Тайна оберега

Солнце не успело подняться высоко и, несмело пробиваясь сквозь ажурную листву, ласково касалось безмятежно сонной земли. Воздух оставался упоительно свежим и, сладко дурманя голову, пробуждал желание вдохнуть полной грудью и буквально напиться им. Покрытая серебристой сединой сочная трава, напитавшись ночной влагой, пригнулась и, чуть вздрагивая от лёгкого прикосновения ветерка, поблёскивала прозрачными капельками. На изумрудном кружеве полога леса то и дело вспыхивали янтарные солнечные блики, а неугомонные птицы, перелетая с ветки на ветку, оглашали округу перезвоном хрустальных колокольчиков.

Сильные мужские руки легко подхватили её и, казалось, подняли к самым верхушкам деревьев. Но ей не было страшно, её душа наполнилась пониманием: отец ни за что на свете не уронит свою любимую дочь. Сердце в груди трепетало от восторга, только стало несколько неловко, и, притворно надувшись, она фыркнула:

— Батюшка, ну я ж уже не маленькая!

Мама стояла рядом и звонко смеялась. Яркие лучи солнца слепили глаза, не давая разглядеть лица людей, и только их счастливые улыбки различались сквозь прикрытые ресницы. За спиной раздавались весёлые возгласы сестры и шутки братьев, и голоса родных сливались в единый мелодичный хор с восторженным звоном беспечных кузнечиков. Запах свежескошенного луга пьянил, душу распирало от безмерной радости, а весь мир был наполнен светом, любовью и умиротворением.

Неожиданно щеки коснулось что-то тёплое, мокрое и шершавое. Обмякшее сознание, желая остаться вместе с дорогими ей людьми, упорно сопротивлялось, судорожно цепляясь за образы родителей, но новые прикосновения настойчиво теребили нос, губы, подбородок, вырывая из такого светлого и замечательного сна.

Глаза непроизвольно открылись, и прямо перед собой увидели огромную зубастую пасть со свисающим красным языком. Пасть гавкнула, растянулась в счастливом оскале, и страшная морда уставилась карими умными глазами. Ничуть не испугавшись большой лохматой зверины, засоня недовольно утёрла мокрое лицо, огляделась и обижено пробурчала:

— Ну, зачем ты меня разбудил?

Вокруг простирался всё тот же лес, уже третий день нескончаемым хороводом тянувшийся на всём протяжении пути в неизвестность. Собака, явно довольная тем, что её находка очнулась, призывно залаяла и бросилась в сторону.

— Гром, что ты там нашёл? — послышался мужской голос, и из-за дерева показался всадник, облачённый в начищенный бехтерец.

У пояса человека висела сабля в богато отделанных ножнах, к седлу был прикреплён налуч с добрым луком, а безвольно висящие поверх дорожной сумки тушки зайца и куропатки говорили о его меткости.

Желая сообщить о своей добыче, псина с преданным лаем помчалась к хозяину.

Вот теперь, лишь увидев незнакомца, всё её тело пронзил леденящий страх. Казалось бы, плутающий по лесу странник должен порадоваться появлению человека, но душа судорожно дрожала, а внутренний голос настойчиво предупреждал: встреча с мужчиной опасна, а с вооружённым мужчиной опасна вдвойне. Сердце, обезумев, заметалось, и, собрав последние силы, она вспорхнула испуганной птицей и бросилась бежать, но, тут же споткнувшись о коварную корягу, с налёта уткнулась лицом в прелые листья.

Ощутив терпкий аромат земли, она моментально развернулась, но, уже не успевая подняться, словно загнанный зверёк, попятилась назад, пока не почувствовала спиной ствол дерева. Как бы сейчас хотелось слиться с корой, раствориться в плоти дуба, но равнодушный лесной великан не хотел спрятать человека, и ей в отчаянье пришлось наблюдать за приближением всадника. Воин легко соскочил с коня и неторопливо устремился к ней. Чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, бедняжка зажмурилась и, будто это могло спасти, в испуге закрыла ладошками лицо.

— Вот ведь птаха какая, — послышался мягкий насмешливый голос. — Да что ж это я тебя так напугал? Неужто на лешего похож?

Несмело приоткрыв глаза, она сквозь пальцы взглянула на незнакомца. Парень с едва пробивающейся бородой, присев на корточки, улыбаясь, смотрел добрыми серыми глазами. Настороженно изучая приятное мужское лицо, она несмело опустила руки.

— Что, такой страшный? — снова поинтересовался незнакомец.

Отрицательно покачав головой, трусиха продолжала молчать, а парень ещё шире улыбнулся.

— Ну, вот и хорошо. Не бойся. Разве может воин обидеть маленькую девочку? — проговорил он. Она не стала спорить, хотя внутреннее убеждение говорило об обратном, а незнакомец вновь спросил: — Кто ты? Как звать-то тебя?

Немного подумав, девочка проронила:

— Таяна…

— А я — Евсей, — продолжал улыбаться парень. — Как ты очутилась здесь? Заблудилась? Небось, с подружками по грибы-ягоды ходила?

Малышка некоторое время недоверчиво смотрела ратнику в глаза, а затем, наклонив голову, пробурчала:

— Я не помню…

— Как не помнишь?

— Не помню, — растеряно пожала плечами Таяна.

Озадачено нахмурившись, Евсей безмолвно разглядывал необычную находку: чумазую девчонку лет десяти-одиннадцати. Видать, оголодала. Худющая, одни васильковые глазища на лице остались. Всклокоченные, выпачканные в грязи и крови русые волосы собраны в косичку с вплетённой в неё голубой шёлковой лентой. Одета в простую крестьянскую рубаху, но сарафан добротный и расшит разноцветным бисером. На ногах сапожки из мягкой кожи. «Похоже, родители не бедствуют, раз дочери такую обувку справили, и, наверное, она любимица в семье», — размышлял Евсей, а вслух поинтересовался:

— Запамятовала, как в лесу оказалась? А из каких мест — хотя бы помнишь? Кто -родители-то твои?

— Не помню, — ещё ниже опустила голову девчушка.

— Забыла, чья ты? — вскинул брови парень.

Она снова покачала головой:

— Ничего не помню. Проснулась утром в лесу, а как попала сюда, не ведаю.

— Так к кому ж мне везти тебя? Как родителей сыскать? — растеряно проговорил он. — Отец с матушкой, поди, уж все глаза проглядели… Ещё бы, такую красавицу потерять, — желая взбодрить ребёнка, по-молодецки подмигнул Евсей. — Попробуй припомнить.

Девочка отчаянно замотала головой:

— Нет. Я пробовала, голова начинает болеть, и душа дрожит.

— Это как?

— Страшно делается, — призналась она и, пристально взглянув в глаза парня, шёпотом добавила: — Очень страшно.

— Но имя-то своё вспомнила…

— А оно у меня на пояске вышито, — оживилась девочка и показала пояс.

Евсей посмотрел, – и правда,: на пояске искусно вышитое имя.

— Так ты грамоте обучена?

— Наверное, раз прочитать сумела.

— Да, в самом деле. Тайна — ты, а не девка, — хмыкнул парень. — Ну что ж, пойдём. Коли ты никого не помнишь, тебя-то саму наверняка не забыли и признают. Поспрошаем в окрестных деревнях, не терял ли кто девчонку. Глядишь, отыщутся родичи твои, — ободряюще улыбнулся Евсей и протянул руку.

Насторожено косясь, Таяна всё же протянула ладошку. Ратник помог девочке подняться и подвёл к коню:

— На лошади ездить умеешь?

— Умею.

— Помнишь?

— Нет, знаю, — взглянула она огромными глазищами.

Евсей усмехнулся и, усадив девочку на коня, сам вскочил в седло. Одной рукой придерживая чумазую находку, воин тронул поводья, и гнедой жеребец зашагал по лесу. Оказавшись в объятиях парня, Таяна прижалась щекой к прохладным пластинам бехтереца и облегчённо вздохнула. Руки Евсея неожиданно успокоили бедолагу. Они напоминали ей руки другого мужчины, её отца: такие же сильные и ласковые, и девочке казалось, что новый знакомец может защитить её от всех напастей. Немного помолчав, Евсей спросил:

— А ещё что знаешь?

Малышка подумала и гордо прощебетала:

— Умею писать, а ещё вышивать.

— Эвон как! Почему так решила?

— Знаю и всё, — качнула она головой.

Ратник задумался, и дальше ехали молча. Пёс, следуя за хозяином, то скрывался в зарослях, обследуя окрестности, то возвращался назад и вновь бежал рядом.

Вскоре стали слышны мужские голоса, и среди деревьев показались всполохи костра. Девочка вздрогнула, напряглась, и её испуганные глазищи уставились на Евсея. Заметив волнение малышки, парень улыбнулся.

— Ну что задрожала, словно заячий хвост? Не бойся… Никто тебя не обидит. Не позволю! То дружинники мои, — пояснил он.

Преданно взглянув на воина, Таяна вдруг крепко обхватила его ручонками и прижалась к груди. Не ожидая подобного проявления доверия, парень несколько растерялся, но потом ласково погладил ребёнка по голове.

— Вот ведь птаха… — вздохнул он.

Наконец, они выехали на поляну, где, расположившись вокруг костра, отдыхали человек двадцать воинов. Облачённые в добротные кольчуги мужчины обыденно переговаривались, но сами бдительности не теряли. Несколько человек оставались на посту, да и остальные не спешили расставаться с оружием. Кто проверял исправность пищалей, кто начищал клинки сабель и топоров, имелись среди ратников и лучники, заботливо укладывающие стрелы, чтобы в случае боя без затруднений выхватывать их из колчана. Увидев Евсея с девчушкой, дружинники удивлённо переглянулись, но тут же принялись шутить:

— Ба, княжич, ну и дичь ты изловил! — засмеялся седовласый воин.

— Это что ж за чудо такое лесное? — хохотнул парень примерно одного с Евсеем возраста.

— Неужто невесту себе нашёл? — хитро прищурился ратник у костра.

— Да ладно вам зубоскалить, — передавая подстреленную дичь кашевару, нахмурился Евсей. — Девчонка и без того напугана дальше некуда. Несколько дней по лесу одна плутала…  Да так, что ни себя, ни родичей не помнит, — осадил он товарищей.

Перестав смеяться, дружинники уже серьёзно взялись рассматривать девчушку. Княжич слез с коня и снял Таяну. Лишь коснувшись земли, девочка юркнула за спину Евсея и исподлобья оглядела ратников.

— Гляди-ка, словно дикий зверёк, — вздохнув, покачал головой пожилой воин.

— Да, Богдан Иванович, видать, натерпелась девка, — поддержал его кашевар.

Крепкий мужчина средних лет с чуть тронувшей виски сединой подошёл к княжичу:

— Неужто и в самом деле родителей не помнит? — насупил он широкие брови.

— Похоже, нет, Прохор Алексеевич, — ответил Евсей.

— Во дела… — покачал головой Богдан и по-отечески улыбнулся девочке. — Да не бойся ты, бедолага, иди к костру. Голодная, небось?

Но девочка, вцепившись в Евсея, не решалась отойти. Княжич взял Таяну за руку и подвёл к костру.

— Садись, — сказал он и, обращаясь к воину, колдующему у огня, приказал: — Степан, накорми девчонку.

— Ну что, Евсей Фёдорович, нянькаться теперь придётся, — улыбнулся Степан и подал Таяне сухарь. — На-ка пока, погрызи. Скоро каша будет готова, тогда и накормлю уже по-настоящему.

Схватив сухую горбушку, девочка с такой жадностью набросилась на нее, словно это было лакомое угощение. Дружинники только с сочувствием наблюдали, как быстро она разделалась с хлебом.

— Слушай, дядька, — обратился Евсей к Прохору, — ты у нас мастер отыскать кого угодно. Может, разузнаешь, откуда девчонка-то.

— До того ли нам сейчас? — сверкнув карими глазами, нахмурился воин. — Нас за казной послали, а мы по деревням родичей найдёныша искать будем?

— Ну а что ж с ней делать? Не в лесу же бросать?

— Ладно, подумаю, — запустив руку в густую бороду, буркнул Прохор.

Вскоре аппетитный аромат каши возвестил о её готовности, и воины, глухо заурчав, расселись вокруг костра и заработали деревянными ложками. Основательно перекусив и немного передохнув, отряд вновь засобирался в дорогу. Евсей усадил лесную находку на телегу с провиантом, воины вскочили на коней, и дружина тронулась в путь. Убедившись, что никто не пытается причинить ей зла, девочка успокоилась и уже оглядывала людей более уверено.

— Ты найдёшь моих родителей? — с надеждой взглянула Таяна на княжича.

— Попробую.

— А куда ты едешь?

— По делу.

— Важному?

— У воина неважных дел не бывает, — усмехнулся он.

Понимая, что больше ей никто ничего не расскажет, Таяна глубоко вздохнула и решила больше не донимать княжича расспросами. Накатанная дорога, гулко отдаваясь под копытами коней, бежала пыльной лентой сквозь лес, телега жалобно поскрипывала, повторяя бесконечную монотонную песню, а девочка от скуки следила за проползающими мимо кустами и деревьями. Устало разглядывая неспешно шагающих лошадей и их всадников, Таяна окончательно осознала, что теперь она в безопасности, родные её вскоре найдутся, а все беды окажутся позади. От столь утешительной мысли и сытого желудка девчушку разморило, и, устроившись поудобней на соломе, она задремала.

— Ну что, княжич, думаю, засветло до места добраться не успеем, — предположил Прохор Алексеевич.

— Похоже на то, — согласился Евсей.

— Здесь по дороге деревушка будет. Заночуем там, да заодно и про девчонку твою расспросим, — предложил Прохор. Евсей согласился, а дядька неожиданно хитро взглянул на племянника. — Ты не забыл, чего батюшка велел?

— Ты о дочери князя Засекина? — смущённо улыбнулся Евсей.

— О ней, — хмыкнул в бороду Прохор. — Считай, не за казной едем, а на смотрины! Мне Фёдор Петрович сватом наказал быть, — напомнил дядька. — Сам знаешь, батюшка твой давно уж с Алексеем Григорьевичем сговорился. Они с детства дружбу водят, тогда ещё мечтали породниться. Вот и пришло время. Не робей! Говорят, Настасья — девка ладная.

— Да какая тут свадьба, когда нам со дня на день на Москву идти? — нахмурился Евсей.

— А ничего… Жизнь-то она одна. Вот прогоним поляков и свадьбу сыграем, — подмигнул Прохор. — Человеку надо продолжение своё оставить. Кто будет род продолжать? — пытливо взглянул он и хохотнул. — Как говорится, холостому помогает Боже, а женатому хозяйка поможет.

— Так что ж ты, дядька, сам столько лет в холостяках ходишь? И род Долматовых не продолжаешь? — хмыкнул княжич.

— Не сложилось у меня… — насупился Прохор.

— Ну, с одной не сложилось, нашёл бы другую.

Раздумывая, что ответить племяннику, воин недовольно крякнул и замолчал. Ни один, ни другой не стали продолжать разговор, и княжич, погрузившись в думы, безмолвно следовал за телегой с мирно сопящей девочкой.

Евсею Фёдоровичу Левашову не так давно минуло девятнадцать лет. Отец торопился женить сына. Да оно и понятно: самое время парню семью заводить. Как в народе говорят: «Не женат — не человек. Холостой — полчеловека». Евсей и сам был не против женитьбы, да только вот насчёт невесты… Была у него любимая… И вспоминая зазнобу, княжич хмурился: «Нет, отец ни за что не согласится на свадьбу с Ириной, — понимал он. Родители считали, негоже молодому парню вдову за себя брать, да ещё и с чужим дитём. — А как сыну пойти супротив слова отца?»

Влюбился Евсей в Ирину ещё в шестнадцать. Как увидел жену друга, так и сон потерял. Василий на четыре года был старше Евсея, а уж два года как женат. Но Левашов и не помышлял показывать свои чувства, не по-товарищески это на жену друга зариться, да только поделать с собой ничего не мог.

Но в Калязинской битве побратим погиб, и Евсею пришлось везти тело товарища к нему домой, а позже, желая помочь молодой вдове, княжич её навещал. Незаметно как-то всё закрутилось, страстное влечение подхватило огненным вихрем, и Ирина стала его первой женщиной. «Нет, отец не позволит», — горестно размышлял Левашов и, вспоминая горячее тело вдовушки, гадал, как бы оттянуть нежеланную свадьбу. Да и как противиться батюшке, когда князь столько лет мечтал породниться с товарищем? Правда, до Евсея дошли слухи, будто Настасья не сильно горит желанием выйти за него, за Евсея, ей другой жених был по сердцу. «Но разве детей кто спрашивает, когда родители между собой сговорились?» — тяжело вздыхал княжич. Окунувшись в волнующие воспоминания, парень с тоской представлял Ирину, и невесёлые мысли блуждали в его голове.
Битва под Калязином — сражение Смутного времени в 18 (28) августа 1609 года, в котором русское войско под предводительством князя Михаила Скопина-Шуйского одержало победу над польско-литовским войском гетмана Яна Сапеги, поддерживающего Лжедмитрия II. 

Под редкое фырканье лошадей дружинники продолжали путь. Негромко переговариваясь, мужчины изредка подшучивали друг над другом, но Евсей с Прохором, поглощённые раздумьями, не нарушали молчания. Проселок, петляя меж деревьев, терялся за густым кустарником и, вывернув из-за поворота, открыл взору дружинников раскорячившуюся поперёк дороги телегу. Прохор встрепенулся и подозрительно прищурился. Коренастый мужичонка пытался поставить колесо на место и, увлечённый делом, не замечал появившихся всадников. Пристально разглядывая крестьянина, Долматов прошептал племяннику:

— Прикажи ратникам быть наготове.

Княжич вопрошающе взглянул на опытного воина, и тот пояснил:

— Ты часто видел, чтобы простой мужик за поясом кистень держал? Да ещё с посеребрённой рукоятью? Да и место для засады лучше не придумаешь. Кусты к самой дороге походят, окрестностей не видно.

Левашов тихо отдал команду и сам, настороженно зыркая по сторонам, продолжал путь. Приблизившись к телеге, Евсей разбудил девочку:

— Слышь, птаха, как только остановимся, сигай сразу под телегу. Поняла?

Таяна встревоженно взглянула на княжича и, не задавая лишних вопросов, понимающе кивнула. Подъехав к преграде, отряд остановился:

— Бог помощь, добрый человек, — проговорил Евсей.

Мужик, будто только что завидев людей, радостно оскалился.

— И вам здоровья, служивые. Вас, видать, сам Господь мне послал. Вишь, какая беда приключилась, — указал незнакомец на колесо. — Подсобите, молодцы, будьте добры.

Княжич сделал знак. Двое всадников спешились и направились к телеге, но только они, ухватившись за раму, собирались её приподнять, как мужик, выхватив кистень, нанёс удар, норовя попасть по голове одного из воинов. Ожидая нападения, гридень увернулся, и тяжёлый шар, грохнувшись о жердь, разнёс дерево в щепки. В ту же секунду из леса с угрожающим рёвом повалили разбойники, и дружинники выхватили оружие.

Таяну не надо было уговаривать. Только заметив вооружённую ватагу, девочка, словно ласка, соскочила с телеги и юркнула за колесо. Сжавшись в комочек, она с ужасом наблюдала за разрастающейся схваткой. Над лесом прокатились жуткие звуки смерти: пищали, с оглушительным грохотом сверкнув огнём, окутали дерущихся сизым едким дымом; стрелы, напоминая злых ос, со зловещим свистом метнулись в поиске жертвы, и когда смертельное жало с глухим шлепком находило цель, сдавленный всхлип звучал им наградой. Возмущённое ржание лошадей, угрожающие возгласы дерущихся людей сливались с визгливым звоном металла, и всё вокруг смешалось, завертелось, заметалось, превратившись в единую чудовищную мясорубку, безжалостно перемалывающую человеческие тела в бездыханные останки.

Хрипло рыча, противники стремительно сталкивались и, нанося страшные удары, напоминали скорее разъярённых животных, чем людей. Скрежет скрестившихся сабель резал слух, лица мужчин, перекосившись в злобном оскале, пугали, брызги крови, заливая землю, вызывали приторно-тошнотворные запахи.

Разбойники превосходили численностью, но умелые воины стойко отражали напор ватаги. Сбив конём первого нападавшего, Евсей обрушил саблю на голову другому и, развернув гнедого, намеривался поразить третьего, но лишь он размахнулся, как с дерева на княжича свалился душегуб, вышибив всадника из седла. Повалив Евсея, тать, готовясь нанести удар, занёс руку, но княжич, вывернувшись, успел перехватить запястье. Завязалась ожесточённая борьба, разбойник, хищно ощеривавшисьощерившись, давил, Евсей, заскрежетав зубами, напрягся и, сделав усилие, вонзил нож лиходея в его же хозяина. Тот охнул и обмяк. Не мешкая, откинув труп, Левашов подхватил саблю и вскочил на ноги.

Заслышав за спиной угрожающий рев, Евсей молниеносно развернулся и одним взмахом снёс голову подлетевшему разгорячённому разбойнику. Оглядевшись, княжич тут же поспешил на помощь Прохору, отчаянно рубившемуся сразу с тремя противниками. Вдвоём дядька с племянником быстро расправились с врагами и кинулись на следующих. Свара продолжалась. Падали убитые, стонали раненые, сыпали угрозами живые, а между людьми, защищая свою «стаю», прыгал, рычал и угрожающе лаял огромный пёс, собачьим чутьём различая врагов.

Притаившись под телегой, Таяна, испуганно вылупив глазёнки, следила за озверевшими мужчинами. Евсей, размахивающий саблей, казался девочке былинным богатырём, но всякий раз, когда на него наседал новый разбойник, малышка вздрагивала, нервно вцепляясь ручонками в спицу колеса. Неожиданно неподалеку от неё остановился человек и, вскинув лук, направил его на Евсея. Таяна не знала, какая сила выкинула её из-под телеги, но она, кошкой заскочив на спину лиходею, вцепилась пальцами в его глаза. От неожиданности тот вскинул лук, и стрела устремилась в кроны деревьев. Тать разозлился и, с лёгкостью расцепив слабые ручонки, скинул с себя девчонку. Свалившись на землю, Таяна попыталась подняться, но мужик придавил её сапогом.

— Ах, ты, свербигузка! — занёс он руку с ножом.

При виде блеснувшего металла девочка от страха распахнула глаза и тут же в ужасе зажмурилась. Ожидая смерти, Таяна замерла, но удара не последовало, а послышался глухой толчок и невнятное ворчание. Открыв глаза, Таяна увидела, как лохматая зверина, подмяв под себя злодея, сомкнула челюсти на руке с ножом. Раздался жуткий хруст ломающихся костей, но его перекрыл визгливый вопль человека. ЗверьГром угрожающе рычал, и его рык сливался с жалобным воем разбойника. Рявкнув пёс, словно желая убедиться в своей победе, взглянул на жалкую скулящую жертву и, лязгая страшными зубищами, вновь кинулся в гущу схватки. Придерживая окровавленную руку и причитая от боли, лучник поднялся и, заметив всё ещё сидящую на земле Таяну, недобро оскалился.

— Ведьма! — прошипел тать. — Оборотня на меня напустила! — здоровой рукой подобрав нож, злодей направился к девочке и с перекошенным от боли и злобы лицом вновь замахнулся.

Неожиданно вскинутая рука разбойника отлетела в сторону, а в следующую секунду из его живота появился клинок. Когда оружие вышло из тела, лиходей свалился, и перед Таяной возник Евсей.

— А ну, брысь отсюда! — гаркнул он и кивнул в сторону телеги.

Таяна прошмыгнула в укрытие, а княжич без заминки снова вступил в рукопашную.

Бой продолжался. Опытные ратники дрались умело и, уверенно круша противника, перехватили инициативу. Наконец, осознав, что добыча оказалась им не по зубам, злодеи отступили и, побросав тяжелораненых и убитых, сиганули в лес. Кого-то из них и там настигла кара, но некоторым всё же удалось скрыться. Решив не тратить сил на поимку лиходеев, дружинники вернулись на дорогу и, посчитав потери, выругались. Убитых оказалось двое, а пятеро воинов получили ранения. Княжич подошёл к ещё живому грабителю.

— И какого лешего вы напали на нас? — нахмурился Евсей. — Обычно подобные вам людишки выбирают добычу послабее.

— Отговаривал я Демьяна, — морщась от боли, процедил тать. — Да не послушался он.

— Чего так? — поинтересовался подошедший Прохор.

— Так боярин один деньжат атаману нашему подкинул. Да посулил добавить опосля, когда вас порешим, — скорчился раненный. — Братцы, дайте водицы хлебнуть… Сил нет! В горле пересохло.

— Мы тебе не братцы! — рыкнул Долматов.

— Подай, — хмуро пробурчал Левашов и сделал знак одному из воинов. Тот поднёс к губам раненого флягу. Разбойник жадно прильнул к воде, а напившись, отвалился и задышал более свободно.

— Что за боярин велел нас извести? — продолжал расспрос Прохор.

— Не знаю… Атаман с ним разговор вёл… Боярин расписал только, какой дорогой вы должны идти.

— И вы согласились с княжеской дружиной силой помериться? — хмурился Долматов.

— Демьянка наш на лошадей, да на доспехи ваши позарился… А боярин тот говорил, что никакие вы не дружинники, а так, людишки торговые… А латы натянули из боязни битыми быть… Обманул аспид… — простонал разбойник.

— Понятно, — хмыкнул Прохор. — А давно он вас подговорил?

— Уж с седмицу, как. Мы вас третий день дожидаемся, даже опасаться начали, не другой ли дорогой поехали? — тяжело вздохнул тать и, немного помолчав, простонал: — Уж лучше бы другой… — вздохнул он и испустил дух.

— И что ты на это скажешь, Евсей Фёдорович? — сдвинул брови Долматов.

— Скажу, измена в стане Пожарского.                

— Похоже на то… Вот только непонятно мне, — сдвинув брови, задумался Прохор. — Если знали, что за казной едем, почему сейчас напали? Почему не дождались, когда обратно с богатым обозом идти будем?

— Так обратно к нам дружинники Засекина присоединятся, — предположил княжич.

— Думаешь, рассчитывали, что Алексей Григорьевич, не дождавшись нас, один казну повезёт? И тогда на него напасть? Вроде как поодиночке перебить? Что-то не сходится здесь… И не пойму, что… — всё больше хмурясь, покачал головой воин. — Да ладно, торопиться надо. Неспокойно у меня на душе.

Закончив осмотр раненных, Евсей обтёр оружие и подошёл к Таяне.

— Я же сказал, сиди под телегой! — вспомнив бой, осерчал княжич. — А кабы я не поспел?

— Он хотел тебя убить, — кивнула девочка на распластанного неподалёку лучника.

— Выходит, ты спасла меня, птаха? — взглянув на тело убитого, чуть улыбнулся воин.

— А ты меня, — захлопала ресницами Таяна. — А можно я его лук себе заберу?

— А стрелять умеешь?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Думаю, умею. А не умею, так научусь…

— Ну, давай попробуем, — предложил княжич и подал девочке лук. Пока дружинники перевязывали раны, собирали оружие и освобождали дорогу от разбойничьей телеги, Евсей обучал девчонку стрельбе из лука. — Всё поняла? — спросил воин, и она подтвердила. — Ну, тогда стреляй. Вон в то дерево, — указал он.

Таяна подняла лук и, с трудом натянув тугую тетиву, наконец, выстрелила. Стрела угодила точно в дерево. Княжич удивлённо вскинул брови.

— Ай да птаха! Похоже, тебя до меня стрелять учили. А кто, не помнишь?

— Батюшка или браться, наверное… — пожала она плечами и довольная, что ей удалось сделать удачный выстрел, счастливо улыбнулась.

— Вспомнила? — обрадовался Евсей.

— Нет, — покачала головой малышка. — Они ко мне во сне приходят. А раз снятся, значит, они у меня есть? — взглянула она васильковыми глазищами.

— Наверное, — согласился парень. — А дом снится? Какой он?

— Нет, дома не видела, — вздохнула Таяна.

На телегу погрузили убитых ратников, и отряд вновь тронулся в путь. Девочке вовсе не хотелось соседствовать на подводе с мертвецами, и она охотно согласилась ехать верхом. Восседая на высокой кобыле, словно принцесса на троне, Таяна с важным видом сжимала в руках неожиданный трофей, а рядом с ней бежал не менее довольный выпачканный в пыли и крови пёс. Желая избавится от надоевших запахов, ГромГром периодически фыркал и чихал, но, тут же вскидываля морду и хвост, торжествующе поглядываял на воинов. Не забывая скалиться мокрой зубастой пастью, пёс важно выпячивал мощную грудь, будто именно он был главным победителем в драке.

Дружинники негромко переговаривались, поминая недобрым словом разбойников, а Таяна, краем уха прислушиваясь к мужскому разговору, с нескрываемым восхищением смотрела на княжича. Теперь Евсей и вовсе казался девочке самым сильным и смелым витязем на всём белом свете. Шагая рядом, Левашов уверенно и грозно поглядывал по сторонам и, встречаясь с обожающими глазами малышки, снисходительно ей улыбался.

Несмотря на молодость, Евсею уже много чего довелось повидать в жизни. Времена стояли неспокойные и лихие — Смутные были времена. Пятый год Левашов нёс воинскую службу и успел поучаствовать не в одном сражении. Дрался юноша по-молодецки храбро и отчаянно, а вскоре возглавил небольшой отряд, чем бесконечно гордился сам и снискал похвалу отца.

Сложно было неискушённому отроку разобраться в хитросплетении событий, нахлынувших бедой на родную землю. После смерти Ивана Грозного не все бояре смирились с избранием царём Бориса Годунова. Считая себя более достойными российского трона, князья строили козни, науськивая народ на царя, а тут ещё в Польше самозванец объявился, заявивший, будто он чудом выживший цесаревич Дмитрий. По земле прокатилось волнение, а после неожиданной смерти Годунова стало и того хуже.

Чиня распри между собой, одни бояре присягали Лжедмитрию, другие поднимали против него восстанияе, а часто, надеясь получить личную выгоду, люди просто метались между враждующими лагерями, ещё больше сея смуту. Крестьяне бежали с разорённых земель и, собираясь в лихие ватаги, объявляли себя вольными казаками. Пользуясь всеобщей сумятицей, по дорогам бродили разрозненные отряды поляков, воровских казаков и прочих разбойников, учиняя грабежи да беззаконие.

После убийства самозванца трон занял Василий Шуйский, но спокойствия народу это не принесло: на смену первому Лжедмитрию явился второй. И вновь одни кланялись самопровозглашённому Вору, другие признавали царём Шуйского, а на землях русских нагло хозяйничали иноземцы. Город шёл на город, брат на брата и, изнывая от боли и горя, разрозненная страна умывалась кровавыми слезами.

Первое время Евсей ходил под началом князя Михаила Скопина-Шуйского. Талантливый полководец всего-то на шесть лет был старше Левашова, а о нём говорили, как о «Надежде Руси», и при отсутствии у царя детей пророчили ему государев трон. После освобождения Троице-Сергиевой лавры, где молодой воевода отличился разгромом вражеских отрядов на подступах к Москве, и Евсей вместе с дружиной Михаила под звон колоколов торжественно вступил в столицу. Жители Первопрестольной со слезами радости на глазах встречали освободителя и ратников его, а вот в царских хоромах против талантливого боярина завистники затеяли недоброе. За пару недель до очередного военного похода на крестинах сына князя Воротынского жена брата царя, Катька Шуйская, подала успешному полководцу отравы. Царский племянник скоропостижно скончался, а во главе войска встал Дмитрий Шуйский.

«Да вот только воевода из него вышел никудышный», — вспоминая недавние события, размышлял Евсей. Уже в июне того же года, имея почти пятикратный численный перевес, Дмитрий позорно проиграл битву под Клушенным и практически уничтожил войско русское. Сам Евсей тогда получил ранение, а с поля боя его вывез Прохор Алексеевич Долматов — дядька княжича по матери и одновременно воспитатель. Именно Прохор обучал отрока ратному делу и был привязан к племяннику, как к собственному сыну.

Очнувшись уже в вотчине отца, Евсей узнал о поражении. От позорного плена Шуйского спасла лишь жадность польская. Увидев разбросанные по лагерю меха и драгоценности, вояки кинулись драться за богатства вместо того, чтобы преследовать горе-полководца. Сам же Шуйский увяз в болоте, бросил коня и в Можайск прибыл, словно лапотный мужик на крестьянской кобыле.

За время болезни Левашова произошли и другие не менее прискорбные события.

Рассчитывая на помощь поляков в уничтожении второго Лжедмитрия, московские бояре додумались свергнуть с престола Василия Шуйского и признать царём Руси польского королевича Владислава. Полки Жолкевского, действительно, отогнали отряды самозванца от стен Москвы и вступили в столицу уже полновластными хозяевами.

Растерзанная бесконечными братоубийственными стычками страна тревожно замерла, её будущее оставалось туманным и безрадостным. В Кремле заправляли иноземцы, на юге хозяйничали крымские татары, северные границы грабили шведы, а по русским просторам бродили оголодавшие и злые остатки тушинской армии. Русь стояла на коленях и, казалось, уже никогда не поднимется с них, а над обширными землями, собирая кровавую дань, расправил крылья чёрный ворон.

Ко времени, когда Левашов оправился от ран, он не знал, кому теперь служить и кому присягать на верность. Вновь одни города целовали крест чужестранному принцу Владиславу, другие, надеясь, что самозванец организует борьбу с захватчиками, признавали «истинного царя Дмитрия», а многие поселенья жили сами по себе, уповая лишь на Ббога.

Ежедневно по приказу «калужского царя» в лагере самозванца над пленными чинили кровавую расправу. Даже сам Грозный уже казался невинным младенцем перед зверствами новоявленного властителя. Казаки захватывали поляков и присягнувших Владиславу русских, везли их в Калугу на казнь, а по пути, не щадя никого, разоряли деревни и города. Ещё хуже злодействовали польско-литовские вояки.

Грабежи и насилиея стали жестокой обыденностью, и не видно было окончания бедам землеи русской, уже который год сносящей раздор и предательство знати. В головах народа царил хаос и неразбериха, как и в голове самого Евсея. Народ и бояре метались между двумя огнями и многие бесследно сгорали в междоусобной войне, словно мотыльки в пламени свечи.

Левашов только угрюмо слушал всё новые неутешительные новости, но его сердце не лежало ни к одной из сторон. Со всех концов страны приходили страшные известия о злодеяниях захватчиков и своих же расплодившихся разбойников. Не миновала чаша сия и потворствующую полякам Москву.

Опасаясь бунта, все ворота города охраняла иноземная стража, русским запрещалось ходить с саблями, у купцов отбирались топоры, которыми они торговали, мужикам не разрешалось носить даже ножи. Чужеземцы в столице совсем распоясались. Жены и дочери москвичей средь бела дня подвергались насилию, а по ночам поляки, нападая на прохожих, грабили и избивали людей. В марте гарнизон принял спор на рынке за начало восстания и устроил резню. Только в одном Китай-городе столицы поляки истребили семь тысяч москвичей. Весть моментально разлетелась по городам, заставляя тревожно биться русские сердца.

Первыми подали голос жители Ссмоленских волостей, более других страдающих от бесчинств иноземцев. Они разослали грамоты к остальным жителям Московского государства, называя тех братьями, и осенью 1611 года посадский староста из Нижнего Новгорода Кузьма Минин призвал к созыву нового ополчения, а князь Пожарский согласился возглавить войско.

Евсей одним из первых откликнулся на призыв и со своей дружиной отправился освобождать страну от польско-литовских захватчиков. Всю осень и зиму русские люди собирали деньги и силы, а весной окрепшее войско двинулось к Ярославлю, откуда и готовилось пойти на Москву.

Услышав о сборе средств для ополчения, князь Алексей Григорьевич Засекин изъявил желание внести посильную лепту в благое дело, и Пожарский направил дружинников за казной. И в этот июньский день отряд Левашова как раз следовал в вотчину князя.

Солнце ещё продолжало ликующе сиять, но уже сонно клонилось к земле, желая окунуться в душистую прохладу лесной перины. Дружинники выехали из чащи, и их взору предстали живописные просторы. Вокруг, лаская взгляд матовой зеленью, колосились ещё не созревшие поля пшеницы и ржи, а изумрудные разливы сочных трав расстилались до самого горизонта. Дорога, пробираясь через цветочное великолепие, убегала вдаль и исчезала, спрятавшись за малахитовой стеной деревьев, подпирающих лазурный полог неба. В вышине, лаская слух, звенела самозабвенная песня жаворонка, поддерживаемая весёлым хором кузнечиков. Похоже, крылатый певец после знойного летнего дня не спешил отправиться на покой, а продолжал радоваться солнцу и жизни.

Неподалёку от околицы крестьяне ворошили сено, но завидев вооружённых людей, женщины, в тревоге подхватив детей, поспешили к домам, а мужики, сжимая в руках вилы, напряжённо всматривались в пришлых.

— Ну что, птаха, не узнаёшь места? — поинтересовался Евсей у глазеющей по сторонам Таяны. Девочка только сокрушённо покачала головой. — Ничего, вот сейчас в деревню зайдём, глядишь, там и узнаем, чья ты будешь, — улыбнулся он.

Отряд чинно следовал по дороге, и несколько мужиков направилось навстречу незнакомцам. Подъехав ближе, всадники остановились, а Прохор, выехав немного вперёд, поприветствовал селян:

— Мир дому вашему.

Мужики недоверчиво переглянулись, и ещё довольно крепкий старик проговорил:

— И вам здравия, служивые, — поклонился он и, прищурившись, поинтересовался: — Чьих будете?

— Мы — ратники русского ополчения, — ответил Прохор. — Хотели бы переночевать у вас.

— Ну что ж, раз с добром пожаловали, как не уважить, — знаком пригласил старейшина, и дружина в сопровождении мужиков зашла в деревню.

— Что-то встречаете нерадостно, — обращаясь к крестьянам, проговорил Левашов, и по добротным доспехам, и по тому, с каким почтением к парню обращались другие воины, дед безошибочно определил в нём главного.

— Прости, боярин, не знаю, как звать-величать тебя?

— Евсей — я. Сын князя Фёдора Левашова.

— Так чего нам радоваться, Евсей Фёдорович? — нахмурился старик. — Не ровен час, какие лиходеи нагрянут. Уж который год не знаем, чего на завтра и ждать-то. Крестьянскому люду всё на своей шкуре сносить да терпеть приходится. Бояре против друг друга вражду ведут… Шляхтичей на земли русские запустили, дружбу с ними затеяли…  Только дружба та боком простому человеку обходится, — покачал головой старик. — Казаки и нашим, и вашим служат, иноземцы всюду шастают. И все кому не лень ограбить норовят. Не знаешь, кого и бояться, — развёл он руками. — Земли разорены, люд с мест насиженных бежит…  Лишь бы живым остаться! А кто посмелее, сам в разбойнички подаётся. Так и живём в постоянном страхе, — вздохнул дед. — Хорошо ещё, Ббог нас покуда уберёг. Тати другими дорогами шастают, — порадовался он и, немного помолчав, спросил: — А ты вот лучше скажи, боярин, когда же смута на Руси-матушке закончится? Когда супостатов из Москвы выгоните?

Евсей, уверенно взглянув на вопрошающе уставившихся на него крестьян, проговорил:

— Скоро, дед. Поднимается народ с колен. Каждый день в ополчение новые люди приходят.

Так за разговором и доехали до крохотной деревянной церквушки. Воины спешились и разошлись по избам на постой, а Евсей и Прохор зашли в дом старика. От парня ни на шаг не отставала Таяна.

— Смотрю, дом у тебя справный, — похвалил княжич. — Один справляешься?

— Сыновья помогают… Только нет их сегодня, в Вязьму по делам подались. Да и жёнки с ними увязались, прикупить чего, — пояснил дед. — Младшенькая сноха только дома осталась, — кивнул он на молодуху явно на сносях.

— Как к тебе обращаться, старче?

— Так все дедом Дорофеем кличут. А это что за красна девица с тобой? — лукаво взглянул хозяин на Таяну.

— Да вот, хотел у тебя спросить: не терял никто девчонку? Заплутала, видать. Может, ваша? Или слышал чего?

— Нет, не наша, — разглядывая Таяну, покачал головой старик. — А что ж сама не поведает, откудова она? Немая что ли?

— Нет, говорит. Да только не помнит ничего. Ни чья она, ни откуда.

— Во дела! — вылупил глаза Дорофей и почесал затылок. — Надо у моей старухи поспрошать. У неё в каждой деревне кумушки живут, как соберутся — хуже сорок. Наверняка, знают, у кого девчонка пропала.

— А где ж старуха?

— Так с коровкой возится. Скоро придёт. А вы садитесь, добры молодцы — засуетился хозяин, — и ты, девонька, не стесняйся, проходи.

Гости опустились на скамью, а молодуха поспешила накрывать на стол. Когда всё было готово, как раз вернулась хозяйка, а вместе с ней в избу забежали ребятишки: девочка примерно возраста Таяны и вихрастый мальчонка лет семи. Семейство и гости, помолившись, приступили к трапезе.

— И куда ж ты, княже, путь держишь? — поинтересовался Дорофей. — Ярославль-то с ополчением, кажись, в другой стороне, — хитро прищурился дед.

— В вотчину к князю Засекину направляюсь.

— И что ж за дело у тебя к боярину? — продолжал любопытствовать старик.

— Да свататься к его дочери надумал. Вон дядька Прохор Алексеевич сватом вызвался быть, а как Москву освободим, так и свадьбу сыграем, — ответил Евсей, и Прохор уже не первый раз отметил, насколько удачно отец княжича задумал сватовство. За всю дорогу ни разу ни у кого не вызвало вопросов подобное объяснение.

— Хорошее дело. Божеское, — одобрительно крякнул старик — А ну-ка, Марфа Потаповна, налей-ка нам по чарочке! Что бы у князя всё добром сладилось, — лукаво подмигнул Дорофей.

Бабка недовольно покосилась на супруга, но послушно вынесла кувшин с медовухой.

Выпив и закусив, дед вновь обратился к жене.

— Марфушенька, не слыхала? Девчонка ни у кого не терялась? Вон видишь, найдёныш какой у боярина.

Женщина, разглядывая Таяну, задумалась.

— С месяц назад у Ивашки Горбатого дочь в лесу заплутала. Да нашлась вскорости, — пожала Марфа плечами. — А больше не слыхивала. Правда, я уж с неделю по кумовьям не ходила, в аккурат завтра собиралась. Петровну проведать. Уж она-то все новости в округе знает.

— Ну что ж, завтра так завтра, — проговорил Евсей. — Только мы вот с утра в дорогу вновь собирались отправляться. Пусть найдёна у вас пару деньков побудет. А как вернёмся, так и решим, как её до родителей доставить.

— Так пусть поживёт, — добродушно хмыкнула старуха. — Всё равно дом пустой. Только давайте, гости дорогие, в баньку сначала, попариться. Я уж растопила.

Помывшись, Евсей с Прохором выпили кваску и отправились ночевать на сеновал, а в освободившуюся баню хозяйка повела Таяну.

— Ой, дитятко, до чего ж ты исхудала! — причитала Марфа, помогая девчонке расплести косичку. — Намаялась, видать, бедная… Ничего, скоро родичи отыщутся, откормят. Одежонку-то оставь. Сейчас постираю, к утру, глядишь, высохнет, а рубашку я тебе чистую приготовила. Вот, оденешь потом, — подала она свёрнутую рубаху.

Послушно раздевшись, Таяна осталась, в чём мать родила.

— А это чего у тебя? — вскинула брови женщина. — Оберег, что ль, какой? Не наш… не христианский… — разглядывая вещицу, насторожилась она.

Не понимая, что заинтересовало хозяйку, Таяна удивлённо взглянула на свою тощую грудь. Кроме крестика на её шее висела серебряная цепочка с закреплённой на ней круглой пластиной размером с ладошку. Одна сторона пластины оставалась плоской, а другая оказалась объёмным изображением Солнца и Луны. Луна отливала серебром, а лучи Солнца были явно золоченными. На стыке двух светил, поражая своей величиной, переливался большой синий камень. Девочка недоумённо взглянула на Марфу.

— Гляди-ка, камень по цвету прямо словно глазищи твои, — усмехнулась старуха. — Так что это? — снова спросила она.

Пытаясь вспомнить, откуда у неё оберег, девочка нахмурилась. В голове Таяны метались странные тёмные образы. Она старалась выхватить из мрака забвения хоть что-то внятное, и вдруг ей удалось вспомнить женские руки, одевающие на шею амулет. Девочка подняла на обеспокоенную старуху округлившиеся глаза:

— Мне его матушка дала. Сказала, это очень важно. И я его должна хранить. А отдать могу только суженому…, — проговорила Таяна и сосредоточенно нахмурилась. — А ещё говорила про какой-то ключ, который нужно спрятать.

Марфа озадачено посмотрела на девочку и, взяв в руки оберег, повертела в свете лучины.

— Вещица- то недешёвая… Видать родовая… — отметила она и задумалась. — Суженному, говоришь? А что за ключ?

— Не знаю… Не помню... Только ключа у меня нет, — захлопала глазищами Таяна и виновато добавила: — Потеряла наверное, не сберегла… А может, забыла, куда спрятала?

— Ну, если спрятала, поди, ещё отыщется, — успокоила Марфа. — А как матушку звать-величать?

Стараясь вспомнить имя матери, Таяна вновь нахмурила лобик. Девочке казалось, будто она блуждает в темноте. Впереди тянулся мрачный жуткий коридор, за стенами которого творилось что-то ужасное, а вдалеке сквозь щели в двери проступал спасительный свет, но как только она подступала к заветной цели, её голову буквально начинало стягивать огненным обручем. С каждым шагом виски и затылок давило всё сильнее, впиваясь в рассудок невыносимой болью и заставляя вернуться назад. Не в силах терпеть мученье, Таяна оступилась и устало взглянула на Марфу.

— Не помню, — покачала она головой.

Заметив, как бедняжка, побледнев, мелко задрожала, старуха забеспокоилась.

— Да ладно, ладно. Потом вспомнишь, — всплеснула бабка руками и повела гостью париться.

Раскрасневшаяся отмытая Таяна с чувством великого облегчения надела новую рубаху. Как приятно, оказывается, ощущать свежесть ткани и чистоту тела. Марфа, гребнем расчесав девочке волосы, проговорила:

— Ну вот, девонька, и родичей теперь можно встречать. Вон, какая лапушка получилась, — улыбнулась женщина и проводила гостью в горницу.

Переступив порог, хозяйка обратилась к деду.

— Слышь, старый, девчонка, похоже, и в самом деле не помнит ничего. И оберег у неё странный. Взгляни, может, ты знаешь, чего он означает?

— Что за оберег, девонька? — с любопытством прищурился Дорофей. Таяна подошла и вытащила из-за пазухи вещицу. Внимательно её оглядев, дед задумчиво запустил пальцы в бороду. — Не знаю. Не видывал я раньше такого. Украшение чудное и только. Может, родовое… По нему, глядишь, и родичи сыщутся? — предположил он, по-доброму взглянув на девочку. — Да ты иди, родная, отдыхай. Умаялась за день-то.

Молодуха уложила гостью спать на полати, и Таяна, наконец, оказавшись под крышей над головой, быстро уснула. Укладываясь на печь, Дорофей проговорил жене:

— Знаешь, Марфа, давай-ка завтра Пелагею позовём. Пусть девчонку посмотрит. Может, наговорит чего, и рассудок к горемыке вернётся.

— Ты ведьму эту хочешь в дом притащить? — зло зашипела старуха.

— Вот ведь как заговорила, — возмутился дед. — А когда она Антоху нашего на ноги поставила, не ведьма была? Что ж вы, бабы, за народ- то такой? Как быстро добро забываете! Когда сын чуть богу душу не отдал орала: «Помоги, Пелагеюшка!» да в ноги падала. А теперь ведьма!

— Так-то молитвы Ббожьи помогли, — запыхтела бабка.

— Ну да! Помогли бы твои молитвы без её трав, — фыркнул старик. — И нечего напраслину на бабу наговаривать, — строго зыркнул он. — Завтра сама сходишь и приведёшь.

Марфа вздохнула, но спорить не стала и, отвернувшись, вскоре уснула.

Задорный крик петухов заставил Таяну проснуться. Девочка потянулась, поднялась и, пошлёпав босыми ногами по дощатому полу, подошла к кадушке с водой. Испив водицы через распахнутую дверь, заметила во дворе своию развешанныеую вещичкиодежонку и, желая поскорее одеться, поспешила её снять. Сарафан до конца высохнуть не успел, но Таяна всё равно его натянула и, услышав размеренный стук топора, помчалась на звук. Надеясь встретить Евсея, девочка, сверкая глазами, выскочила из-за угла избы, но на дворе колол дрова дед Дорофей.

— Деда, а княжич где? — огляделась Таяна.

— Так ушли они. Наверное, с час уж как будет, — сообщил хозяин и, заметив потускневшие глаза девчушки, принялся успокаивать: — Да не горюй ты. Княжич обещал вернуться вскоре и отвезти тебя к родичам, как только выясним, чья ты. А пока ступай в избу, подсобишь там бабам по хозяйству.

Тяжело вздохнув, Таяна вернулась в дом. Увидев девочку, Марфа показала на стол:

— Вон поешь молочка с хлебушком. Тебе оставили. Не стали утром будить, уж больно сладко спала, — улыбнулась старуха.

Перекусив, Таяна взялась помогать детишкам укладывать в поленницу дрова.

— Говорят, ты умом тронулась, не помнишь ничего? — не удержавшись, спросил мальчишка и, с опаской покосившись, прошептал: — А ещё у тебя амулет ведьмовской.

— Да что ты, Егорка, болтаешь? — осадила его девочка и дала брату подзатыльник. — Не слушай его, Таяна, вечно сморозит, что попало, — нахмурилась сестра.

— Чего ты, Настёна… — обижено потёр затылок мальчишка. — Я вчера слышал, о чёем дед Дорофей с бабой Марфой говорили.

Настёна снова сердито взглянула на брата:

— Так ты ещё и подслушиваешь, о чём старшие говорят? Вот я батюшке пожалуюсь, когда вернётся.

— Так я случайно, — надул губы Егорка, а Настёна, сочувственно взглянув на гостью, спросила:

— Ты и впрямь не помнишь отца с матерью?

— Не помню, — печально вздохнула Таяна. — Вообще ничего не помню.

— А что за амулет у тебя? Покажешь? — загорелись глазёнки девчонки.

Таяна пожала плечами и вытащила из-за пазухи оберег.

— Ух, ты, красивый какой! — восхитилась Настёна.

— Точно колдовской! — восторженно выдохнул Егорка.

— Эй, бездельники! Хватит болтать, а ну тащите дрова! Смотрите, я уже весь двор завалил! — воскликнул дед, и дети принялись за работу.

Перетаскав дрова, ребятня помчалась в избу обедать, и только семейство закончило трапезу, как на пороге появилась женщина в тёмном одеянии.

— А вот и Пелагеюшка пожаловала, — залебезила Марфа. — Проходи, милая, откушай с нами.

— Спасибо, хозяюшка, за приглашение, да сыта я, — ответила знахарка.

— А ну, баловни, подите-ка на улицу, погуляйте! — приказала Марфа. Ребятня поднялась и направилась к дверям. — Таяна, останься, дитятко… — остановила девочку старуха, и та послушно опустилась на лавку. — Посмотри, Пелагея, девоньку, может, знаешь, чья она? Не помнит никого, даже отца с матерью позабыла. Может, порчу кто на девку напустил?

Женщина внимательно взглянула на Таяну, и девочка, боясь встретиться со странной гостьей взглядом, только растеряно захлопала ресницами. На фоне чёрного мрачного платка лицо знахарки выглядело неестественно бледным и строгим, и Таяне казалось, что и её глаза должны быть тоже чёрными и злыми. Женщина вправду напоминала колдунью, и девочке сделалось боязно. Пелагея подошла, осмотрела голову Таяны, осторожно коснулась уже зажившей ссадины выше виска. Пальцы ведуньи оказались на удивление тёплыми и мягкими:

— Встань-ка, милая, — попросила она. Таяна поднялась, женщина ощупала её руки, помяла живот, заглянула в рот. — Да нет на ней никакой порчи, — фыркнула Пелагея. — Рана вот небольшая на голове, но, думаю, не из-за неё девчонка памяти лишилась, — проговорила знахарка и, обхватив ладонями лицо Таяны, заглянула в глаза. Встретившись с колдуньей взглядом, девочка неожиданно перестала бояться. Глаза женщины на самом деле оказались добрыми и печальными, а главное, они были никакими не чёрными, а каре-зелёными. Пелагея некоторое время, будто пытаясь проникнуть в душу, вглядывалась в глаза Таяны, а затем опустила руки и вздохнула. — Прошлого боится она… Так сильно боится, что думать об этом не хочет.

— Так чего ж боится? Кто ж так напугал девчонку? — засуетилась Марфа.

— Вот этого не знаю, — пожала плечами Пелагея.

— Может, травками её какими попоить, глядишь, успокоится и вспомнит? — спросил Дорофей.

— Душу травками не вылечишь, — вздохнула знахарка.

— А может, скажешь, чья она? — поинтересовалась Марфа.

— Что я, провидица какая? — повела плечом Пелагея. — Могу только сказать, не крестьянская дочь точно.

— Это мы и сами поняли. У неё оберег от матери остался, дюже богатый, — сообщила бабка. — Покажи, Таянушка, — попросила она, и девочка вновь достала вещицу.

Пелагея с интересом рассматривала амулет:

— Древняя вещь, — поджав губы, хмыкнула она. — И странная… Обычно бывают или «солнечные» обереги, или «луннницы», а здесь они объединены. Наверняка по наследству передавалась вещица… И не один век.

— Ага, — закивала Марфа. — Девчонка говорит, будто матушка велела беречь его и только суженному разрешила отдать. А ещё про какой-то ключ сказывала. Только ключа у неё не было.

— Суженному… — задумалась знахарка. — Ключ? Может, мать говорила, подразумевая ключ к сердцу? — предположила Пелагея. -— Наверняка, в словах смысл потаённый заложен был, а дитё всё буквально поняла. А может, баба просто ключницей у кого-то служила, а в голове у девчонки всё перемешалось, вот и помнит про ключи.

Дед с бабкой переглянулись:

— И то верно, — воскликнула Марфа. — Тогда сходится всё. И девка эта не простая холопка, а дочь ключницы на боярском дворе.

— А во всей округе кроме князя Засекина других бояр нет, — поддержал Дорофей. — Точно! У ключницы Варвары, слышал, дочка имеется такого же возраста. Как звать, правда, не помню. Марфа, ты не знаешь?

Женщина пожала плечами:

— Да мне особого интереса не было. На крестины меня не приглашали, — обижено поджала она губы. — Вот к куме в соседнюю деревню наведаюсь, там и выведаю. У Петровны сестра в домашних холопках у князя живёт. Всех знает.

— Эх, зря княжич девчонку с собой не взял. К обеду, глядишь, уже бы и дома была, — посетовал старик.

Дверь вновь отворилась, и в дом ввалилась дородная баба.

— А вот и Петровна! Легка на помине, — хихикнул старик.

Даже не поздоровавшись, гостья с порога бросилась к кадушке с водой и, подхватив ковш, принялась жадно пить. Напившись, женщина осела на лавку и, приложив пухлую ладонь к огромной груди, еле отдышавшись, промолвила:

— Ох, умаялась я, пока до вас добралась. Жарища-то какая стоит.

— Слушай, Петровна, а как дочку у ключницы Засекиных кличут? Не Таяной? — спросила Марфа.

Баба вытаращила глаза:

— Ну, Таяной, — выдохнула она и неожиданно заревела. — Да какая теперь разница… Нет больше никого. Ни князя, ни ключницы, ни сестрицы моей!

— Как нет?! — хором воскликнули дед с бабкой.

— А вот та-а-ак! — завыла в голос женщина.