть одно и то же – каши да пустые щи из квашеной капусты – порядком надоедало. Мясо было только раз в неделю, а иногда и того реже.

На правой стороне газетного листа, где обычно печатались последние новости, я заметила объявление о ярмарке, которая должна развернуться возле Решемского монастыря в середине лета, 25 числа. Решемская Макарьевская ярмарка… Само название звенело в моей голове, словно колокольчик, призывая меня. Я чувствовала, что мне срочно нужно туда попасть.

Хотя на дворе и стояло лето, крестьяне испокон веков готовились к зиме заранее. По прикидкам, у меня был примерно месяц. Шерсть от овечек, доставшихся нам в наследство и успевших дать потомство, мы перебрали, вычесали и даже покрасили. Эта идея пришла в голову мне, хоть Марфа и противилась ей до последнего.

Представляете, какой смрад стоял в доме, когда мы принялись красить шерсть? Словно очутились в грязной овчарне: едкий запах аммиака и навоза резал глаза и душил. Кто когда-либо сталкивался с этим процессом, поймет меня без лишних слов. От этого удушающего запаха было невозможно дышать, поэтому всю работу перенесли во двор. Любопытные соседи то и дело заглядывали через забор, пытаясь понять, чем это мы таким занимаемся. Когда шерсть была готова, я принялась прясть нитки. А вот дальше дело обстояло сложнее. Я попросила плотника смастерить мне стол, но вместо обычной столешницы он должен был сделать толстые рейки, к которым бы крепились два железных прута. Это будет основа, на которую натягиваются нитки. Далее ему предстояло сделать рамку с вертикальными тонкими палками, гладкими и без зазубрин. В каждой палочке посередине должно быть круглое отверстие, чтобы нитка свободно проходила через него. Объяснять пришлось долго, но плотник, к счастью, оказался смекалистым и вскоре понял, чего я от него хочу.

– Или мне кажется, или это похоже на примитивный ткацкий станок? – поинтересовался он.

– Ты прав! – улыбнулась я, довольная тем, что мы наконец-то поняли друг друга.

На самом деле я решила не вязать, а ткать платки, украшая кайму разными узорами. Конечно, это будет не оренбургский платок – изделие, которое, как я надеялась, уже должно быть известно людям, – но и эти платки из овечьей шерсти должны были хорошо греть в суровые русские морозы. С таким приспособлением я могла наткать около пяти платков в день, только вот вязание каймы займет куда больше времени… Ну, сколько успеем, столько и сделаем.

– Опять о чем-то размечталась? – услышала я голос Марфы и подняла голову. – Мне уже начинать бояться?

Она часто удивлялась тому, что из немой девчонки выросла такая умница, а ведь когда-то меня и юродивой называли.

– Нет, нянюшка! – рассмеялась я в ответ. – Я тут подумала, может, нам стоит съездить на ярмарку?

– Ярмарка – это хорошо, а я уж испугалась, что ты опять заведешь разговор о том, чтобы сшить себе укороченные мужские портки.

Марфа, конечно же, имела в виду трусики, которые я как-то предложила ей сшить из оставшегося куска ткани. Ее реакция тогда была весьма бурной. Она долго выговаривала мне, что наши матери, бабушки и прабабушки ходили без нижнего белья и отличались завидным здоровьем, рожая при этом не по одному ребенку. Так и не удалось мне убедить ее сшить трусы.

– О ярмарке в газете вычитала?

– Да, Феофан Алексеевич недавно забегал, оставил ее. Дала бы ты ему уже ответ, нянюшка! Страдает же мужик!

– А ты как же? Нет, пока не поставлю тебя на ноги и не выдам замуж, нечего и думать!

– Не дури, Марфа! Хорошие мужики на дороге не валяются. Пока есть возможность, надо брать! А то, смотрю, соседка наша, Анфиса, как только видит нашего старосту, тут же на чай его приглашает. А как она наряжается! Заметила?

– Некогда мне смотреть на вдовушек, которые чуть ли не каждого вдовца в гости зазывают! – буркнула Марфа, но по ее лицу было видно, что мои слова няне ой как не понравились.

— Добра только желаю, нянечка. Не смотри так на меня, выходи замуж, он ведь хороший мужик, вон как сватается…

— Ладно, сегодня ответ ему дам, если забежит.

Ага, знаю я, какой у нее будет ответ. Самой надо проследить, — подумала я и, медленно поднявшись со стула, пошла к выходу.

— Куда это ты? — Марфа прищурилась, словно что-то почуяла неладное.

— Да в нужник мне, — ответила я и выскользнула на улицу.

Слева от нас жила вдова, о которой я упомянула, а справа — семья с четырьмя детьми. Старшему, Егору, было лет восемь, и он обычно в это время трудился в огороде, помогая матери. К нему-то я и поспешила.

— Пст, Егор, — тихо позвала я мальчишку.

Он оглянулся, убедился, что никого постороннего нет, и подошел ко мне.

— Чего тебе?

— Сбегай к старосте, скажи, что я пригласила, дело срочное. Только пусть придет тихо, чтоб нянька не прознала. Смекаешь?

— А что мне за это будет?

— Пироги завтра печь буду, один тебе отдам.

— Два! — глаза у пацана загорелись.

— Хорошо, два получишь! — улыбнулась я. — Но чтоб никому ни слова, кроме него.

— Да понял я! — Егорка огляделся, не заметив ничего подозрительного, сорвался с места и помчался в сторону дома старосты.

Я вернулась в дом и села вязать салфетки, успокаивая нервы. В прошлой жизни любила макраме, а здесь пристрастилась к салфеткам – и для себя, и для соседей. Не за «спасибо», конечно: продуктами перепадало, или медную монетку подкинут.

Староста объявился минут через пятнадцать.

— Шел мимо, думаю, дай загляну! — Феофан Алексеевич, поглаживая довольно усы, переступил порог.

Молодец, Егорка! — подумала я и предложила гостю:

— Может, кваску или чаю?

— А крепок ли квасок, и с чем? — заинтересовался мужчина.

— Седмицу стоит на брожении, квасок с хреном, — ответила Марфа, выходя из-за занавески, прикрывающей кухоньку. — Доброго дня, Феофан Алексеевич.

— Ой, я ж совсем забыла! Мне сегодня в огородике кое-что сделать нужно, — вскрикнула я, соскочила со своего места и бросилась к выходу, чтобы никто не успел остановить. — Пусть сами разбираются, взрослые уже! — буркнула себе под нос и направилась к грядкам, где зрела клубника.

Анфиса смеялась надо мной, когда я выкапывала в лесу кустики земляники и высаживала у себя в огороде. Замолчала только тогда, когда прошлым летом шли дожди. Ни грибов, ни ягод в лесу не было, а у меня в огородике земляника росла и краснела назло соседке-вдове.

Не успела я толком поработать, как Анфиса, словно почуяв что-то, вышла на крыльцо.

— Видела, Феофан Алексеевич к вам забегал. Не по твою ли душу, Анна? Мужчина видный, такое место занимает, в почете у господ, да и вдовый…

— С какой целью интересуешься, Анфиса? Неужели глаз положила на старосту? Так поздно уже. Не твоего поля ягодка оказалась: Феофан Алексеевич к нянечке моей, Марфе Ивановне, посватался.

Как же приятно было видеть растерянное лицо женщины, которая не одну семью разрушила своими похождениями с женатыми мужиками. Развода в восемнадцатом веке не существовало, но женщин было жаль…

В какой-то момент Анфиса приосанилась и посмотрела словно сквозь меня. Обернувшись, я встретилась со строгими серыми глазами старосты и опустила голову. Дальнейшее повергло меня в ступор…

Затяжное молчание прервал староста:

— Ну что, голубушка, иди помогай тетке. После ярмарки свадебку сыграем, а пока собирайся в дорогу, -обратился ко мне мужчина.

— А далече ли ехать-то, Феофан Алексеевич? — робко вопросила я, украдкой поглядывая на Анфису.

Лицо соседки исказилось гримасой разочарования, скрыть которую она тщетно пыталась. И было отчего расстроиться, ведь свадьбы обычно играли после Покрова, а тут такая спешка. Видать, староста ждать невмоготу, боится, что нянечка передумает.

— Вёрст сто шестьдесят девять, боярышня. Седмицу добираться будем, не меньше. Выехать надо спозаранку, дабы место хорошее застолбить. Дороги всякие бывают.

— Так это ж всего две седмицы на сборы! — ахнула я, лихорадочно прикидывая, что ещё, кроме салфеток, можно взять на продажу. По совести, говоря, ехала я с иной целью, но и денежка не помешает.

Пока мы толковали о своём, Анфиса оправилась от потрясения.

— А чего это вы так рано вздумали венчаться, Феофан Алексеевич? Весь честной народ осенью свадьбы справляет, а вы чуть ли не бегом. Уж не брюхата ли она у тебя, староста? — съязвила Анфиса и, заметив, как народ вокруг жадно ловит каждое слово, заговорила громче.

Марфа вздрогнула, но Феофан Алексеевич крепко сжал её руку, пресекая назревающую женскую свару.

— Не ровняй себя с людьми, Анфиска! Сколько раз ты к нашей ведьме в сторожку бегала, чтобы от плода избавиться? Забыла? А я помню. И даже знаю, от кого понесла… По-хорошему, закрой свой рот, а то сейчас все бабы узнают, кто к тебе по ночам хаживает…

От этих слов крестьянки загудели, словно потревоженный улей. Их голоса, обычно тихие и смиренные, слились в нестройный хор возмущения. Каждая старалась перекричать другую, и в их словах то и дело проскальзывали обрывки фраз: «…никак не угомонится?», «…поймать бы да розгами проучить, чтоб неповадно было в чужие семьи лезть», «…да кто ж позволит?!».

— Тихо, бабы! Слушай сюда, Анфиса. Если узнаю, что хоть одного мужика притащила в дом, кнутом высеку, а не поможет — на исправительные работы отправлю. Ясно сказал?

Лицо Анфисы вспыхнуло багровым румянцем стыда. Жаркая волна прокатилась по щекам, опалила уши и коснулась кончиков пальцев. Казалось, кровь прилила к голове, грозя перекрыть дыхание. Она судорожно глотнула воздух. По-человечески мне было жаль её, но ведь надо же иметь совесть — спать с женатыми, когда рядом столько холостых и вдовых. Она молчала, словно лишилась дара речи.

— Не слышу, Анфиса! — громовой голос старосты сотряс окрестность.

— Поняла! — едва слышно ответила она, и было видно, что ещё немного, и женщина рухнет в обморок, её уже покачивало из стороны в сторону.

Кивнув, староста обвёл всех взглядом.

— Селяне, вот моя невеста, Марфа. Она дала согласие на брак. Не обессудьте, свадьбу сыграем после ярмарки. Я не молод, да и она тоже, а родственников у нас нет, поэтому решили по-тихому, в храм сходить, да у батюшки благословения попросить.

Тут со всех сторон посыпались поздравления, а Анфиса, воспользовавшись шумихой, юркнула к себе в дом. Она, верно, поняла, что нормальной жизни в этом селении ей больше не видать, и сразу после нашего отъезда умчалась восвояси. Куда и к кому — неведомо. Если прежде женщины ещё терпели её похождения с женатыми, то теперь, с негласного одобрения старосты, могли и покалечить. Но это будет потом, а сейчас мы с Марфой стали готовиться к ярмарке.

Замысел свой я всё же успела осуществить и за две недели не просто соткала платки, а обвязала им края. На каждой шали был свой неповторимый узор. К тому же подготовила салфетки, да и в запасе кое-что имелось.…

Долго ломала голову, чем бы этаким удивить покупателей. И тут словно искра вспыхнула – вспомнила матушку, неутомимую вязальщицу. Кофты, шапочки, носки, рукавички… чего только не выходило из-под её рук! В памяти всплыло, как она в интернете выискивала диковинные узоры и техники.

Но сейчас речь не о них, а о невиданном чуде, что матушка отыскала во всемирной паутине – луме. Представьте себе: рамка, утыканная колышками, словно ёж иглами. Бывают круглые и прямоугольные. На круглой нить переплетается особым образом, и полотно выходит прямым или замкнутым. Узор получается, как будто спицами связан. Вот только я никак не могла вспомнить, как мама на ней вязала, ведь для лумы совершенно не нужны ни спицы, ни крючок.

 Мучилась я, не поверите, целую седмицу, а до отъезда оставалась всего ничего. Все тщетно пыталась осилить неведомое вязание на луме, заказанной у древодела – мастера, чьи руки творили чудеса из дерева. Никак не могла ухватить суть, ведь видела мамино рукоделие всего пару раз.

 Древодел долго не мог взять в толк, чего я от него хочу. Потом задумчиво почесал затылок и наконец взялся за работу. За это пришлось отдать целых три медяка. Учитывая, что за салфетку мне давали всего один, отдать три было жалко, но что поделаешь. До ярмарки вряд ли успею что-то связать. Решила во что бы то ни стало освоить луму в дороге и связать что-нибудь теплое. А вот теперь признаюсь, для чего все это было нужно…

Зная об открытии границ между европейскими странами и Россией, я планировала закупиться диковинками: баклажанами, сельдереем, кукурузой, сахарной свеклой, картофелем и семенами помидоров… Планы были грандиозными, но осуществимыми ли? В памяти до сих пор живо воспоминание о том, как крестьяне с недоверием встретили картофель, называя его «чертовым яблоком» и кричали: «Не променяем репу на заморский плод!». А ведь он мог спасти от голода и смерти многих.

Об этом я вспомнила в разговоре с Марфой, моей ходячей энциклопедией. Как-то вечером, после скудного ужина, мы сидели на крылечке. Летний вечер был теплым, и в душную избу совсем не хотелось возвращаться. Из-за дневной жары в горло кусок не лез, чем Марфа была крайне недовольна.

– Эх, Аннушка, вспомни, как Васька спалил дом твоих родителей, а через год, в 1716 от рождества Христова, по всей России голод настал. Тогда и весной, и летом заморозки посевы погубили. Батюшка наш –царь Пётр велел возрождать хлебные магазины.                                                              Нам с тобой еще повезло, запасы кое-какие были, да и вовремя мы тогда подсуетились и в Васькином доме поживиться успели. Все же и молочко, и яйца были, правда вместо хлеба лебеду ели, да пустые щи из крапивы варили, но живы остались. Староста упросил боярыня Хитрово налог не брать, тем и выкрутились. А сейчас ты от хорошей еды нос воротишь, -с какой-то обидой в голосе произнесла няня.

–Не от еды я нос ворочу, Марфуша, в такую жару ничего в горло не лезет, пить только жуть как хочется. А про голод - не заметила толком, маленькая еще была. Почувствовала, конечно, что на столе не стало разнообразия, как обычно, но что давали, то и ела, – ответила я няне.

И тут в голове пронеслись даты страшных голодных лет, когда мор семимильными шагами шел по Руси. За десятилетие случался четыре-пять раз, и следующий, судя по всему, должен был начаться через пару лет. Конечно, в этой параллельной вселенной история могла пойти по-другому, но все же стоит заранее подумать о пропитании, чтобы не помереть с голоду.

Вот тогда я и загорелась идеей выращивания картофеля. Если подойти к этому с умом, его можно выращивать круглый год. А как это сделать, я знала. Отцовская страсть к опытам над растениями вполне могла помочь его дочери выжить. Ведь не зря он работал преподавателем сельскохозяйственной академии.

Но пока это только мечты!

 Анна

Мы нашли последнее свободное место у самой стены монастыря. Ярмарка официально открывалась лишь завтра, но пестрая толпа покупателей уже вовсю кишела вокруг. Кто приехал торговать сам, кто добрался из окрестных городов и деревень, но ярмарочный торг, словно полноводная река, уже разлился по округе.

Телега простонала, выпуская нас из объятий соломы и дорожной пыли. И сразу в лицо ударил густой, пряный аромат медовых пряников, дыма костров и аромат еды. В ушах стоял оглушительный гвалт: хриплые выкрики зазывал, блеяние коз, фырканье и ржание лошадей сплетались в дикую, но живую симфонию ярмарочной суеты.

Я спрыгнула на землю, разминая затекшие ноги. Марфа тревожно озиралась, словно ждала, что нас вот-вот обчистят до нитки. Феофан Алексеевич, напротив, расправил плечи и с жадностью вдыхал этот пьянящий ярмарочный воздух. Он обожал такие сборища и всегда находил что-нибудь по душе: будь то новенький плуг, крепкая упряжь или просто забавную безделушку для детей. Помимо нашей телеги, на ярмарку отправились еще три. Одного из возчиков, как и его жену Марью, я знала хорошо – он часто торговал медом. Остальных видела впервые.

Любопытство завладело мной. Впереди, сквозь плотную толчею, маячили пестрые шатры, яркие вывески и блистающие бока самоваров. Толпа бурлила и текла, словно горная река, и норовила увлечь за собой. Крестьяне в лаптях и добротных зипунах толкались бок о бок с разодетыми купцами в расшитых шубах. Здесь и там мелькали смуглые лица цыган с лукавыми глазами и звонкими голосами, предлагающие погадать за монетку.

Не удержавшись, я схватила няню за руку и потянула вперед, захваченная вихрем красок и звуков. Ярмарка манила, словно сказка, сулила чудеса и развлечения. В моем кулачке зажата всего горстка медных монет, но я надеялась, что их хватит на что-нибудь восхитительное. Может быть, на алую ленточку, крошечное зеркальце или нитку ярких бус. Главное сокровище, золотой червонец, я спрятала отдельно. Даже Марфа не знала, что я прихватила его с собой, уверенная, что он спокойно лежит в моем сундуке с приданым. И, конечно, был еще товар, который я собиралась выгодно продать.

Оглядевшись, я задумалась, куда пойти в первую очередь. Этот день обещал стать незабываемым. Ярмарочная круговерть, запахи, звуки – все врезалось в память, словно яркий сон, который хочется видеть снова и снова. Впереди ждали приключения и новые, волнующие впечатления.

Побродив по ярмарке, я наслушалась диковинных историй и забавных приговорок:

–У нашего Якова товару всякого: шпильки, булавки, чирьи, бородавки, нитки, катушки, селёдочные кадушки, банки с помадой и дёгтем кому надо, красные платочки, мелкие гвоздочки. Есть старые башмаки, покупайте, молодые и старики! – горланил бойкий молодец, зазывая к своему лотку.

А вот обувщик, завлекал покупателей своим ремеслом и хаил работу других мастеров. И так у него складно получалось:

–С ветром, с холодком чиним железным гвоздком, подмётки новые подбиваем, старые отрываем, головки правим, голенища, кому надо, убавим, а кому надо – наставим! Тверские холодные, рваные, голодные, сегодня ценой на работу сходные! Тверской сапожник ма́терный обложник, жену в кабаке пропил, да козе башмаки на копыта купил! Вот как!

И так, по всей ярмарке, то тут, то там, звенели остроты и шутки-прибаутки. Ярмарка – настоящий балаган, а уличный торговец – скоморох, разыгрывающий свой спектакль перед пестрой толпой. Настоящий театр одного актера!

Незаметно пролетел этот день. Спать мы улеглись прямо в телеге, на душистое сено, укрывшись тонкими лоскутными одеялами, а староста устроился прямо под ней, на земле, подложив под себя старый, протертый овечий тулуп.

Летний зной к ночи сменился приятной прохладой, хотя, по моим расчетам, было не меньше двадцати градусов. Все стихло, лишь цикады трещали в высокой траве, и лунный свет серебрил листву деревьев.

Перед сном я достала из узелка платочек, в котором были завернуты высушенные кусочки гриба-трутовика, растущего на березе. Чиркнула огнивом, развела небольшой огонь, тут же его потушила и, положив тлеющий трут в старую, расколотую чашку, спокойно заснула. За всю ночь ни один комар меня не тронул. Если местные жители и не обращали внимания на этих насекомых, то для меня, прибывшей из века высоких технологий, это было невыносимо.

Сквозь дрему я слышала, как подъезжают все новые и новые торговцы…

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь ночную тьму, окрасили все вокруг в багряно-золотой цвет. Запах утренней свежести, щебет ранних птах, легкий ветерок, играющий в листве деревьев, создавали неповторимую атмосферу покоя и умиротворения.

Я открыла глаза и сладко потянулась. Все вокруг просыпалось. За монастырскими стенами раздался колокольный звон, созывающий на утреннюю службу. Те, кто стоял поблизости, повернулись к стенам монастыря, перекрестились и отвесили поклоны.

– Поднимайся, деточка, пойдем к речке, умоемся. Вода должна быть теплой, не успела остыть после вчерашней жары.

 Стоя на пригорке, я заметила, что женщины, которых было раза в два меньше, чем мужчин, отправились в одну сторону, а мужчины – в другую. Зная, что река течет слева направо, и видя, как многие мужчины справляют малую нужду прямо в воду, я успокоилась, что никакая зараза не попадет на мое лицо. Ведь вода от нас текла к ним.

Второй день ярмарки прошел в непрерывной суете. Мы стояли возле наспех сколоченного прилавка и торговались за каждый товар, не жалея голоса. Я, как и планировала, выложила вязаные салфетки, но основной упор все же сделала на сотканные шали. В дороге я, наконец, разобралась с лумой и успела довязать теплый свитер для десятилетнего мальчугана. К вечеру я едва держалась на ногах от усталости, но довольная, так как заработала три серебряных и восемь медных монет. Завалилась спать сразу после ужина. Но третий день оказался особенно плодотворным.

Разобравшие свои товары купцы тихонько разъезжались, а нам предстояло тронуться в путь после полудня, чтобы к ночи добраться до постоялого двора, где обычно шумно пировали и искали приют на ночь. Еда там была немудреная, но сытная, да и я, чего греха таить, на всем пути к ярмарке не решалась заночевать в этих придорожных обителях. И дело было не столько в щепетильности, сколько в страхе перед клопами, вшами и прочей кусачей нечистью. Потому и довольствовалась ночевкой в телеге, на свежем сене, источавшем аромат луговых трав.

Ярмарка заметно поредела, когда мы, закупив кое-что из снеди, несколько отрезов ткани и глиняной посуды, собрались было в обратный путь. Вдруг в дальнем углу я заметила крупного мужичка, сиротливо склонившего голову. Перед ним, словно ненужный груз, лежали мешки с картофелем и пакетики с семенами помидоров да баклажанов.

Глаза мои загорелись, и я, немедля, подбежала к торговцу.

– Доброго здравия, дяденька! – приветствовала я, приближаясь к его прилавку.

– Будь здрава, красавица! – отозвался хмурый мужчина с темно-русыми волосами и аккуратно подстриженной бородой, ниспадавшей до груди.

– За сколько добро свое отдаешь?

– Неужели купить надумала? – с грустной усмешкой в голосе спросил он. – Да батюшка с матушкой вряд ли позволят. Купил на свою голову у заезжего купца, тот только и твердил, что господа вовсю земляные яблоки заморские скупают. Да вот только удалось мне продать их всего лишь с горсть. И куда теперь добро это девать? Хоть в речку выбрасывай… Эх, дурная голова, за заморской диковинкой погнался, вот и остался в накладе.

– Так все же, за сколько отдашь?

– За рубль отдам, если возьмешь оба мешка.

– Возьму, но тогда ты мне еще вот этих и этих семян положишь! – указала я на помидоры и баклажаны. Больше рисковать не стала: хоть там и красная свекла была, и сельдерей, а сажать их можно было только на следующий год. Кто знает, доживут ли семена до весны? Особенно томаты да баклажаны – их сперва дома прорастить нужно, а уж потом рассадой высаживать. А вот что с картофелем делать, я знала твердо, потому и решилась на два мешка. Время еще есть! По приезде первым делом займусь посадкой.

– Ты что творишь, Аннушка! Зачем тебе это нужно? – подскочила Марфа, пытаясь оттащить меня от торговца.

– Я же говорила, что матушка твоя будет против! – с тяжелым вздохом произнес торговец, глядя на меня своими синими-пресиними глазищами, полными такой грусти, уныния и переживания, что сердце мое дрогнуло.

– Марфа, мне нужно купить картофель. Ты вскоре сама поймешь, зачем это нужно, и еще спасибо мне скажешь!

Но Марфа ни в какую не соглашалась. Сначала пыталась отговорить меня, а, поняв, что слова ее тщетны, стала стыдить продавца, что заморочил голову молодой девчонке.

– Раз деточка хочет, пусть берет, Марфа. Она у нас неглупая, раз говорит надо – значит, надо, – услышала я громогласный голос старосты.

В этот момент я готова была броситься ему на шею и расцеловать. Феофан Алексеевич взвалил оба мешка себе на спину и понес их к телеге, а Марфа обиделась и еще долго не разговаривала со мной. Ничего, она отходчивая, а как приготовлю ей отварную картошечку с маслицем, так она совсем успокоится.

Я была очень довольна покупкой: ведь практически кровно заработанные деньги у меня еще остались, да и нетронутый червонец по-прежнему лежал в загашнике*.

Уже подойдя к телеге, где лежал мой товар, староста прищурился и тихо прошептал:

-Это в благодарность, что уговорила няню выйти за меня замуж. Сразу сообразил, когда ты ко мне пацана отправила….

Загашник* – прежде маленький карман в брюках или в жилете, теперь – означает скрытое что-либо в укромном месте.

Анна

Марфа, словно тень, хранила молчание всю дорогу домой. Все мои робкие попытки растопить лёд её обиды разбивались о глухую стену, оставляя после себя лишь горький привкус разочарования. За сутки до возвращения, не в силах больше выносить это тягостное молчание, я решилась на отчаянный шаг и попросила старосту позволения испечь картофель в костре.

– Делай, как знаешь, бедолага, – вздохнул Феофан Алексеевич. – Теперь уже и я стал нервничать из-за этой её немоты. А вдруг она от расстройства голос потеряла? Что скажешь, боярышня? – поддразнил он меня, украдкой поглядывая на Марфу. Она лишь презрительно фыркнула, отвернулась и принялась готовить ужин.

Место для стоянки было нам знакомо. Не так давно мы останавливались на берегу этой быстрой речки, когда ехали на ярмарку. Лес здесь был редким, не таил в себе звериной опасности, поэтому мы спокойно расположились на обжитом месте.

Когда каша была готова, и все уселись вокруг костра, я опустила промытую в реке картошку прямо в пылающие угли, щедро засыпав их сверху. Минут через десять перевернула картофелины веткой, чтобы они пропеклись равномерно. Еще двадцать минут томительного ожидания, и я стала выкатывать из костра ароматные, дымящиеся клубни.

– Феофан Алексеевич, а сальце солёное у нас ещё осталось, да огурчики?

– А как же! Всё для тебя, красавица!

Староста подошёл к телеге и вынул оттуда корзину с провизией, подав мне сало, завёрнутое в грубую холстину.

Нарезав сало тонкими ломтиками, я пригласила всех отведать заморское угощение. Соседи, ехавшие на ярмарку в своих телегах, поначалу отказывались, хотя и не отрывали от нас любопытных взглядов. Я протянула очищенную картофелину няне.

Сначала она отвернулась, но колдовской запах, видимо, все же взял верх, и она, нехотя забрав из моих рук клубень, откусила совсем немного. И тут я увидела, как лицо Марфы преображается на глазах. Угрюмость сменилась удивлением, а затем и восхищением. Она явно не ожидала, что простая крестьянская еда может быть такой восхитительной.

Пока я упрашивала няню, староста вовсю уплетал сало с картошкой, а мужички, лениво развалившиеся на сене в телегах, с изумлением наблюдали, как мы усердно работаем челюстями, поглощая эти самые "земляные яблоки". Наконец, один из них не выдержал и попросил у меня на пробу картофелину. А так как готовила я на всех, то и осталось у нас картофеля довольно много.

– Кто хочет, могут угощаться! – громко объявила я и пошла к реке смыть с рук сажу и умыться перед сном.

Вернувшись, я обнаружила, что на тарелке не осталось ни крошки. Когда только успели всё съесть? Хорошо, что я заранее спрятала две картофелины, оставив их себе на завтрак.

– Спасибо, красавица, действительно было очень вкусно! – послышались голоса со всех сторон, а Феофан Алексеевич ничего не сказал, лишь заговорщицки подмигнул мне.

Я легла рядом с няней.

– Не знаю, как ты поняла, что этот овощ так вкусен, но на этот раз ты не прогадала в покупке, – неожиданно произнесла Марфа. – Но я на тебя всё равно зла за то, что не послушалась.

– Нянечка, я же о нашем благополучии думаю. Ты не представляешь, как он может нас спасти во время голода!

– С чего ты взяла, что будет голод?

– Ты сама подумай, в последнее время то летом идут нескончаемые дожди, то заморозки сразу после посевов, то засуха такая, что всё на солнце горит… И так чуть ли не каждый год…

– А ведь ты права, Аннушка. И вправду, почитай*, через каждые два-три года неурожай, а отсюда и голод повсеместный! – задумчиво ответила Марфа.

– Теперь подумай, сколько ты съела каши и всего три клубня земляного яблока, а сыта словно целую буханку хлеба навернула…

– И то твоя правда! – подтвердила няня.

– Приедем домой, я посажу их. Им расти примерно двенадцать седмиц, чтобы можно было заложить на хранение на зиму, а если их садить под соломоу или в бочке, то как раз успеем.

– Как это? – удивилась Марфа.

– Приедем домой, я покажу.

Мы замолчали. Я думала о своих панах, а Марфа о чём-то мечтала, глядя на звёздное небо.

Укус комара в руку выдернул меня из грёз, и я зажгла свой гриб-трутовик, отпугивающий своим дымом комаров и мошек. Только после этого я заснула крепким, спокойным сном.

 Выехали мы ранним утром, а к вечеру уже были в деревне.

Соседи приходили один за другим, интересовались, что мы видели на ярмарке, по какой цене продавали продукты питания, что интересного мы увидели за все эти дни.

Первым, кого я заметила, был Егорка. Он, в предвкушении увидеть что-нибудь интересное, смотрел через забор на наше возвращение.

– Бог в помощь! – крикнул он, когда мы начали выгружать товар.

– Во славу Божию! – ответил Феофан Алексеевич, а я лишь кивнула головой.

Егорка, я уверена, ждал от меня гостинец, ведь я частенько баловала его чем-нибудь вкусненьким, деревенским. Детей в семье было много, а растущий организм требовал хоть какого-то разнообразия, поэтому он никогда не отказывался от угощения.

Те самые медные монетки, на которые я купила себе зеркальце и бижутерию, еще позвякивали в кармане, когда я вспомнила о гостинце для маленького друга. А что может быть лучше для мальчишки в его возрасте? Конечно, сладости! Я взяла у лоточника три сахарных петушка, кролика и мячика на палочке, разукрашенных яркой глазурью, а к ним в придачу – расписной тульский пряник. Увидев это "богатство", мальчишка обомлел. Он не мог поверить своим глазам, что все это – для него.

– Бери, бери, это все тебе!

– Благодарствую, боярышня! – смущенно пролепетал Егор, все еще не веря своему счастью, и бережно принял сладости из моих рук.

– Какая я тебе боярышня! – отмахнулась я. – Забудь. Те времена, когда моя прабабка была боярыней, канули в Лету. Былого не воротишь, Егорка, – тихо вздохнула я.

Видя, что я взгрустнула, мальчонка погладил меня по руке. Хороший он мальчишка, умный, сообразительный, жаль, что суждено ему всю жизнь копаться в земле, как его отцу, отцову отцу и так до седьмого колена…

– Я тут кое-что видел… – заговорщицки прошептал он мне.

– И что же интересного можно увидеть в нашем сонном поселке? – удивилась я.

– Ночью я вышел… по нужде, – после этих слов мальчонка густо покраснел, – и слышу, как к Анфисе кто-то огородами пробирается. Сначала подумал – показалось, ан нет. Слышу тихий стук в окошко, и вдова открыла дверь. Он только успел зайти, а я вижу, что задами к ее дому уже пять баб крадутся…

– Как же ты все умудрился заметить, если еще ростом не вышел? – усмехнулась я.

– Мне стало интересно, – шмыгнул он носом, – вот я огородами и пробрался поближе к ее дому.

– Дальше-то что было? – спросила я уже с нескрываемым интересом.

– Они окружили дом со всех сторон, и одна из них принялась громко стучать в дверь. Думал, сейчас все соседи подскочат, да только никто и носа не высунул.

"Не удивительно! – подумала я. – За день так спину гнут, что, если рядом пушка выстрелит, они и не заметят".

– Открывай, Семен, или опозорю и тебя, и эту распутницу! – прорычала она, и я узнал в ней тетку Дарью, что живет на другом конце села. А Семен ей муж, между прочим… Дверь отворилась, а на пороге стояла в одной сорочке Анфиса, лишь платком прикрывая голые плечи.

– Неужели бабы избили ее? – ахнула я.

– Да не очень-то чтоб! Дарья дернула вдову за руку, а потом бабы схватили ее за косы и поволокли к лыве. После ливня, много их было не подсохших. Прямо головой в грязную воду окунули несколько раз. Когда отпустили ее, она больше на черта была похожа! – хихикнул Егорка.

– И где ты черта-то видел?

– Батюшка Пахом как-то картинку из книжки показывал, как они выглядят. Страшные, с рогами, жуть…

– А Семен что?

– Семена одна из баб, которая караулила, чтоб он не сбежал, перехватила, когда он вылезал через окно, и как заорет, что поймала… Да так громко, что я аж от страха подпрыгнул на месте… Тут батя мой вышел во двор и огляделся, видимо, меня потерял, а может, шум разбудил. Надавал мне подзатыльников и отправил спать.

Мальчонка недовольно погладил свой затылок.

Улыбнувшись, я погладила его жесткие, непослушные волосы и, попрощавшись, отправилась к себе домой. Дел навалилось непочатый край. В первую очередь мне следовало пристроить купленный картофель, а потом подумать о том, как мы будем жить дальше с Марфой. Наверняка, староста заберет нас к себе в дом, а я бы хотела остаться здесь, но кто станет слушать одинокую женщину? Так ведь не положено!

Лыва* – ручей; низкое место, подтопляемое водой; лужа на дорогах после дождя.

Почитай*- просторечье, которое имеет следующие значения: почти, пожалуй, вероятно.

Анна

В день приезда, измотанные дорогой, мы обессиленные оказались в объятиях дома. Моя многострадальная пятая точка, казалось, еще долго будет помнить каждый ухаб и кочку, подбрасывавшие меня чуть ли на метр ввысь. Поэтому сегодня я посвятила себя уборке, находя в этой привычной работе утешение и отраду. Марфа, бывало, дивилась моей спорости и ловкости, но сама больше тяготела к готовке. Так и делили мы обязанности, не вмешиваясь в дела друг друга. Первое время, конечно, она меня наставляла, но с четырнадцати лет я уже вполне справлялась сама.

Бедняками мы себя не считали, все же овцы, дойная коза с дочкой, куры – кое-какое подспорье. Но и до богачей нам было далеко. Маленький огородик, где мы выращивали овощи, да наши работящие руки – вот и все наше богатство. Вечерами мы предавались рукоделию, занимаясь вязанием и ткачеством.

Землю под зерновые от боярина Хитрово нам не выделили, ибо никакими обязательствами не были связаны. Васькин дом достался мне по распоряжению Губного главы после пожара, унесшего моих родных. А дом Марфы, что стоял на другом конце поселка, принадлежал ей по праву – был куплен и подарен еще моим дедом за верную службу.

В поселке был свой "черный угол", куда мы старались лишний раз не заглядывать. Там ютились бедняки и нищие. Стражники то и дело гоняли их, а не принадлежавших барину, частенько забривали в рекруты. Крестьяне же, обремененные большими семьями, никак не могли вырваться из цепких лап нищеты. Особенно после петровских указов.

Крестьяне были собственностью боярина: он мог их продать, обменять, словно скот. Мы же с Марфой считались однодворцами*. С одной стороны, отец Петра Великого, Алексей Михайлович Романов, лишил мою прабабушку всех земель. С другой – видимо, испытывал некое угрызение совести, видя, как потомственные дворяне влачат полукрестьянское существование, пусть и зажиточное. Может, кто подсказал, а может, и совесть проснулась, но после указа Петра Великого от 7 апреля положение ухудшилось для всех: холопы приравнялись к крестьянам и стали крепостными, приписанными к земле. Не знаю, да и гадать не стану, почему внучку боярыни он не обратил в крепостную, а оставил свободной – однодворкой. Эту историю Марфа рассказала мне, когда я немного подросла.

Но я не могла отделаться от мысли, что он присматривал за мной. Иначе, не миновать бы мне участи крепостной крестьянки вместе с Марфой. Не старосте ли отдан тайный приказ? Не буду думать, что он только из-за этого решил жениться на нянечке!

– Дома есть кто? – громкий голос старосты пронесся по дому, рассекая тишину.

Марфа выглянула из-за занавески, скрывавшей нашу кухню, а я – из комнаты, где как раз заканчивала уборку. За время нашего отсутствия пыль успела осесть на всех поверхностях, да и вещи требовали переборки после дороги. Я только успела переодеться и приготовить чистую рубаху для вечерней баньки. Марфа уже затопила ее.

– Марфуш, покормишь меня? – спросил староста, хитро прищурившись.

– Как же могу отказать такому видному жениху? – хмыкнула она. – Руки мой, сейчас ужинать будем.

Подойдя к умывальнику, Феофан Алексеевич повернул голову и, подмигнув, произнес:

– Учись, красавица, если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, не верь! Он не может принять самостоятельно ни одного важного решения без жены, это порой бывает чревато….

Странно было слышать такое откровение, зная, что в ту пору с женщинами особо не считались. Вспоминалась пословица, дошедшая из глубины веков: «Волос долог, да ум короток». Женщина, по мнению большинства мужчин, была рождена для определенной цели: выйти замуж, ублажать мужа и рожать детей…

Увидев строгий взгляд Марфы, Феофан Алексеевич вытер руки о рушник и сел за стол. Похлебка получилась наваристой и очень вкусной. Марфа знала толк в готовке, а я к тому же еще отварила несколько клубней картофеля. Все ели молча и с удовольствием, и только после того, как Марфа поставила на стол травяной взвар и мед, староста заговорил о цели своего визита.

– Марфуш, ты же помнишь, как перед отъездом я обещал перед нашими соседями сыграть свадьбу? Надеюсь, ты не передумала?

– Помню и не передумала! – твердо произнесла няня, уверенно глядя на Феофана Алексеевича.

Тот одобрительно крякнул и погладил усы.

– Заходил я сегодня в церковь, и батюшка Пахом сообщил, что после воскресной службы может нас обвенчать. Боялся, что придется перенести, да праздников нынче церковных нет, поэтому в обед обвенчает.

– Феофан Алексеевич, не торопимся ли мы? – растерянно спросила Марфа.

– Нет, моя разласка*, мы все делаем правильно! – твердо произнес он и взял няню за руку.

Почувствовав себя чужой на этом празднике жизни, я тихонько выскользнула из избы.

Бархатная бездна небес расцвела мириадами звезд, словно щедрый Творец рассыпал бриллиантовую пыль, а луна, кокетливо прячась за вуалью облаков, то появлялась, то исчезала. Вдохнув полной грудью теплый воздух, настоянный на ароматах ночных цветов, я опустилась на скамейку.

Просидела так недолго. Ощущение чужого взгляда коснулось меня внезапно. Не тяжелого, осуждающего, а скорее любопытного, изучающего. Он словно опалил кожу, заставив невольно выпрямиться и обернуться. Но, конечно, в этой кромешной тьме, где лишь бледный лик луны освещал окрестности, никого не было. Отмахнувшись от навязчивого чувства, я попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, рожденная шелестом ветра в ветвях деревьев и свежим дыханием ночи. Но взгляд не отпускал… Дрожь пробежала по телу от этого неприятного ощущения. Я поднялась, чтобы уйти, и в этот момент дверь сама собой распахнулась.

– Доброй ночи, красавицы, а мне пора и честь знать. Завтра забегу, поговорим о свадьбе и о поездке в город. "О чем же они тогда говорили все это время, если не о предстоящем торжестве?" – мелькнула мысль, но я не стала зацикливаться, а поспешила в комнату.

 Невероятная усталость ватным комом свалилась на меня, требуя сна.

 Раннее утро ворвалось в избу ярким солнечным светом. По лазурному небу, играючи, плыли пушистые белые облака, словно неуклюжие кораблики, то медленно скользя, то ускоряя свой бег в погоне за ветром…

– Аннушка, соседские ребятишки за черникой собрались, не хочешь с девчатами в лес сходить? – поинтересовалась Марфа.

– Отчего же не сходить? Земляника и малина уже засушены, одна черника осталась. Где они собираются?

– Как обычно, на краю улицы, ближе к лесу. Одна не оставайся. Там, куда вы пойдете, болото рядом, так что будь осторожна.

– Нянь, да я уже не маленькая!

– Не маленькая, а порой ведешь себя, как пятилетний ребенок! – пробурчала женщина в ответ. – Вспомни, как в прошлый раз, когда за малиной ходили, забралась так далеко, что "Аукала" я тебя еще долго, когда все уже дома сидели.

– Зато какую крупную, зрелую малину нашла!

– Хорошо, что рядом с тобой косолапый не объявился, они охочи до таких сладостей… Иди уж! Девчонки ждать не будут, да и до жары нужно успеть.

На тропинке, неподалеку от моего бывшего сгоревшего дома, стояли пять девчонок. С Маришкой и Настеной я была знакома. Не то чтобы мы были закадычными подругами, но при встрече всегда останавливались поболтать. Чуть поодаль сгрудились мальчишки от шести до десяти лет. У каждого в руках – корзинка.

– Доброго денечка! – поздоровалась я.

– Доброго денёчка! – отозвались ребята вразнобой.

– Говорят, ты на ярмарку ездила! – воскликнула Настенка, и глаза ее загорелись в предвкушении интересного рассказа.

– Ездила, с нянечкой и нашим старостой!

– А правда, что у них скоро свадьба? – не унималась неугомонная Маришка.

– Феофан Алексеевич сказал, что после воскресного богослужения их батюшка обвенчает. Так, переговариваясь, мы двинулись в сторону леса. Хвойный лес встретил нас, отправившихся за черникой, прохладой и густым, смолистым ароматом. Солнце, робко пробиваясь сквозь плотный полог хвои, рисовало на мшистой земле причудливые тени. Под ногами хрустели сухие ветки, а тишину нарушали лишь негромкая болтовня девчонок и звонкие трели лесных птиц.

 Я, как самая опытная из них, шла впереди, уверенно прокладывая путь меж поваленных стволов и густых зарослей папоротника. Мои глаза внимательно изучали землю в поисках темных ягод, притаившихся под широкими листьями черничника. За мной, чуть отставая, двигались Настя и Маришка.

Настенька, рассеянная мечтательница, больше любовалась красотой леса, чем сосредоточивалась на сборе ягод. Маришка же, напротив, относилась к этому занятию с азартом, стараясь обогнать подруг в количестве собранного урожая.

Чем ближе мы подбирались к краю болота, тем щедрее рассыпались черничные россыпи, и работа вспыхивала с новой силой. Пальцы, словно зачарованные, порхали над кустами, отправляя спелые ягоды в чрево корзин. Гомон стихал, уступая место сосредоточенному таинству сбора. Лишь изредка радостный возглас прорезал тишину, возвещая о находке – особенно крупной, налитой солнцем ягоде, которой тут же суждено было исчезнуть во рту.

В какой-то момент мы разбрелись, словно стайка перепуганных птиц, перекликаясь время от времени, чтобы не потеряться в изумрудном лабиринте леса.

Вдруг, за спиной послышался тихий хруст – предательский звук сломанной ветки. Я замерла, дыхание затаилось в груди, и медленно, с болью в каждой мышце, повернулась. Никого. Лишь шепот листьев, гонимых теплым ветром, касался щеки. Но на этот раз сомнений не было – я не ошиблась. Кто-то наблюдает, так же пристально, как и прошлой ночью. И это – человек. Не знаю, откуда эта уверенность, но она пронзила меня, словно ледяная игла.

Не чувствуя колючих объятий ветвей, царапающих руки в кровь, я сорвалась с места. Бежать прочь, из этой зеленой тюрьмы, в тепло и безопасность родного дома.

В слепой панике я не заметила, как заблудилась в самой чаще леса, как потеряла путеводную нить. И тут, словно из самой земли, передо мной возник старик. Высокий, с длиной, белой как лунный свет, бородой. На нем было длинное черное одеяние, напоминающее рясу монаха, стянутое на талии простой веревкой. Обруч на голове удерживал длинные седые пряди, не позволяя им застилать глаза.

– Негоже боярыне Морозовой вести себя, словно девка чернавка! – укоризненно покачал он головой, а я смотрела на него с неприкрытой настороженностью, с холодным недоверием.

– Кто вы?

– Старообрядец я, иногда нас называют староверами, но это не так. Мы в корне отличаемся от них. Прабабка твоя – боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова – была нашей веры, исконно-русской, сподвижницей протопопа Аввакума.

– Я не прабабка. Из-за вас она приняла лютую смерть, а дед мой не прожил долго, изболелся весь. Где вы были, когда нашу семью постигла такая участь? Никто из ваших даже на глаза не показывался, а сейчас вспомнили? – с каждым словом ярость поднималась во мне, обжигая горло.

Нет, не за себя – за ту маленькую девочку, которую оставили без родных и близких, от которой отвернулись даже дальние родственники со стороны матери, назвав юродивой. Если бы не няня, кем бы я сейчас была?

– Не права ты, дева! – спокойно ответил старик, и слова застряли у меня в горле. – Мы хотели помочь твоему деду, ведь в свое время бабка твоя, в иночестве Феодора, многое сделала для нас. Но он отказался, обвинив нас в ее смерти…

– И правильно сделал! – буркнула я злобно.

– Бог лишь указывает нам путь, а последуешь ли ты по нему – зависит от тебя…

Однодворцы* — потомки служилых людей, нёсших дозорную и сторожевую службу на западных и южных границах в XVI—XVII веках, которые в дальнейшем не приобрели права российского дворянства. 

Разласка* — это слово появилось на Руси после принятия христианства. Так ласково называли человека, с которым завязывались серьезные отношения.

 Чернавка* -в древние времена так называли девушек, прислуживавших богатым женщинам и выполнявших так называемую "черную" работу.

Иночество* — термин, который может иметь разные значения в зависимости от контекста. Он описывает особый образ жизни, связанный с монашеством, уход от мирских забот и стремление к духовному развитию. 

Анна

Немного поплутав и наконец выбравшись из лесной чащи, я увидела встревоженные лица девочек. Маришка с Настеной, заметив меня, бросились навстречу и обняли так крепко, словно мы не виделись целую вечность.

– Слава Богу, жива! – выдохнула Настена.

– Мы так перепугались! – подтвердила Марьяша. – Как ты спаслась от хищника?

– От хищника? Я? – я растерянно хлопала глазами, не понимая, что происходит.

– Неужели это был не зверь? – удивилась Настя. – А зачем тогда ты бросила корзинку с ягодами и убежала?

Лишь спустя мгновение до меня дошло, что я вышла к девочкам с совершенно пустыми руками. И тут заметила свою корзинку, наполовину полную ягод, стоящую у ног Маришки. Признаться, что повстречала старообрядца, было нежелательно, поэтому нужно было выкрутиться. Хотя версию со зверем они подали весьма неплохую. Не люблю врать, но в данном случае ложь пойдет мне во благо.

– Я… я не знаю, девочки! – пролепетала в ответ, делая вид, что всхлипываю. – Сначала почувствовала чей-то пристальный взгляд, потом ощутила необъяснимую опасность, услышала рык, а в кустах что-то зашевелилось. Я сорвалась с места и понеслась, куда глаза глядят. Сама не помню, как оказалась здесь, и корзинку потеряла. Когда остановилась, сердце бешено колотилось от страха, но, прислушавшись, я поняла, что никто меня не преследует.

Девочки переглянулись и в один голос воскликнули:

– Васька!

– Ах, шельмец! Раньше нас так пугал, а теперь за тебя взялся. Хорошо, что ты не приглянулась ему, а то мог, как Ладу, затащить в кусты и… того. Хорошо, что брат с ней за ягодами пошел, не дал греху свершиться. Ой, скандалу было! Потом Васькины родители денег давали, чтобы его в рекруты не забрали…

– А откуда вы знаете? – удивилась я.

– А мы что, в городе живем? Все друг про друга всё знают. В одном конце села пукнут, а в другом скажут, что обделался! Ой, девочки… Простите, что-то меня не туда понесло! – Настенка смущенно посмотрела на подруг и неожиданно услышала их заливистый смех. – Ну чего вы гогочете-то? Я же за вас переживаю! Да ну вас! – надула губы девушка и отвернулась.

– Настен, я тебе очень благодарна, но не думаю, что это Васька. Тем более, я в последний момент решила пойти за ягодами. Никто не знал. Может, кто-то другой решил напугать. Вы же знаете, что меня многие в поселении недолюбливают.

– А ты не обращай внимания, поговорят и перестанут. Сама знаешь, больше здесь заняться нечем, вот и перемывают косточки каждому соседу! Сейчас у всех на устах свадьба твоей няни и старосты! – отмахнулась Марьяша. – Пойдем, поможем тебе до конца корзину собрать и домой пойдем, а то солнце уже высоко, скоро жара начнется.

 В три руки мы быстро наполнили мою корзину и отправились в путь. По дороге я шла и размышляла о том, что раньше девочки вели себя иначе, сторонились. Да, мы здоровались, перебрасывались парой слов и всё. Сейчас же, как я поняла, они набиваются в подруги. Уж не свадьба ли Марфы с Феофаном Алексеевичем тому причиной?

Девочки жили ближе, мне же предстоял более долгий путь домой. Я шла одна, переваривая в голове все происходящее. Зайдя в дом, увидела старосту. Скоро он станет членом нашей маленькой семьи, совет мудрого мужчины мне сейчас как никогда кстати. Марфа хорошая, заботливая, но она на всё смотрит с позиции женщины 18 века, а я так не хочу.

– Феофан Алексеевич…! – начала я, но староста перебил меня.

 – Да что же ты всё, девица, заладила! Зови меня просто дядей Феофаном или просто дядей… – бросил он, нахмурив брови.

Не хотелось обижать этого хорошего человека. Я всегда считала, что мне повезло оказаться именно здесь, под попечительством такого умного мужчины.

– Так что ты хотела мне рассказать? – поторопил он меня, посматривая на Марфу, крутящуюся на кухне.

Я скосила взгляд на няню, потом вытаращила глаза на него. Он понял всё сразу.

– Марфуш, пока ты готовишь на стол, мы выйдем на улицу, Аннушка хочет что-то показать в огороде.

– Идите, идите, – махнула она рукой. – Обед через полчаса, не опаздывайте.

– Хорошо, ладушка*!

Мы вышли из дома и уселись на ту самую скамейку под раскидистой яблоней, на которой я мечтала вчера, пока не почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

– Рассказывай, егоза, что там у тебя стряслось? Марфа не видела, но я сразу приметил твой бледный вид, да и руки слегка дрожат.

– Сидела я вчера здесь ночью, пока вы там беседовали, и почувствовала чужой взгляд, словно кто-то со стороны изучает меня. Жутко стало, я и побежала домой. А сегодня…

 Староста внимательно слушал каждое мое слово.

– …Старик долго рассказывал мне о прабабке, объяснил, почему она осталась старообрядкой, упомянув, что это истинная вера нашего народа. А потом сказал совсем страшные вещи: «После смутных времён Россия была в упадке. Тогда-то царь Алексей Михайлович вместе с патриархом Никоном задумали ограбить церковь. А как это сделать? Только закрепить постановлениями церковных соборов 1654 и 1655 гг. Но самое главное было то, что в результате реформы казне отошло много церковных земель, построек и всего прочего.

— Неужели и о казни Феодосии Морозовой, об отнятом имуществе поведал? — прозвучал вопрос Феофана Алексеевича.

Лицо его исказилось в гримасе: сосредоточенность боролась со злостью, уступая место удивлению и раздражению. Внутренний мир словно обнажился, отражая бурю мыслей, рожденную услышанным.

— Сказал, — прошептала я, потупив взор.

— Слушай, девонька, коли жизнью дорожишь и не желаешь разделить участь прабабки, избегай их общества. Боюсь, за тобой могли увязаться тени после встречи со старообрядцем. Царь-батюшка зорко следит за нами, особенно за теми, у кого рыльце в пуху, и за их роднёй. Покамест он к тебе благосклонен, раз не угодила в крепостные ни ты, ни Марфа… Старик больше ничего не обронил?

— Намекнул лишь, чтобы на рассвете я выглянула во двор…

— Во двор?

— Так точно.

— Зачем? — в глазах его мелькнуло замешательство.

— Не ведаю, но осмелюсь предположить, что нас ждёт некий дар.

— Ладно. Только молчок, особенно Марфе.

В ответ я лишь утвердительно кивнула.

Тут из дверей дома вышла нянюшка.

— Что-то вы застоялись, идите домой зобать*, всё на столе ждёт…

Справившись с трапезой на скорую руку, я вышла на улицу, окидывая всё взглядом. До вечера время тянулось нескончаемо, и дабы развеять гнетущее чувство после встречи со старцем, я решила посвятить себя заботам о картофеле.

— Ань, чаво ты такая пришибленная? — донёсся голос Егорки, подглядывающего за мной из-за щели в заборе.

— Хочу кое-что посадить, да нужны мне бочки старые, хоть развалины, лишь бы были, — отозвалась я.

— А для чаво? — удивился мальчишка.

— А вот найдёшь — не только покажу, но и расскажу. — хмыкнула я, заметив, как вспыхнул огонь любопытства в его глазах.

— Одному не сладить, надо пацанов кликать на подмогу. Только ведь знаешь…, — он замялся, не находя слов.

— Заплатить придётся? — подсказала я.

Мальчонка робко кивнул, зардевшись.

— Каждому по медяку.

Взрослеют рано дети из больших семей, где каждая копейка на счету, посему я знала, что найдутся желающие добыть мне бочки.

К вечеру мне принесли десять старых бочек. Ещё две прикатили, да те совсем рассыпались, от них я отказалась. В ожидании ребят, я решила посадить картофель под солому.

Материал для посадки отобрала заблаговременно, он дожидался меня в тени, разложенный на плотной ткани, для прорастания. Огород был уже засажен, и я принялась за периметр, увлажняя землю. Клубни просто разложила на рыхлой, влажной поверхности грядки, слегка вдавливая, на расстоянии тридцати-сорока сантиметров друг от друга. Разложенные клубни легонько присыпала землей и тут же накрыла слоем соломы в двадцать-двадцать пять сантиметров. Больше всего меня радовала перспектива отсутствия сорняков и необходимости окучивать.

Я надеялась собрать урожай до октября месяца, но сомнения меня не покидали, поэтому посадила совсем немного по периметру.

А вот бочки мне были нужны для второго способа посадки, где с одного корня, по словам бывшей соседки, можно собрать до пяти килограммов урожая. И мне почему-то вспомнилась пословица: «Голь на выдумки хитра!» Я невольно улыбнулась. Посадкой в бочки решила заняться завтра, а сейчас единственным желанием было умыться и забыться в объятиях сна, до того вымоталась за день.

Ночью мне почудилось, будто кто-то стучит в окно. Я всегда спала чутко, и, проснувшись, накинула на плечи платок и выглянула. Там стоял мой давний знакомый, виденный в лесу…. Он молча указал на дверь, но я отрицательно покачала головой, не желая открывать. Тогда он постучал настойчивей и разбудил Марфу.

— Кто там, Анечка?

— Не знаю, нянюшка. Выйдем, да посмотрим, кого там нечистая принесла.

Больше всего не желала, чтобы няня увидела старика старообрядца. Распахнув дверь, я увидела на крыльце небольшой сундучок, примерно полметра на тридцать сантиметров и высотой около шестидесяти сантиметров.

— Это твоё приданое, боярышня! — услышала я за спиной и, вздрогнув, резко обернулась, но никого не увидела.

— Я так скоро заикой сделаюсь! — пробормотала себе под нос и затащила сундучок в дом. Поднять не смогла — непомерно тяжёл, — но волоком — в самый раз.

Зобать *- Костромской диалект, означающее есть, собирать, хватать.

Ладушка* — ласковая форма имени славянской богини Лады, отвечающей за весну, плодородие и семью. Русичи так называли своих любимых женщин.