Тайна рубиновой колыбели

«Моя дорогая, умоляю, скажи мне прямо, что ты думаешь».

Генрих VIII

Сентябрь, 1513 г.

Полночь. Преддверие дня памяти Святого Михаила.

Сентябрь никогда не жаловал тёплой погодой. Седовласый настоятель церкви, отец Фабиос, ведя службу, кутался в грубую волчью шкуру, наброшенную поверх рясы. Единственным островком тепла была маленькая жаровня в сакристии, возле которой растирали онемевшие пальцы бедняки. Там же раздавали похлёбку и угощали подслащённым кусочком белого хлеба. Запах тлеющего угля смешивался с вечным запахом сырости, исходившим от протекающих сводов. С потолка падали тяжёлые капли, оставляя тёмные следы на каменных плитах.

Отцу Фабиосу донесли о прибытии болящей королевы и, как бы он ни противился решению государя, сколько бы доводов ни приводил о том, что церковь непригодна для ночлега, ему пришлось покориться и дать согласие. Свободная келья в северном крыле была не самой тёплой и устроенной. Крыша протекала, стены страдали от тяжкого бремени. Надежды о том, что церковь после венчания Генриха VIII восстановят, обернулись пылью. И дело было не в том, что король отвернулся от веры (что заведомо считалось ложью), а в желании Фрая Диего Фернандеса, главного советника и исповедника Екатерины Арагонской, посещать эти стены и неустанно молиться о благополучии своей подопечной.

Генрих устал от пререканий с супругой, которая стала чаще спорить и защищать в разговоре монаха из испанских земель. Ему вообще стало казаться, что тот намеренно настраивал её против государя и использовал имя Господа для низменных целей. Оттого он и отозвал средства, выделенные для Гринвичского прихода, и запретил жене использовать свои сбережения. Теперь же Генрих был занят французской кампанией, и его меньше волновало состояние Катерины, чем положение Англии на международной арене.

Схватки у королевы начались ещё днём. С утра она мучилась от недомоганий и изжоги, просила лимонной воды и страдала от головокружений. Когда же её тело испустило воды, придворные няньки и акушерки позвали на помощь лекаря. Долгое время у королевы не получалось зачать ребёнка. Два года назад она уже потеряла малыша. Ему посчастливилось прожить месяц, и маленький Генрих, названный в честь отца, скончался. А ещё раньше у Катерины случился выкидыш. С тех пор она ни дня не провела без молитв о скором материнстве. Даже супруг, охладевший ввиду сих обстоятельств, не переставал верить в то, что когда-то у него всё же родится сын, здоровый и крепкий.

Всё ещё была полночь. И всё тот же конец сентября подбирался к холодной Англии. Это была безлунная ночь. Не было ни звёзд, ни тумана. Лил дождь. Капля за каплей просачивались сквозь каменные стены церкви, и кто-то прижимал тряпку, чтобы собрать влагу. Затем её надобно было выжать, чтобы напоить страдалицу. Шёпот разносился эхом по небольшой келье старой церкви Святого Алфегия. От неё до дворца было меньше мили, и стоило бы пригласить лекаря, но королева не давала на то согласия. Её выхаживали монахини, тая надежду на лучшее. И сим лучшим именовалось скорейшее испускание духа. Всевышний мог бы спасти бедняжку, но отчего-то ей становилось только хуже.  

— Мы сведём её в могилу. — Сухо произнесла матушка Стелла. Старушка еле держалась на ногах, опираясь на витиеватую клюку. — Господь не простит нам этот грех.

— Я привёз сию практику из Испании, она основывается на арабских методах врачевания. Дождевая вода, просочившаяся через старые камни, вбирает в себя силу земли и обладает особыми успокаивающими свойствами. — Спокойно ответил ей человек, не отходивший долгие часы от кровати королевы. Она словно готовилась испустить последний вздох, рукой цепляясь за подол чужого платья. Никто не понимал методы Диего. Его считали фанатиком, еретиком, но его близкое к королеве положение не давало никому сообщать о своих доводах вслух.

— Диего… — Её губы разомкнулись, чтобы с трудом, едва слышно промолвить имя своего поверенного. — Мой сын…

Говорить о том, что часом ранее из кельи вынесли мёртвого младенца, Диего не стал. Не посмел бы. Совесть не позволила, а сердце сжалось. Он не мог приложить руку к гибели королевы. Она стонала от боли, корчилась, когда судорога вновь сковывала всё тело. Это по его вине Катерина оказалась в стенах церкви Святого Алфегия, где монашки, не ожидавшие сего визита, теперь отчаянно молились, перебирая морщинистыми пальцами крупные чётки.

— Бог оказался милостив к нему, Каталина. — Диего тяжело вздохнул, возлагая похолодевшую ладонь на голову королевы. Сколько ещё он собирался поить её водой? Женщина была изнурена и истощена, она не могла двигаться и перестать изливаться кровью. Король казнит его, непременно казнит, если Катерина не доживёт до утра. Смерть наследника он ещё мог стерпеть, потому что привык, как бы то цинично ни звучало, но гибель законной супруги…

— Позвольте вызвать лекаря из дворца. — Молоденькая монахиня сложила руки в молитве и заглянула в тёмно-зелёные глаза Фернандеса. Он пробыл подле Катерины более семи лет, являясь её самым доверенным лицом, и сейчас, когда пришла пора действовать решительно во имя её спасения, Диего медлил. Хотелось бы ему не выдавать своего волнения, но правая рука дрожала. Не выходило собраться с мыслями, и он надеялся на чудо. Впрочем, как и все в эту ночь.

После того, как Катерина повела в бой английскую артиллерию против восставших шотландцев, риск потери ребёнка стал необычайно высоким. Будучи на шестом месяце беременности, королева не страшилась опасности — она назначила опытного военачальника Томаса Говарда, графа Суррея, командующим армией на севере, и поручила сэру Томасу Ловеллу собрать второй, резервный корпус в Мидлендсе, чтобы в случае необходимости поддержать основные силы. Именно этот корпус Катерина решила возглавить лично.

О недавних событиях напоминал аромат крови и пороха, всё так же витавший в воздухе. И казалось, Катерине не переставали мерещиться образы её соплеменников, бросившихся в огонь битвы при Флоддене. Она зажмурилась, издав вопль, полный боли. Холодный пот выступил на лбу.

Сознание путалось. Память подкидывала всё новые и новые ужасные сцены. Вот артиллерийская канонада, которую королева так старательно снабжала, смолкла, уступив место иному гулу — хриплой ругани, звону железа о железо, топоту тысяч ног в грязи и душераздирающим крикам. Атака шотландцев, спровоцированная её орудиями, захлебнулась в утомительной бойне. Длинные пики, символ рыцарской гордости, беспомощно цеплялись за мокрые плащи и скользили по наклонным щитам, а воины, облачённые в тяжёлые латы, падали в глинистую жижу и захлёбывались в ней, не в силах подняться. Битва распалась на тысячи отчаянных схваток, где гибли не просто бравые солдаты — в тот день гибли отцы, сыновья, братья.

И Катерина, погибающая сейчас от тягот родов, как и тогда, видела отчётливо перед собой безмолвное болото, усеянное грудами измученных тел. Стоны раненых сливались с плачем мародёров. Она хотела закрыть уши, но бессилие вынуждало её быть покорной. Гордость Шотландии — её король, архиепископы, графы — истлевала в общей могиле.

Вдруг тишину разрезал истошный детский плач, и Катерина распахнула глаза. Как это? Откуда? Диего держал на руках младенца, закутанного в расшитую золотом красную парчу. Наследник. Её маленький сын. Боль оставила её, и она, невзирая на слабость и сладкую дремоту, протянула к нему руки.

— Дай мне его… Mi vida, mi amor… — Королева плакала, и горячие слёзы, растекаясь по щекам, падали ей на грудь. Стоило ребёнку оказаться в её объятиях, как раны чудесным образом стали затягиваться и исчезать, словно они никогда не терзали бархатную кожу, словно по ней никогда не струилась кровь.

— Мы нашли его на пороге церкви. Вероятно, какая-то душа, разрывающаяся между грехом и милосердием, подбросила его ночью, надеясь, что святое место даст дитяти приют. — Настоятельница перекрестилась. Нянечки окружили королеву, помогая той управиться с ребёнком. Но он к тому моменту уже спал. Его личико было необычайно спокойным и бледным, словно выточенным из воска. Тонкие веки с синими прожилками были закрыты, а на крошечной шее лежала золотая цепь с неким ключом, поблёскивающем в полумраке.

Диего смотрел на всё задумчиво. Нет, не мать оставила его. Ни одна женщина, даже в безумии или отчаянии, не смогла бы создать подобное. Ларец, в котором нашли мальчика, был вырезан из цельного куска кроваво-красного камня — рубина или граната столь тёмного оттенка, что он казался чёрным, пока на него не падал свет. Тогда он оживал, загораясь изнутри сотнями багровых искр, будто в нём тлели угли ада. Запах, исходивший от него, был чужд церковному приходу — он был сладким, напоминающим тыквенный пирог или шоколад. Сам ларец был холодным и тяжёлым. Простолюдинка не могла бы позволить себе такую роскошь.

— Никто не должен узнать о том, что Её Величество потеряла ребёнка. Он жив и находится в добром здравии. — Распорядился Диего, не сводя глаз с Катерины, прижимающей к груди младенца. Она была счастлива и, по всей видимости, недуг наконец отступил. Чудо, поистине чудо, ведь эта женщина уже переступила порог бытия и готовилась к смерти.

— Кто-то прислал нам святыню. Или предзнаменование. Или, Боже упаси, долг, который нам придётся оплатить. — Послышался голос молоденькой монахини. Её тонкие губы дрожали, а большие серые глаза налились слезами. — Откуда нам знать, что до нас снизошло — Божья милость и Антихрист?

Матушка Стелла, не побоявшись кары Всевышнего, ударила её по лицу, и монахиня вжалась во влажную стену, прижимая ладонь к горящей щеке. Кожу словно терзало несколько десятков игл. Диего нахмурился — не начал ли этот младенец сводить их с ума?

— Сестра Агата, как не стыдно говорить о таком в доме Божьем? — Матушка Стелла говорила чётко, тряся подбородком. Она не боялась, но кое-что в её душе всё-таки закралось, тёмное, непреодолимое. — Может, это дитя знатной дамы? Из герцогского дома? И ларец — фамильная реликвия. Диего, скажи нам, что ты думаешь?

Он отозвался не сразу, заворожённый тем, как губы младенца сладко припали к груди Катерины. Она кормила его, поглаживая голову с тонкими тёмными волосами. Если мальчик окажется не похожим на мать или отца, то о подмене станет известно в одночасье.

— Знатные прячут грехи в дальних поместьях, а не выставляют у церковных дверей на всеобщее обозрение в ящике, с которого полк содержать можно. — Заговорила сестра Доркас, кутаясь в шаль из овечьей шерсти. Она вышла с тазом воды, которую долго грела у очага в сакристии. — Сестра Агата может быть вполне права. Нам неизвестно, откуда этот ребёнок.

Матушка Стелла только бросила в её сторону строгий взгляд. Сестра Агата поцеловала крест, висевший на шее.

— А где ларец? Хочу взглянуть. — Диего потёр переносицу. Ему жутко хотелось спать. Он прекрасно понимал, что не арабские практики спасли королеву. Что-то иное, необузданное оказалось для неё лекарством. На ней в самом деле не осталось ни царапины, ни разрыва. И сама женщина выглядела бодрее и веселее.

— Так на пороге и оставили. Мы скорее ребёнка в тепло заносить. — Сестра Доркас поставила таз на пол. Надобно было согреть малыша и предупредить гибель. — На ларце-то не наши узоры. Похожи на те, что у старьевщика Авраама в книжках, того, что с востока… Иудейские письмена, что ли.

Фернандес рвано выдохнул. Что они вообще могли знать об этом ребёнке? О ларце, в котором он был найден? Не дьявольское наваждение ли это для скорбящей души? Не сносить Диего головы, если с королевой что-то случится. Он сам поспешил на улицу, оставив Катерину на попечительство матушки Стеллы. Мигрень не оставляла шансов. Мужчина спустился по обветшалой лестнице, миновал длинный проход и вышел к тяжёлым дверям. Ему понадобилось навалиться на них всем телом, чтобы одна из них отворилась.

Дождь не переставал орошать землю. Он стегал её так, будто наказывал за скудный урожай. За это лето мало что взошло на полях, и народ беспокоился о своём положении. Осень пройдёт быстро, за ней последует зима, безжалостная и суровая. И самое страшное было даже не это. В привилегированных кругах затевались разговоры о свержении Генриха. Король стремился к усилению своей власти, ограничив влияние традиционных элит, и проводил реформы, которые ограничивали влияние аристократии и церковных иерархов. В народе поговаривали, что совсем скоро разразится гражданская война. Все готовились к худшему.

Диего вышел на порог. Каменные плиты, залитые дождём, начинали понемногу расходиться по разным сторонам. Наступать на них было страшно. Ещё днём здесь было знойно. Распускались первые осенние цветы, высаженные монахинями на территории клуатра, собирались готовить яблочное варенье. Никто не мог подумать, что уже ближе к вечеру разразится такой ужасный ливень.

Ларца нигде не было. Диего нарочно обошёл приход, прошёлся по ступеням. Вероятно, кто-то из бедняков в эту ночь здорово обогатился, когда стащил рубиновый ларец прямо из-под носа монашек.

— Боже, я надеюсь, Ты знаешь, что делаешь… — Промолвил Диего и вернулся в келью.

К тому моменту Катерина и её малыш спали, прижавшись друг к другу. Им принесли несколько перин, поверх положили овечьи шкурки, в ногах у королевы лежал небольшой плед, связанный вручную, — подарок от одной из её служанок. Их оставили до утра, решив, что на рассвете пригонят карету вместе с лекарем. Нужно было осмотреть мальчика и убедиться, что он был в самом деле здоров.

До того, как солнце коснулось влажной земли и яркими лучами засверкало в лужах, Катерина проснулась. Ледяная сырость от каменного пола поднималась сквозь все слои соломы и ткани, и её плечи, не прикрытые одеялом, занемели. Она открыла глаза в полной тьме, не сразу понимая, где она и что за тяжесть лежит у неё на руке. Потом память вернулась, и сердце сжалось от боли — привычной, ноющей по своей потере, и новой, острой тревоги за это дитя.

— Мой принц. — Слабо позвала его Катерина, но мальчик не проснулся. Она испуганно стала тормошить его. Боже, только не это, не дай испытать этот кошмар вновь! Пальцы встретили кожу холодную, как мрамор, и неподвижную. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни облачка пара в морозном воздухе. — Мой милый, что с тобой?

Она приложилась губами ко лбу младенца — холод. Прижала ухо к груди — тишина. Отчаяние сменилось слепой, яростной решимостью. Катерина откинула шкуры, начала растирать крошечные ручки, дышала ребёнку в рот, повторяя те скудные приёмы, которые когда-то видела у повитух. Слёзы текли по её лицу и падали на его неподвижные веки.

— Нет, пожалуйста, прошу Тебя, Всевышний… — Королева сорвала с его шейки цепь, и ключ с рубином упал на пол, ударившись о камни.

В тот же миг под её ладонью грудная клетка младенца вздрогнула, затрепетала и совершила глубокий, шумный, живой вдох. Малыш пошевелился во сне, уткнувшись личиком в складки её дорожного платья. Его дыхание было на удивление ровным и тихим. Он только тихонечко закряхтел, как обычно это делали все дети. Стыд и облегчение накатили одновременно. О ключе она даже и не вспомнила.

Катерина заулыбалась. Счастье пульсировало отныне в её теле, танцевало в сердце. Мама. Она была мамой. Она была привязана этим пережитым ужасом, этой минутой абсолютной тьмы, когда она думала, что потеряла и этого сыночка тоже. Но Катерина успела поймать его на краю бездны и не дала упасть. А ведь он сделал это гораздо раньше, когда его только-только положили ей на вздымавшуюся от боли грудь.

Прошла с той ночи неделя. Утро выдалось жарким, солнечным. Генрих возвратился в свою основную резиденцию — Плацентию. Это был не просто дворец, а тщательно спроектированный мир для наслаждений, празднеств и отдыха от суеты Лондона, к которому удобнее всего было добираться по воде. Его краснокирпичный фасад, созданный по воле отца короля, Генриха VII, гордо высился на южном берегу Темзы, растянувшись вдоль реки. Со стороны реки к дворцу вела оживлённая пристань, а за комплексом зданий, защищённых высокой стеной, простирались тенистые королевские парки, разбитые для охоты и прогулок.

Внутри дворец представлял собой лабиринт роскошных покоев. В его архитектуре угадывалось влияние континентальной моды, особенно бургундской, что проявлялось в высоких башнях и особом устройстве королевских апартаментов. Центром светской жизни, конечно, был великолепный банкетный зал, а рядом располагались построенные Генрихом VIII конюшни, кузницы, арсеналы и огромный тилт-ярд для рыцарских турниров и тренировок в искусстве джигитовки. С северной стороны, у самой воды, возвышалась пятиэтажная башня-донжон, откуда открывался величественный вид на речной путь.

Когда Генрих, ещё пахнущий дымом походных костров и дорожной пылью, вошёл в свои покои, его ждало неожиданное зрелище. Вопреки обычаю, Катерина не вышла встречать его в парадных залах. Она ждала в своих личных, полумрачных апартаментах, куда из-за высоких окон, затянутых слюдой, проникал лишь тусклый осенний свет. Воздух здесь был тяжёл и неподвижен, пропах травами, ладаном и кисловатым молочным духом детской. И она держала на руках свёрток, завёрнутый в тончайшие, но не по-королевски скромные пелёнки.

— Генрих… — Её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дворца за дверью. — Он родился, пока ты брал Турне. Слишком скоро. Так скоро, что мы не смели послать весть, боясь сглазить его хрупкую жизнь.

Король замер. Взгляд его скользнул с лица жены, исполненного немой мольбы и непоколебимой решимости, на крошечное личико младенца. Он приметил пухлую розовую плоть здорового наследника. Этот ребёнок выглядел крепким, только его дыхание было мелким и частым, как у недавно вылупившегося птенца. Но он был жив. И в глазах Катерины горел материнский восторг. Она передавала своему королю сына так, словно предъявляла факт победы, выстраданный в его отсутствие, и свою непререкаемую волю, эту жизнь сохранившую.

— Этот ребёнок не будет таиться в полумраке, как монастырский послушник. Он будет явлен. Завтра утром. — Генрих взял на руки мальчика, боясь сделать ему больно, вместе с ним он подошёл к окну.

Триумф после Флоддена уже требовал грандиозного празднества, победа над Францией подтверждала превосходство Англии. Теперь же пир получал новое, сокровенное значение — представление наследника. Генрих ощущал себя властелином мира.

— Хочу, чтобы его нарисовали. — Проронила Екатерина, вставая наконец с постели. — Мы так давно мечтали о нём…

— Я приглашу лучшего писца. — Генрих покачивал сына, никак им не налюбуясь. Катерина прильнула к нему, уложила голову на могучее плечо. — Благодарю тебя, любовь моя.

Лгал ли он ей? Может быть. При дворе роились слухи о нескольких фаворитках короля. И Катерине оставалось только терпеть эти унижения, не говоря ни слова.

Уже через час дворец Плацентия, только что встретивший короля осенней сонливостью, забился в лихорадке приготовлений. Распоряжения сыпались одно за другим. Гонцы понеслись в Лондон, чтобы собрать ближайших лордов, епископов и послов. Кладовые и винные погреба вскрывались, чтобы достать вяленую дичь, павлинов, сладости и бочки с элем и гасконским вином. Повара и пекари начали суматошную работу, а слуги — мыть полы Большого Зала, чистить гобелены и расставлять вдоль стен длинные дубовые столы и скамьи.

Диего был в церкви, когда пришло известие о том, что король дал согласие на восстановления святилища, где его жене и сыну был дан кров.

— Будут присланы рабочие. Залатают крышу, подделают стены, поправят фасад и восстановят печи. — Отец Фабиос высился над прихожанами и кивал, вычитывая ту или иную строчку из послания. Он и сам, наверное, не верил в написанное, передавал бумагу матушке Стелле. Она охала, щурилась и читала то же самое.

Фернандес в то время сидел у окна и чистил кадило, снимая с него прилипший воск. Он всё думал о ключе, найденном в келье. Катерина забирать его напрочь отказалась. Она боялась, что кто-то из приближённых к королю мог узнать его и посеять слухи о незаконном рождении её маленького сына. О его судьбе она пеклась больше прежнего.

— Диего… — Кто-то дотронулся до его плеча, и мужчина вздрогнул, тотчас же спрыгивая с подоконника. — Диего…

Голос не принадлежал ни мужчине, ни женщине. Он, человек просвещённый и образованный, он, мужчина взрослый (а ведь на тот момент Диего минуло двадцать пять лет), вдруг стал страшиться собственной тени, которая отчего-то двигалась совсем иначе.

— Кто ты? — Произнёс он почти одними губами, чтобы не привлекать внимание отца Фабиоса.

— Тьма… — Мурашки заскользили вдоль позвоночника. Случилось! Нечистый пожаловал в храм Божий!

— Изыди! — Прошипел Диего сквозь зубы. Арабские врачи, у которых он учился при дворе испанской фамилии, поговаривали, что кроме бесов и чертей существовали и такие злые духи, что могли ступать на священную землю. И защититься от них было возможно только с помощью зачарованного амулета. Диего нащупал в кармане тот самый ключ. Он сделался горячим, словно налился чужой кровью.

— Как невежливо. — Его тень двинулась вправо и разделилась на две части. Та другая, чуждая ему, вскоре нырнула в угол прихода, где почти не было света. И уже оттуда потянулась аккуратная женская рука, пальчиком поманившая его к себе.

Его ноги двинулись сами по себе. Как бы он ни сопротивлялся, они шли вперёд, наперекор здравому смыслу. Диего даже пробовал молиться, но слова путались, буквы проскакивали, он сбивался с ритма, забывал нужные фразы.

— Один разговор, не более того. — Черноволосая красавица скрывалась в полумраке, одетая в просторную тунику. На голове у неё был бледно-голубой платок. От её фигуры исходило тусклое свечение, и Диего одёрнул себя, когда понял, что залюбовался её красотой. — Кому был отдан ребёнок?

Внутри похолодело. Неужели кто-то из монашек проболтался? То, что сотворил советник королевы, не имело оправданий. Он пошёл на преступление ради Катерины, но даже она ввиду обстоятельств не смогла бы оценить его добрых помыслов и намерений.

— О чём Вы? Я не слыхивал ни о каких детях. Двери церкви Святого Алфегия открыты для всех нуждающихся, но это не приют. — Диего нахмурился. Тьма насупилась тоже. У неё было не так много времени, а этот мужчина смел ещё препираться.

— Слушай, друг мой, я своими глазами видела, как здешние монашки взяли дитя из рубиновой шкатулки. И если ты намеренно мне лжёшь, значит, ты что-то скрываешь. — Тьма рыкнула на него, во тьме блеснули самые настоящие острые клыки. Она была готова наброситься на этого человека и снять с него плоть.

— Что ты такое вообще? — Он вжался в стену и побледнел. Тьма сделала глубокий вдох, провела рукой по золотым кудрям Диего и плавно опустила ладонь на его плечо.

— Посланница Господа. — Тьма шумно выдохнула. — Я ангел-хранитель этого малыша. И мне важно знать, куда ты его дел. Ты понятия не имеешь, кому он принадлежит на самом деле. И то, что он оказался здесь, это великий дар. — Каждое слово ей давалось с трудом. Что она скажет теперь Кристине? Как сообщит ей, что у неё есть ребёнок?..

После раскола времени, после того, как Тьма бежала из Триединства, мир во многом изменился. Появились параллельные измерения, неизведанные вселенные. Повествование, раньше охватывающее разом всё человечество, его прошлое, настоящее и будущее, получило новый виток. Тьма и Солнце, соединившись в сладострастии спустя множество веков, породили мост между миром мёртвых и миром живых, и Луна засияла вновь, получив имя Ярэах.

Кристина не могла знать о том, что после ночи, проведённой с любимым, она стала матерью. Но там, за призмой веков, за осознанием их быстротечности, на свет явился младенец, которого она спрятала от незнания здесь, в XVI веке, оставив шкатулку на пороге церкви Святого Алфегия. Когда-нибудь Тьма наберётся смелости и во всём сознается — как заставила невинное дитя принять в себя силы Смерти, как передала его в руки монахинь, как не уследила за тем, что он оказался при дворе Генриха      VIII. Настанет день, и Тьма покается, чего не делала несколько тысячелетий.

— Королева родила этой ночью ребёнка. Это всё, что мне известно. — Спокойно ответил Диего, и Тьма усмехнулась.

Всё с этим мужчиной было ясно. Его преданность Короне подпитывалась не только желанием служить. Он любил Катерину как женщину, как ту, что он мечтал защитить. Но разве возможно покорить воительницу, подарившую мужу окровавленную рубашку своего врага? Именно по этой причине Тьма когда-то бежала. Необузданная, непокорённая, её не предали, но её и не приняли.

Впрочем, ей пора была возвращаться к хозяйке. Впереди было слишком много испытаний. Но сейчас Тьма размышляла совсем о другом. Покинув старую церквушку и выйдя на улицу, она обратила взгляд к небу. Эти люди ничего не знали о создании мира, они и не подозревали, что когда-то он может оказаться под угрозой. И что самое страшное — эта разрушительная сила уже подкрадывалась, гналась за самой Тьмой, боявшейся подчинения. Ей ещё придётся сюда вернуться, потому что Истина, та часть времени, что всегда проповедовала добро, требовала единства. И как бы Тьма от неё ни бежала, она лишь догоняла саму себя в тщетных попытках стать независимой.

За всем стоял баланс. Такое неоднозначное, любопытное слово. Потеряв что-то, мы обретали. Получая, мы теряли это снова. Из начала в конец. Из конца в начало. Человек рождался — человек умирал. Жизнь вспыхивала, и смерть её гасила ледяным дуновением. Такова была природа всего того, что когда-то, очень и очень давно, было создано. Пройдёт время. И оно тоже исчезнет. Ибо это правило, это аксиома; ей подчиняются все — от мало до велика — кто познал и радость, и печаль, и болезнь, и выздоровление. И нельзя здесь ни плакать, ни смеяться. Истина проходит через нас красной нитью, соединяя с другими, кто тоже познал её.

Есть в расставаниях нечто этакое, отчего потом не хочется жить. Рушится всё представление о мире в целом, стираются с лица Земли города. Но не потому, что перестаёт существовать их материальная, осязаемая оболочка. Это ты перестаёшь этого замечать. Физическая составляющая всего ныне существующего — ничто, вместе с ним ты — многое. Страшно первое время, когда ты ищешь упрямо опору, потом ты обретаешь крылья и взлетаешь. Ты паришь и видишь, что за всем разрушенным и обёрнутым в пепел есть ещё нетронутый оазис. Райский уголок со своим святым источником. Ты, страдая от жажды, черпаешь воды, чтобы напиться. И вода такая сладкая-сладкая. Как яд.

Рассказать вам сказку? Увы, с детства меня приучили говорить только правду. И вот, внимайте: Николай действительно меня не помнил. Мы провели вместе вечер, гуляя по центру Москвы, словно знали друг друга вечность. Но он не понял, что это в самом деле было так. Я уехала домой на такси. Николай заказал его для меня, спросил номер телефона, а я, глядя себе под ноги, угрюмо покачала головой.

— Всё было замечательно. — Подвела итог я, выдыхая ртом. — И, если это судьба, мы встретимся ещё много, много раз.

Я не дала ему возможности мне ответить — нырнула в подъехавший автомобиль. И когда Николай попробовал перехватить дверь, чтобы она не успела захлопнуться, я подвинулась к противоположному окну и попросила водителя ехать быстрее.

Из разговора я узнала, что он отучился на историческом факультете, что даёт частные уроки школьникам и студентам, что устраивает экскурсии по Москве. Ему 29, столько же, сколько и было в 1825 году, когда я вновь оставила его.

Великое Время не давала нам покоя. Николай никак не мог оказаться в двадцать первом веке без его вмешательства. Нам просто нельзя было быть вместе — стоило нам оказаться ближе, как тут же начинали происходить ужасные вещи. Пробуждалось Великое Время, а во мне бушевала Тьма, стремясь навстречу к тому свету, что исходил из души Николая.

Летние каникулы только-только начинались, а я совершенно не понимала, чем себя занять. Отец планировал отпуск — уже купил билеты на самолёт для семьи, оставил все дела, подготовил отчёты по прошедшему семестру, отправил двоечников на пересдачу в сентябре и теперь занимался составлением списка всего необходимого.

Только вот я никуда ехать не собиралась. Мне хватило приключений, наверное, на всю данную мне вновь жизнь, и всё, чего мне хотелось теперь, это просто остаться в стороне от каких-либо поездок и перелётов. Никаким уговорам я не поддавалась. На меня даже пробовали обижаться, говоря, что я поступаю эгоистично, отдав предпочтение московскому зною, а не пламенному пляжу в Болгарии на берегу Чёрного моря. Курорт Албена звучал в разговоре чаще, чем вопрос «как дела?». 

Когда я зашла домой, мама сидела с отцом за столом, мешала ложкой тесто и причитала:

— Вечно твои друзья собираются к нам так не вовремя. Неужели это не могло подождать, пока мы не вернёмся с отпуска?

Мама даже не посмотрела на меня, когда я перешагнула порог кухни. Она заправила прядь чёрных волос за ухо, поправив заодно растрепавшийся высокий пучок. Я поражалась её умению выглядеть сногсшибательно, даже когда на ней был цветастый домашний халат.

— Есть такие срочные дела, которые нельзя отложить, поэтому они и называются «срочные». — Отец снял с носа очки в тонкой серебряной оправе и поднял голову. В его глазах читалось недоумение. Я развела руками, зная наверняка, что он хочет спросить.

— Пятёрка. — Похвалилась я, улыбнувшись. — Исторический брэндинг и отечественное наследие, напоминаю.

— Молодец! — Мама расплылась в улыбке и оставила тесто в покое. Через мгновение она уже заключила меня в крепкие объятия и нежно чмокнула в висок. — А твой отец сошёл с ума. Он ужин в честь тебя променял на какого-то дружка из научного центра.

— Во-первых, я тебя поздравляю с успешно закрытой сессией. Во-вторых, твоя мать уже вся в поездке и не даёт мне спокойно решить все рабочие моменты, прежде чем мы сядем в самолёт. — Отец покрутил головой, разминая шею. Мама убрала со стола пепельницу и стряхнула окурки в мусорное ведро. Аромата сигарет стало меньше, задышалось легче.

Отец начал курить сравнительно недавно. Меня, сестру и маму это начинало понемногу напрягать. Сам факт того, что у нашего безупречного педанта появилась пагубная привычка, навевал мысли, что всё-таки он уже как будто не наш. И вместо глаз у него пуговицы. В марте Владислав Григорьевич перестал нормально спать, совсем в себе закрылся. После моего переезда, конечно, изменилось многое в наших взаимоотношениях: он перестал раздражаться по любому поводу, стал внимательным ко мне, чутким. Заботливым. Но как только наступила весна, отец объявил, что приступает к крайне важному проекту и что с этого момента будет появляться дома реже обычного.

Мы, привыкшие к тому, что он и так живёт на работе, уже не стали ничему удивляться. Но смущала его внезапно проснувшаяся страсть к курению. Это волновало маму больше всего. Мы пытались его разговорить, даже бабушка не давала покоя. Отец только отмахивался, обещал, что скоро всё расскажет. А мне казалось, что я готова услышать всё, что угодно. После того, как я встретилась лицом к лицу с Великим Временем, после того, как убила Сашу… Мне сделалось от воспоминаний нехорошо, и я немного ослабла в объятиях мамы.

— Это всё твоя спешка! — Пригрозила она отцу и усадила меня на мягкий табурет. — Кошка моя, ты совсем ничего не ела с утра. Сейчас налью тебе суп с клёцками и котлеты куриные разогрею.

Мама стала суетиться. Поставив чайник на огонь, она щедро налила мне целую тарелку супа и без разговоров накрошила туда индейку.

— Ну извините! Николай Петрович ждать не станет! Он обещал заехать ещё в обед, но у нас ничего не готово. — Отец встал из-за стола и достал из духовки томившуюся там всё это время утку с яблоками. Меня парализовало от названного им имени. Это какой-то… Триггер? Я не могла воспринимать никого, кто носил бы это имя. Николай был в моей жизни один. А жизней моих было много…

— А кто он? — Подала голос я, жуя ржаной хлеб. Отец, обжёгшись о горячий противень, шикнул и посмотрел на меня гневно. Я знала, что он это не по-настоящему.

— Романицкий Николай Петрович. Ты его должна знать. Старший научный сотрудник Центра изучения Отечественной истории и религиозной культуры. Автор множества исследовательских статей и книг. И он проводит потрясающие экскурсии по Москве. — Отец усмехнулся, проверяя на вкус получившийся чесночный соус. Он опробовал его одними губами, беря с ложки, протянутой мамой. — Вкусно-вкусно. Аглая, ставь на стол уже что-нибудь. Написал, что приедет в течение получаса.

— Детка, доедай побыстрее. У твоего отца очередные приливы. — Мама покрутила пальцем у виска и отправила в мини-печь пирожки.

— Если этот Романицкий такой крутой, почему ты позвал его к нам, а не в ресторан? — Моя левая бровь от изумления изогнулась. Слишком много внимания требовал к себе этот суперзаумный Романицкий. И меня напрягало то, что мой отец, ни разу не замеченный за чинопоклонничеством, так яро теперь желал угодить какому-то научному сотруднику.

 — Мы заняты одним и тем же проектом. Это всё. — Отец не стал больше со мной разговаривать. Я вымыла за собой посуду и, подхватив сумку из прихожей, ушла в свою комнату.

Ни Зарины, ни бабушки дома не было. Родители отправили их гулять по ВДНХ, купив билеты в театр. Кажется, сегодня там давали «Мурли» Анны Шмидт. Жаль, что до меня не дошло раньше, что они намеренно выпроводили бабушку с Зариной из дома. Я бы не ехала сюда вообще. Впрочем, мне и вправду уже пора было выезжать в скором времени. Я хотела прогуляться по магазинам, чтобы купить для Алисы подарки. Завтра она приедет и увидит, что со мной всё в порядке.

С переездом в Москву многое в моей жизни изменилось: университет, специальность, круг общения, мои родители. Они вообще стали какими-то неумолимыми холериками, не могли усидеть на месте.

Квартира, в которой мы жили, находилась в новостройке Кутузовского проспекта. Впятером мы уживались вполне неплохо, отец не жаловался на обилие женщин вокруг. Только у сестры теперь не было своей комнаты, она делила её с бабушкой. Но пока Зарине было только восемь, и она не видела ничего дурного в том, чтобы проводить много времени с любимой бабулей. Она, к слову, планировала переехать насовсем только осенью.

Настроение у меня было странное. Встреча с Никки свела меня с ума.  Может, я делала недостаточно для того, чтобы обо всём забыть. Но как это было возможно, когда по пятам за мной всюду ходила Тьма? Мы в некотором роде успели подружиться, если так вообще можно назвать то, что между нами происходило.

— Тебе нельзя с ним видеться. — На вдохе прозвучал шелковистый голос Тьмы. Она пряталась где-то предположительно в шкафу, пока я переодевалась в домашнее платье. Одёрнув рукава-фонарики на плечах, я тоже вздохнула. Тьма была права.

— Я знаю. — Тряхнув головой, я уставилась в зеркало, вкрученное в дверцу. — И не собираюсь что-то менять. Великое Время снова набралось смелости, чтобы ударить по нам. В этот раз у неё ничего не получится.

—  Не делай вид, что тебя это не задело. — Тень поползла вдоль стены и, зацепившись за потолок, осталась сидеть там, держась за светильник. — Больно, да?

Усевшись в кресло и поджав к груди ноги, я медленно кивнула. Плакать не хотелось. Внутри было пусто. В ушах звенело. Удивительно, даже не точило горло. Мне просто было нечего сказать. Я полгода жила с мыслью о том, что всё кончено, что мне больше не придётся сражаться с Великим Временем и видеть чужие смерти. Более того, я больше никогда не убью человека.

Почувствовав тепло, окутывающее меня со всех сторон, я встрепенулась. Улыбка появилась на моём лице. Тьма обнимала меня по-своему, не меняя расстояния между нами. Я видела, как по моей коже распространялись чёрные блестящие нити, они проникали внутрь, согревали сердце.

— Спасибо. — Проронила я. Солнце лучами кокетливо заглядывало в окно. День был в самом разгаре. Прошлое должно оставаться в прошлом. Я люблю Николая, но в этой Вселенной нам не быть вместе. И это... Пускай это будет нормально.

— Ты его любишь? Всё ещё? — Тьма казалась мне задумчивой, погружённой в свои мысли. В глазах больно защипало. Я не могла отпустить Николая. Он был частью меня, моей нежностью. Моей любовью. Я рискнула бы для него всем. И я сделала это. А он… Вновь вернулся. И теперь я не знала, что мне с ним делать. Произошла ошибка. Сбой. Всё пошло не так.

— Ты это я. Как думаешь, что я чувствую к нему? — С каждым словом я становилась мрачнее. Боль разрасталась во мне, хотя я давала слово, что научусь держать её под контролем. Чтобы оборвать круг страданий, мы должны были расстаться навсегда. Так почему мы встретились снова?

Я упала на кровать и, раскинув руки, закрыла глаза. Мне виделся зимний лес в предутреннем дребезжании нерешительного солнца. Последний поцелуй самого желанного мною мужчины. Это касание тлело на моих губах, растекаясь мучительной истомой по всему телу. Что я сделала не так? Где оступилась? Почему Николай переродился? Как сумел перешагнуть временную грань и оказаться здесь, в двадцать первом веке?..

Мне было неизвестно, сколько минут я пролежала вот так. И только пульс гремел в ушах: тук-тук-тук. Тьма не была готова отвечать на мои вопросы, а я просто уже не хотела их озвучивать. Кто я? Я умирала и рождалась, я отнимала жизнь и дарила её. Я любила. И меня любили в ответ. Боже мой, и я всё ещё любила, несмотря на то, что в ответ ничего не ждала.

Через некоторое время обстоятельства вынудили меня подняться. Мне нужно было привести себя в порядок перед приходом гостя. Взяв расчёску, я заходила по комнате, вспоминая, куда могла положить блеск для губ, пока собиралась в спешке утром. Посижу немного с родителями и поеду в центр. Позвоню Алисе, пожалуюсь на что-нибудь. Всё как обычно. То, что случилось несколькими часами ранее, больше не повторится.

И как бы противореча самой себе, я сняла с верхней полки бархатный мешочек, перевязанный алой лентой. Руки задрожали. На ладошке оказались две сапфировые серьги — последний подарок моего возлюбленного. Он и не помнил о нём теперь. Он и меня воспринимал как хорошенькую незнакомку, случайно повстречавшуюся ему среди столичной суеты.

— Есть кое-что, что я тебе не сказала. То есть… Я хотела сказать, но решила, что ты достаточно пострадала в ту ночь. — Впервые я видела Тьму такой нерешительной, словно загнанной в угол. Она не смотрела на меня, и я чувствовала её волнение. Это какое-то по-детски непрошеное колебание. Я дала ей пару секунд, пока надевала серьги. Они подчеркнули цвет моих глаз, и я окончательно расстроилась. Николай даже не видел, как его подарок смотрелся на мне.

Но продолжить Тьма не смогла. Раздался звонок в дверь, и я высунулась в коридор. Мама и папа, судя по звукам, продолжали разбираться с блюдами. Звенела посуда, кто-то, возможно, уронил вилку или ложку. Я недовольно проворчала себе под нос и поплелась открывать. А если сделать вид, что никого нет дома? Насколько мне повезёт?

— Кристина! Открой, пожалуйста! — Послышался голос мамы, и мне ничего не осталось, как подойти к двери и заглянуть в глазок. Меня ошпарило где-то изнутри. Там, на нашей лестничной площадке, по-прежнему строгий и собранный, стоял Вержбицкий. Или Николай Павлович… Боже, я понятия не имела, как могла теперь его называть. Он, по всей видимости, держал в руках коробку с тортом.

— Не открывай. — Шепнула мне в самое ухо Тьма. Я послушно сделала шаг назад.

— Мы же видели будущее. Его не должно было там быть. Это всё Великое Время… Чёрта с два я ему открою. — Я отскочила от двери и зажмурилась. Не знаю, зачем это сделала. Мне показалось в моменте, что если я закрою снова глаза, то всё исчезнет. Тошнота, появившаяся от волнения, подкатила к горлу. Как он узнал, где я живу? Как он меня опять нашёл? В этот раз не я бегала за ним, а он…

— Кристина! Мы сейчас! — Мама мне что-то кричала, а я пребывала в каком-то животном оцепенении. Я лишь моргнула, когда звонок в дверь раздался ещё раз.

— Я думал, ты уже открыла. — Отец отряхнул руки и с улыбкой открыл дверь, оттащив на ней цепочку и провернув замок. — Николай Петрович! Добро пожаловать, рады Вас видеть.

— Здравствуйте, Владислав Григорьевич! Это Вам спасибо за приглашение… — Голос Николая вынудил меня беззвучно застонать от ужаса.

В ушах зашумела кровь, и я, развернувшись, быстро убежала к себе в комнату, не говоря ни «здравствуйте», ни «до свидания». Оставшись наедине с Тьмой, я спиной съехала к полу по стене. Не получалось вздохнуть, спазм сковал грудь. Я трогала собственные уши, ставшие горячими, задевала серьги. Нет, так не бывает. Так не должно быть в принципе. Я распрощалась с ним, пообещала любить всегда, и этого достаточно! Отчего он тут, в моей квартире? Зачем он пожал руку моему отцу?..

Я закрыла уши, чтобы не слышать голос Николая, доносящегося с кухни. Мама расставляла бокалы, отец с характерным хлопком откупорил бутылку шампанского. Не хватало только меня. И я услышала, как именно моё имя громко-прегромко озвучили.

— Ну, знаешь, выпрыгнуть в окно уже не кажется настолько плохим вариантом… — Обеспокоенно произнесла Тьма, проворачивая оконную ручку и выглядывая наружу. Только вот спрыгивать с девятого этажа я совсем не хотела. Или понемногу эти мысли начинали закрадываться. Это всё проделки Тьмы. Только отчего она-то такая напуганная?

— А чего ты боишься? — Я встала с пола и, сложив на груди руки, посмотрела на Тьму с укором. Этот невероятно могущественный поток людских душ выглядел совсем потерянно, словно вот-вот она обязательно проговорится и скажет нечто этакое, что меня обязательно собьёт с толку. При таком раскладе я выбирала молчание.

— Я просто… Сделала кое-что, о чём тебя не спросила. И… — Тьма фыркала, обращалась в кошку, которая драла мне обои в углу, возвращалась в привычное бесформенное состояние и замирала от беспокойства.

— Скажи уже, что происходит. Я сейчас сама из окна выйду.

— Кристина, я… Ты с Никки, та ночь… — Вместо чего-то членораздельного послышались только стоны. Тьма мучилась, искрилась. Я подошла к ней, но она спряталась от меня под кровать. Никогда такого с ней не творилось. Она собственноручно удерживала Великое Время, она была порождением первобытной смерти. Но бежала от меня, как чёрт от ладана.

— Да что происходит? — Прорычала я, окончательно взбесившись. Дверь за мной отворилась. Я замерла, не смея дышать.

— Тебя, вообще-то, заждались. Как некрасиво вот так прятаться. Да, папа тоже молодец, никого не предупредил. Но будь лапочкой, не подводи нас. — Мама была одета в красивое платье цвета морской волны с кружевными оборками. Она даже влезла в туфли на высокой танкетке.

И весь этот парад был устроен исключительно для Николая? Но почему он Петрович? Почему Романицкий? А-а. Какая остроумная игра слов — Романов и Вержбицкий. Хорошо, хотя бы с этим разобрались.

— Я не пойду… Мне нужно собираться вообще. Завтра Алиса приезжает погостить, хочу купить ей что-нибудь в подарок. — Заканючила я, озвучивая всевозможные отговорки, которые так-то были правдой. Но мама осталась непреклонной.

— Выйди поздороваться. — Строго, почти приказала мама. Думаю, моё домашнее персиковое платье будет воспринято так себе. Но это уже явно не мои проблемы. Николай видел меня и голой.

Мама, цепко схватившись за локоть, потащила меня на кухню. Мне оставалось только читать «Отче наш» и умолять свои колени перестать трястись. Да чёрт с ними, с коленями. Меня мутило — от всего: от аромата утки с яблоками, от лукового пирога, от шампанского. И от ситуации.

Он сидел спиной ко входу. Мои родители обхаживали его, как поистине долгожданного гостя. Мама подкладывала ему на тарелку то крабовый салат, то тарталетки с красной рыбой. Не знаю, как она всё это так скоро успела приготовить. Возможно, с чем-то всё-таки помогла доставка. 

Ноги отказывались идти. Тьма, бросив меня, спряталась в комнате. Я осталась один на один со страхом. Но чего я боялась на самом деле? Николай не помнил всего того, что между нами произошло. От одной мысли о ночи, когда мы были счастливы, щёки обдало огнём. Это было невыносимо. Теперь я отчётливо понимала, что чувствовал Николай в прошлый раз, когда я пришла к нему на занятия.

Я делаю вдох. Задерживаю дыхание. Он поворачивается ко мне, и я ныряю в омут. Безупречная, почти неестественно прямая осанка, солдатская выправка, лицо с чёткими чертами, словно высеченное из мрамора. Моя любимая горбинка на носу и ямочка на подбородке. Он был таким утром. Чёрт, да он был таким всегда! Его взгляд сосредоточился на мне, и я превратилась в песчинку. В груди сделалось больно, как будто меня ударили. Он узнавал меня, но как девочку, с которой он познакомился недавно.

— Значит, всё-таки судьба. — Усмехнулся Николай, вставая из-за стола, чтобы меня поприветствовать.

— Здравствуй... Те. — Буркнула невпопад я. Меня пробрало на короткий кашель.

— Это моя старшая. — Гордо объявил отец. Раньше он бы ни за что не стал мною хвалиться, и я рада, что произошли некоторые изменения в его характере. Только не сейчас. — Кристина, проходи.

Отец подвинул стул для меня, поставил его рядом с нашим гостем. И я, как пушинка, покорно опустилась на мягкую обивку.

— Мы с Кристиной, полагаю, уже знакомы. — Устроившись по соседству, Николай помог маме с тарелками, полными салатов и закусок. Наш царь столько обычно не ел. У него, видите ли, была особая диета, помогавшая держать себя в тонусе подолгу. Я тихонько хмыкнула. Я знала о нём всё-всё, а он даже о том не догадывался…

— Да? Кристина нам ничего не говорила… — Подметила мама, подав Николаю ломоть белого хлеба.

— Он чёрный любит. — Я переставила корзинки с хлебом, чтобы Николай мог выбрать оттуда ржаной с хрустящей корочкой. Родители покосились на нас с непониманием и любопытством. Наш гость тоже глянул на меня с нескрываемой заинтересованностью.

— А… Да. Мы сегодня случайно познакомились на Никольской. Я проводил экскурсию для туристов из Волгограда. Кристина подошла послушать. — Первым делом Николай потянулся к пиале с солёными огурцами. Я отвела взгляд. Да уж, я слишком хорошо его знала, что могла предсказать его действия.

— Да. Было дело. — В подтверждение кивнула я, теребя край праздничной скатерти. Спустя полгода мне казалось, что минула целая вечность, впрочем, да. Прошло двести лет для Николая. И это ныне ярко ощущалось.

— Ну, долго томить не будем, давайте за встречу! — Отец разлил по бокалам шампанское, но мы с Николаем отказались в пользу виноградного сока. Мы оба были равнодушны к алкоголю.

После этого неумелого тоста я совсем сконфузилась, но вида не подала. Несколько минут мы молча ели. Я медленно жевала листья салата, растеряв весь аппетит. Никакая тарталетка не могла поднять мне настроение. Моё сердце еле-еле пропускало удары. Потянувшись за салфеткой, я нечаянно коснулась мужской руки, лежавшей на столе. Мы переглянулись. Я так хотела, чтобы он всё вспомнил, чтобы сплёл наши пальцы, чтобы сказал хоть что-нибудь доброе. И в то же время явственно осознавала, что это было невозможно. Мы пошли на великие жертвы, чтобы никогда не оказаться рядом. Но вот, как-то ужинали тем, что приготовила моя мама, как-то сидели вместе и смотрели друг на друга. Если часами ранее я позволила себе эту слабость, то сейчас была настроена решительно.

— Понимаю, что этот разговор не для застолья, однако утром я получил наконец письмо из Ватикана. Мне передали электронные копии свитков, которые нашёл Беренджер Соньер. — Николай стёр с тонких губ жир салфеткой. Я следила за каждым его действием, не веря, что это вообще сейчас происходило. Отец в ответ на его слова встрепенулся.

—  Я рад, что вообще Вашему научному центру удалось получить разрешение. — Владислав Григорьевич положил руку поверх маминой ручки, и она в замешательстве вклинилась в разговор.

— Прошу прощения, мы несколько неосведомлённые. Мой муж не посвящает меня в рабочие вопросы. Но раз уж мы все тут вместе, не могли бы Вы поделиться с нами, о чём всё-таки идёт речь? — Мама сделала глоток шампанского, отпив из хрустального бокала. Я была ей бесконечно благодарна. Имя Беренджера Соньера мне было неизвестно. От этого во мне распалялась жажда узнать о нём как можно больше.

— Я многое утаивал ввиду обстоятельств. Мы с Николаем Петровичем вот уже практически полгода заняты изучением Граалевой линии. Существует несколько конспирологических теорий о перерождении души. Мы проверяем одну из них… — Отец наколол на вилку дольку запечённого яблока и отправил её в рот. — Во всё, к сожалению, не могу посвятить, так как мы подписывали договор о неразглашении.

Я нервно сглотнула. Какая ещё Граалевая линия? Почему они заинтересованы в переселении душ? Неужели они искали шкатулку? Я едва не поседела.

— Что такое Граалевая линия? — Спросила я как бы невзначай, но мой пульс заметно участился. Я почувствовала присутствие Тьмы. Она расположилась в углу кухни, накрывшись полотенцем.

— Физическая и генетическая связь с божественным, передаваемая по наследству. — Пояснил Николай, не сводя с меня глаз. Я заёрзала на стуле. — Существует мнение, что некоторые люди способны перерождаться за счёт их кровного родства с высшими силами.

Тьма позади меня напряглась и поползла на потолок, не вынося всего, о чём говорили мой отец и Николай. Я тоже пребывала в подвешенном состоянии.

— То есть вы считаете, что среди нас могут находиться те, кто прожил уже несколько жизней? — Я издала нервный смешок. — Я разделяю папину страсть к конспирологии, но так далеко он ещё не заходил.

— Пожалуй, да. Это звучит… Немного радикально. — Мама попыталась подобрать более подходящее описание к их увлечению, но вышло то, что вышло.

— Мы опираемся на сведения, найденные в свитках. Франсуа Беранже Соньер, французский римско-католический священник из коммуны Рен-ле-Шато департамента Од, вскрыл старый алтарь церкви Марии Магдалины, который опирался на вестготскую колонну. В самой колонне или внутри полого древка балдахина над алтарём находилось несколько деревянных трубочек, запечатанных с концов. — Николай, по всей видимости, вошедший в привычный азарт, отложил столовые приборы и принялся рассказывать мне и маме об исследовании. — Внутри трубочек находились четыре пергамента. Два из них были датированы 1240-ми годами и представляли собой родословные. Два других, датированные XVII-XVIII веками, были написаны бывшим настоятелем этой же церкви, аббатом Антуаном Бигу.

— Если быть точнее, то первый пергамент, датированный 1243 годом, имел печать Бланки Кастильской, королевы Франции; второй, от 1608 года, — печать Франсуа Пьера д’Отпуля, и третий, от 24 апреля 1695 года, содержало печать Анри д’Отпуля. Четвёртый документ был двухсторонним, датированным 1753 годом, подписан каноником Жан-Полем де Негр де Фондаржаном. Он содержал отрывки из Нового Завета на латинском языке, а также некие шифрованные записи. И как раз с ними нам предстоит работать в ближайшие несколько месяцев. — Если бы мне никогда не приходилось устраивать настолько глобальный мозговой штурм, я бы запуталась во всём, что сказал сейчас отец. Но мне уже удалось как-то раз победить само Великое Время, так что с когнитивными способностями и умением строить причинно-следственные связи у меня никаких проблем не было. На маме же эта информация оставила сильное впечатление.  

— Давайте лучше продолжим ужин. — Она, прочистив горло, попыталась перевести тему. — Тебе, Кристина, наверное, всё это очень интересно. Она у нас, кстати, учится на историческом.

— Да? — Мне вполне могло показаться, но в голосе Николая промелькнуло нечто похожее на гордость. — Какое направление?

— Исторический консалтинг. — Тихо ответила я. — Поэтому… Мне было бы интересно узнать что-нибудь ещё по этому поводу.

Я не поверила сама в то, что сказала только что. Тьма недовольно заворчала. Никто не мог её видеть и слышать, кроме меня. Но даже я решила в этот момент её проигнорировать. Черта, которую было запрещено пересекать, стёрлась. Превратилась в ничто.

— Да, Кристина делает успехи на этом поприще. — Спокойно подчеркнул отец, но этого было достаточно, чтобы развязать мне язык.

— Я выступала на конференции «Корпоративные музеи и секреты бренда» в феврале с докладом о геральдике и личных знаках Генриха VIII как о первом проявлении корпоративного стиля… — Я тоже перестала думать об ужине и, заговорив о предмете уже моего исследования, позволила себе немного расслабиться. Пусть Николай знает, чего я добилась за время его отсутствия в моей жизни.

— Впечатляет. Но почему Вы выбрали Великобританию? — Мы снова не понимали, как друг к другу обращаться. Днём мы говорили на «ты». Сейчас перешли на «Вы». Запутались, испугались, стали смущаться. Но именно с этим строгим обращением Николай становился больше похожим на себя — недоступного и высокомерного Вержбицкого.

— Мне показалось, что я достаточно знаю об истории России. Захотелось шагнуть в неизвестность. — Он не мог прочитать мои мысли, и я была тому рада. На самом деле я взялась за изучение английской культуры, чтобы меня больше ничего не связывало с Николаем и его семьёй. — Простите, прозвучало так, будто я абсолютно некомпетентна в данном вопросе. Конечно, можно посвятить всю жизнь исследованиям прошлого нашей страны, но сейчас я сфокусирована на другом.

— Erst die Arbeit, dann das Spiel! Другими словами, делу время, потехе час. — Мама неловко улыбнулась, решив наконец разрезать торт, который принёс с собой Романицкий. Как же непривычно было так его называть! — Наступил час потехи. Давайте поговорим про что-нибудь более приземлённое. Мериться регалиями будете на работе. А у нас вот скоро отпуск. В понедельник самолёт.

— Да, наслышан. Болгария? — Николай сложил пальцы и уложил на них голову. — Албена?

— Албена! — Восторженно ахнула мама, чуть не уронив на пол кусок торта. Он был шоколадным, сверху была полита тягучая карамель, покрывавшая ореховую посыпку. Мой любимый… Я не тешила себя надеждами. Это могло быть обыкновенным совпадением. Многие любят шоколадные торты. Я не исключение.

Через некоторое время стало скучно. Все обсуждали скорейший отпуск, мама показывала фотографии побережья, найденные в Интернете, и это позволило мне незаметно выйти из кухни. Телефон, оставленный мною на кровати, не переставал вибрировать. Это писала староста в общем чате.

«Друзья! Декан запрашивает два человека для сотрудничества с Центром изучения Отечественной истории и религиозной культуры. Если есть желающие, напишите мне. Я помогу оформить заявку и подготовить документы. Это впишут в вашу вузовскую практику».

Сердце пропустило удар.

— Не смей… — Прошипела мне на ухо Тьма угрожающе, но было поздно. Я быстро напечатала свою фамилию и нажала на кнопку «отправить».