Тайна рубиновой шкатулки

«Не сам я взял то место, на котором сижу, его дал мне Бог. Оно не лучше галер, но я защищал бы его до последней степени».

Николай I

Март, 1801 г.

Однажды наступает момент — момент, когда душа замирает, осознавая, что пришёл конец всему, что она так долго берегла. И вот эта душа стоит в потёмках, пожимает плечами, не понимая, куда же ей отправиться сейчас — окна распахнуты, стоит только податься едва вперёд, влезть на подоконник и рухнуть в объятия мглы, чтобы потом быть подхваченной порывом северного ветра. Под ногами будут проноситься бесконечные дороги, бескрайние луга и поля, непроходимые леса и его чащи, будут махать шапками люди, поднимая бестолково головы. Кто-то крикнет что-нибудь вслед прощальное, кто-то распадётся в слезах и станет заходиться от рыданий и гнева, кто-то сделает вид, что его ничто не заботит. И когда душа, наконец, достигнет райских садов и её встретит Бог, уже и вправду ничего не станет более значить, только простор — для мысли, для красоты, для искусства...

София Доротея проснулась от странного шума, от которого почему-то стало вдруг больно дышать. Она дрожащей рукой стащила с себя лёгкую ткань одеяла, ещё не поднимая век, будто в страхе, что, если откроет их, увидит ужасное. За дверями её прелестных покоев завозились люди, началась какая-то беготня, возникла суета. Что это? Кто там? Откуда столько звуков? Она, ещё ласкаемая сном, мало что могла понять в то мгновение. Крики! Она чётко услышала крики, и это побудило её наконец встать с постели. Путаясь в шёлковой сорочке, она подумала, что увязла в паутине. Всё давило на неё — стены казались слишком близкими, вот-вот грозились зажать её между собой.

— Что происходит? — Спросила обеспокоенная и сбитая с толку императрица у пустоты, — что такое? — Как-то сжалось сердце, обливаясь похолодевшей кровью, да ко всему телу прилипла тень потрясения. Женщина суетливо ворвалась в следующую комнату — туда, где, столпившись у двери, толкались её прислуга и некоторые фрейлины — Софья Пальменбах и Мария Скавронская, которых она всегда помнила по девичьим фамилиям и которым старалась доверять. Не видать было только Лопухиной, девушки, столь полюбившейся её супругу…

— Матушка, не ходите! — Первой подала голос Софья, — там творится что-то адски неведомое. Просим Вас, матушка, останьтесь с нами, просим!

Но Мария Фёдоровна, на негнущихся ногах, напуганная, однако неожиданно воспылавшая отвагой, ринулась вперёд. Слуги сомкнулись перед ней не особо плотной стеной. Она нахмурилась, вооружившись собственными новыми атласными перчатками, которые ещё не успели дошить. Они без дела лежали на резном столике и пока не представляли собой никакой ценности. Мария Павловна попыталась её удержать, позволив себе нагло схватить государыню за край белой сорочки, обшитой кружевом. Вскоре и сами двери отворились. Задыхаясь от волнения и, то и дело, лихорадочно кашляя, перед Марией Фёдоровной появилась никто иной, как Шарлотта Ливен. От явления этой женщины её всю дьявольски затрясло. Хватило одного взора, чтобы ледяная глыба разрезала её естество пополам. Случилось нечто ужасное, случилось то, чего она боялась и от чего бежала во всех своих кошмарах. Пусть ничего ей не говорят, пусть молчат, ведь если мысли приобретут звук, они будут иметь вес, то есть сбудется всё, что они хотят скорее претворить в жизнь.

— Мария Феодоровна, добродетельница наша! — Начала её близкая подруга и гувернантка великих княжон, — сегодня, этой мартовской ночью, Всевышний не уберёг нашего августейшего покровителя... Государь-император Павел I получил апоплексический удар. Ему дурно! — Пальменбах подала ей руку, Скавронская едва ли успела встать позади, чтобы подхватить и помочь на себя опереться поражённой госпоже. Гувернантка выронила из руки трость и бросилась к ногам хозяйки.

Её замутило. Ноги перестали быть ногами, руки отказались быть руками. Голова, ещё в состоянии рассуждать, стала формулировать необходимые вопросы, но что они могли ей теперь сказать? В чём покаяться? Она слишком любила этого человека, она буквально возложила на алтарь их любви всю свою жизнь, она подарила ему десять детей и саму себя. Неужели Господь, Тот, которому Мария Фёдоровна направляла все-все молитвы, отвернулся от неё, стал жестоким и жадным? Она страдала каждую минуту, умирая следом за супругом и не веря, что такое вообще может произойти.

— Его спасут? Где доктор? — Мария Фёдоровна, вынужденная скрыть страдания за вуалью невиданной смелости, отступила от заплаканных фрейлин и, отталкивая от себя, ног своих, госпожу Ливен, схватила говорящую за плечи. Какой храброй она показалась самой себе! Разве есть кто-то в этом дворце такой же храбрый?

— Нет! — Воскликнула она, — он умер! Его убили!

Убили. Её парализовало. Удар хватил не супруга, её пламенно любимого, а её саму. Нижняя губа ушла в дикий пляс Сатаны, а верхняя — застыла, словно каменная. Она хотела вскрикнуть от боли, но язык не поворачивался, голос застрял где-то в горле, рядом с комком горьких слёз. Её Паульхена больше нет. Отобрали! Тысячи острых осколков вонзились разом в её сердце, а лёд завладел венами.

«Вернись, мой милый друг, пожалуйста, вернись, скажи, что я навеки твой ангелочек!» — хотелось реветь навзрыд, но лицо не исказила ни единая судорога. Мария Фёдоровна, забыв обо всём, о каком-либо приличии, обещаниях, прямо в этом тонком ночном платье побежала к своему принцу в невыносимой надежде застать его живым.

Как же обычно должно стучать сердце? Как оно стучит у тех, кто вот-вот отправится на Небеса? В здравии и болезни, в горе и в радости — она давала ему эту клятву перед Богом, значит, должна сделать всё возможное, чтобы сейчас оказаться рядом с ним. Так как же стучит это сердце, полное крови? Они соединены с ним, стоит лишь заставить и своё сердце проснуться от глубокого сна, и его тоже немедленно пробудится! Шаг за шагом, пролёт за пролётом, этажи, ступеньки, дворцовые коридоры, в которых уже толпятся странные и страшные люди с зажжёнными факелами. Раз-раз... Нет, не так оно должно стучать! Два-два... Совсем не так. Оно барахтается там, бьётся о рёбра, ломает грудную клетку. Научишься же ты стучать, как положено?

— Вытащите вон эту бабу! — Как гром, раздался над ней чей-то грубый голос, который она уже слышала ранее. Её схватили мощные руки, в которых не было тепла, но было другое — ненависть и жажда убиения. Её бросили прямиком на мраморный пол, но она встала и вновь подалась далее, к покоям Павла Петровича. Аромат смерти заполз, как жук-скарабей, ей в нос, и женщина разрешила себе плакать. Кипяток орошал её большие голубые глаза, покрасневшие и обложившиеся пятнами скорби. Это было невыносимое потрясение для неё, такой крохотной по сравнению с этими убийцами-великанами. Они не посмели бы с ним столь быстро распрощаться — он, наверное, ещё дышит, пусть это и слишком мучительно для него. И лишь её необъятное горе могло бы излечить все его раны, ибо любовь медленно превращалась в желание отомстить. Схватив подсвечник, женщина грубо обрушилась на стоявшего у покоев мужа заговорщика, но тот вовремя сумел отойти, отчего она просто впечаталась в стену. Подсвечник выпал из рук, на пол раскрошился воск. Её в очередной раз больно толкнули.

— Убейте меня вместо него, молю вас, господа! — Как много вокруг неё было людей, как страшно было думать, что все они ненавидят её супруга, что она беспомощна, одинока и более никем не любима, — пожалуйста, так пусть же меня убьют, но позвольте... Я видеть его хочу! — Мария Фёдоровна то молила, то требовала, самостоятельно уже не понимая того, что говорят её уста. Она срывалась на крик, она шептала, она сиплым голоском упрашивала палачей подпустить к её Паульхену. Но всё было тщетно.

Ей подали стакан воды, как единственное извинение за причинённые неудобства. Она хотела жадно его испить, но верный слуга, в будущем камер-лакей её двора, Перекрестов, осушил половину первей её.

— Теперь пей, матушка-царица, если ты должна умереть, я умру с тобой. — Но не успела Мария Фёдоровна приложить хрусталь к вспухшим от нервоза губам, как в дальнем коридоре, ведущим к апартаментам почившего батюшки, возник, как из воздуха, её старший сын Александр. В парадном камзоле с высоко поднятой головой, юноша направлялся ей навстречу в окружении огромного числа гвардейцев и прочих заговорщиков. У дверей покоев Павла I его ожидал Пален.

— Я не желал того, мама, — проронил с горечью в голосе её ребёнок, её Саша, — Господь рассудил иначе. Теперь я отец Вашим детям.

Внутри всё оборвалось. Она взглянула на него ещё плачущими глазами, пытаясь разглядеть в его словах хоть какую-то ничтожную долю истины, ибо всё в её естестве отрицало причастность Александра к убийству императора. Но это и было правдой — Пален предоставил ей документ, подписанный рукой её старшего сына, где значилось разрешение на убийство её властителя. Схватившись за почти не бьющееся сердце правой рукой, Мария Фёдоровна закрыла себе рот левой, чтобы никто не услышал её громких всхлипываний. Прав был Паульхен, никому нельзя было верить. Так как же тебе должно биться, маленькое бедное сердечко? Раз-два, раз-два... Будто штык острием вонзили ей в самую грудь и пробили им несколько костей. Как же могло такое произойти? Как могло такое случиться? Они были близки с сыном, и тот никогда не скрывал от матери мрачных мыслей. Что же теперь? Мария Фёдоровна держит в руке сей документ, заливаясь горькими слезами. Отцеубийца. Предатель всей их семьи. И он ещё велел именовать его отцом её же детей? От ужаса расширяются зрачки, белеют костяшки.

— Неужели ты соучастник?.. неужели...

— Я готов Вам поклясться, я ни в чём не виноват, но это случилось, матушка. Свершилось. — Александр заключил обездоленную мать в крепкие объятия, невзирая на то, что Пален намеревался сообщить ему о вынужденном визите в Зимний дворец, — я прошу у Вас прощения, я объят огнём вины, но Вам следует меня простить и отпустить батюшку в мир иной. Разрешите стать Вашей опорой вместо него.

Мария Фёдоровна не переставала всем телом дрожать, умоляюще заглядывая в родные глаза. Кто он теперь для неё? Кто он на самом деле? Она мать своего ребёнка, но как обнять его, как приложить к груди, если на его руках кровь того, кого она так нежно любит? Этому не бывать. Отныне он трус, возжелавший власти. Но ведь он её первенец, желанный ребёнок, так мало познавший в этой жизни хорошего и славного. Он такой же заложник обстоятельств, как и она. Но что она скажет утром и другим своим детям? Как станет писать письма дочерям, если надобно поздравить с помолвкой, а не объявить о смерти любимого батюшки? Женщина — рабыня своей любви. Эта скорбь не даёт ей даже вздохнуть. Как будет горевать её малютка Миша! А что на это всё скажет Константин? А Николай? Мария Фёдоровна никак не смогла оправиться после смерти дочери Оленьки. И такая потеря для неё — личная погибель.

Она видела перед собой Павла, там, за спиной Александра. Он был жив, но уже будучи лишь призраком её болезненных воспоминаний. Как хотелось ей прижаться к нему и забыть об этом всём, об этом страшном, что настигло её в эту ночь!

— Вы забавная, София Доротея. — Отчего-то возникло у неё в памяти, и она ещё раз посмотрела туда, где стоял улыбающийся Пауль.

— Мария. Зовите меня Мария. — Она рыдала в грудь сына, прощая его за всё — за предательство, одиночество, боль, холод, убийство дорогого супруга, она прощала так, как простил бы он. И ей казалось, что это было одним из самых правильных решений.

Она русская. Павел сделал её таковой. И теперь, ради России, она обязана принять её нового правителя. Но было у неё и то, что никому отдать она бы не посмела. Мария Фёдоровна сидела в коридоре около часа, наблюдая за тем, как запечатывают покои мужа. Фрейлины не покидали её ни на мгновение, пробовали давать той нюхательную соль и цитрусовые, но она вертела головой, пусть тошнота не отступала. Поджимались сами по себе губы, и она не переставала всхлипывать и время от времени кашлять. Её передёргивало. Особенно трясся подбородок, и качалась нога, заброшенная поверх другой. Раньше она не могла позволить себе так развязно сидеть, но сейчас меньше всего получалось расслабиться. Сдирая зубами кожицу с нижней губы, Мария Фёдоровна размышляла, как бы неприметно от всех оказаться в кабинете супруга и перепрятать печать, способную отворить рубиновый ларец, в котором он уготовил послание потомкам.

— Ваша светлость, позвольте помочь. — Обратилась к ней служанка, предлагая руку, чтобы опереться, но женщина лишь махнула, отгоняя её от себя.

— За мной не идти, прошу вас всех, побеспокойтесь о моих детях, пожалуйста. Не хочу, чтобы эта ночь отложилась у них в памяти. Я не перенесу их кошмары. — Мария Фёдоровна не могла поверить в то, что так скоро ей понадобится трость, но ходить ей было трудно; кружилась голова, всё ещё не слушались ноги, — мой дом кишит крысами. Мне не стерпеть боли, что нанесли мне неприятели. Алексей Сергеевич, будьте так любезны, сопроводите меня до кабинета Павла Петровича. Есть одно дело, что не успел довести до конца мой супруг. Мой долг — сделать это вместо него. Идёмте со мной, я переживаю, что меня может остановить Иван Матвеевич.

Перекрестов поспешил к поражённой женщине, подал ей руку, помог опереться. Она, всегда цветущая и румяная, в одну ночь как будто постарела — появились морщины, лицо осунулось. Она такой не была на ужине, когда Павел Петрович расхаживал по столовой зале и демонстративно отворачивался от зеркал. Ему всё чудилось безобразие, и он уже чувствовал, что утро следующего дня увидеть не сумеет. Отказался от чая, не стал пробовать свинину, а когда Мария Фёдоровна пожелала его обнять, то выставил вперёд руку, создавая между ними дистанцию. Никаких прикосновений. Она должна научиться его отпускать.

Но она не отпустит. Ни за что на свете. Опираясь на плечо верного слуги, императрица идёт вдоль лабиринта коридоров, её тело дрожит, хотя её давным-давно укрыли тёплым покрывалом вместо богатого халата, от которого она отказалась; о, она, конечно, понимает, что, возможно, Александр изучил кабинет отца, вынес оттуда всё необходимое для переезда в Зимний дворец. Но пока его здесь нет, она обязана выполнить последнее желание Павла Петровича.

Дверь полуоткрыта. Рядом с ней оставили стражу. Тошнота вновь подкатывает к горлу, не давая возможности дышать. Несколько часов назад Мария Фёдоровна не испытывала пред ними страха, она была хозяйкой и могла ходить, горделиво поводя плечами. Сейчас её могут не пустить, но ведь сын велел оставить мать в покое. Она подарила жизнь наследнику престола, она всё ещё императрица.

— Алексей Сергеевич, позаботьтесь о том, чтобы меня не беспокоили. Очень важно сделать всё необходимое сейчас, покуда Александр Павлович в отъезде. Не сделаем — дело Павла Петровича превратится в пыль. — Её голос перестал дрожать. Собравшись с последними силами, Мария Фёдоровна миновала стражу под предлогом того, что желает забрать все открытки, что когда-то присылались покойному супругу.

Вошла в кабинет, притворила за собой двери, сползла спиной по стене. Вот так, сидя на холодном полу, она, не моргая, смотрела на опустевшее кресло и дубовый стол, не находя в себе ничего, что могло бы заставить её поверить в то, что Паульхена больше нет. Она не видела его тело и не хотела этого. Ей было легче представить, что тот уехал в столицу, отправился на войну или просто гуляет сейчас по парку, выдумывая новенькие фонтаны и скамейки. Горькая слюна скатилась внутри горла, отозвалась там спазмом. Плакать было просто нечем — все слёзы выплаканы. Поднявшись, женщина одёрнула сорочку, набросила побольше балдахина на плечи и направилась к столу. У неё очень мало времени, уже совсем скоро сюда нагрянет Пален. Наглый коршун — отберёт у неё последнее. Везде было зябко — печи ещё не были готовы к тому, чтобы их зажигали. Михайловский замок вообще был не совсем готов. Павел Петрович так спешил с переездом, что не достроил часть собственного детища. Он мечтал, чтобы эта крепость защитила его, но, увы, возлёг навзничь именно в этом месте.

Она нервно прикусывает нижнюю губу и умело игнорирует струйку крови, стремящуюся вниз, к подбородку. Пальцы перебирают бумаги, бесцельно поднимают книги, какие-то свёртки, перекладывают с места на место карты и дневники, отчёты, чертежи, рисунки. Она точно помнит этот маленький золотой ключик с рубином в виде сердца, которое так и не застучало, как положено. Нет, так просто Павел Петрович не поступил бы с сиим предметиком. Он был изобретателен всегда. Мария Фёдоровна прикрыла глаза, тяжело дыша. Стены всё ещё зловеще давили на неё. Дыхание учащалось, хотя она пыталась его успокоить.

— Господи, отец мой Всевышний, если ты вправду существуешь, если ты любишь грешное своё дитя, то дай мне знак, где искать этот ключик... Мой супруг, часть души моей, покинул меня. И я оставлена на этом свете сиротой. Не покидай меня и ты, молю тебя… — Шептала императрица, прикладывая серебряный крестик к кровоточащим губам, — я стану заботиться о всех детях России, я буду матерью каждому младенцу, я не оставлю немощного без крова, я весь остаток жизни проведу в благих деяниях и молитвах. Только прошу тебя, не покидай, дай знак, где искать ключик... — одинокая слеза скатилась из уголка её левого глаза и замерла пятнышком на ткани покрывала. Сегодня ночью умерла её душа — любовь же будет жить вечно.

Неожиданно с характерным грохотом открылось окно, впуская в просторный императорский рабочий кабинет порыв ледяного мартовского воздуха. Ветер кружил вокруг стола, огибал углы, обдувал насильно Марию Фёдоровну, что совсем ему не противилась. И всё-таки пришлось нечаянно пошатнуться, оступиться и сделать шаг назад. Ножка тотчас же нащупала неровность в полу — как будто паркетная плашка стояла кривенько. Женщина скинула с себя покрывало, не дававшее двигаться свободно, присела и потрогала одну из плашек пальцами. Что-то действительно мешалось. Она сообразила, что так просто сдвинуть её не получится, поэтому, приметив небольшую кочергу у печи, подставила её загнутый конец под край, что немножко отходил. Слегка надавила и постучала по металлическому пруту. Плашка поддалась. За ней и вторая, и третья. И четвёртая, словом, тоже.

Ножом для бумаги женская ручка срезала с плашек лишнее, сдула с тайника напольную пыль — маленькая крышечка открылась с помощью всё того же ножа, только пришлось дополнительно на неё надавить. За ней показался тёмно-красный бархатный мешочек, перевязанный тугой верёвкой для писем, на которой зияло несколько узлов, завязанных прямо друг на друге. Мария Фёдоровна мельком глянула на дверь, что всё ещё оставалась закрытой, и взяла мешочек, отходя к окну. Ветер продолжал терзать занавески и переворачивать бумаги на столе.

— Не подведи нас, миленькая, ежели ты и вправду времени не познала… — Суетливо шептала императрица, испуганно озираясь по сторонам. Какая ужасная ночь!

Действовать в темноте было невероятно сложно, но глаза, привыкшие к таким обстоятельствам, были ей замечательными помощниками. Она попыталась развязать первый узелок, но пальцы напрягать уже не получалось. Силы покидали её постепенно, а всякое усердие причиняло боль. Сдаваться было нельзя — ей было важно убедиться в том, что ключ на месте и не попал в руки Александра или Палена.

Снова послышались ей быстрые тяжёлые шаги. Перекрестов заглянул в кабинет и обнаружил Марию Фёдоровну сидящей на подоконнике и тщетно пытающейся развязать узлы на мешочке. Два из них уже не мешали ей, оставалось ещё несколько.

— Алексей Сергеевич? Что такое? — Суетливо спросила она, прижимая мешочек к груди, пряча его, — кто там?

Повсюду было слишком много глаз. Даже у стен появились уши в эту ночь. Она всё ещё оставалась пленницей Михайловского замка, и в тайне от неё самой за ней следовал караул. Генерал Леонтий Беннигсен постарался, чтобы мать нового императора была под их строгим блюстительством, и то, что они позволили ей эту вылазку в кабинет Павла Петровича, означало, что и здесь каждое её решение было заранее продумано ими.

— Государыня, — начал Алексей Сергеевич как бы мягко, — сюда направляются заговорщики. Прячьте, что заимели. Они велят Вас запереть... — он закрыл двери кабинета и стал перед ними, всем телом закрывая Марию Фёдоровну, изобретающую на ходу новый тайник. Она щупала стены, изучала пол на предмет каких-нибудь выпуклостей.

— В Ваших же интересах пропустить нас к императрице, — жёстко потребовал вернувшийся нежданно из столицы Пётр Алексеевич, тот самый Пален, которого они все так опасались, — она не ведает, что творит, оттого поступает скверно. Все мы кого-то теряли. Она скоро оправится. Впустите нас.

— Я поклялся государыне защищать её, Пётр Алексеевич, — Алексей Сергеевич навалился спиной на дверь, когда его подпёрли к ней штыком, — колите! Марию Фёдоровну я не оставлю.

Но убивать его не стали — такую смерть им было бы затруднительно объяснить, посему просто ударили Перекрестова по макушке, и тот, закачавшись, сполз по двери на пол, где был схвачен и оттащен в сторону. Испуганная женщина, почти поседевшая за эти часы, догадалась, что сейчас её возьмут силой, и с надеждой пропихнула между дверными ручками кочергу. Ей было необходимо дополнительное время, чтобы что-нибудь придумать для того, чтобы спрятать ключ. Развязывать верёвку она прекратила, просто убедилась в том, что мешочек не пуст. Рельефно его содержимое подходило под нужный предмет, оттого она в своей ночной сорочке, именуемой пеньюаром, вылезла навстречу ветру, покинув подоконник, и схватилась рукой за карниз, боясь упасть.

В дверь безбожно ломились. Кочерга не давала никакой гарантии того, что у неё есть хотя бы минута времени. Тем не менее, Мария Фёдоровна понимала, что сейчас важна каждая ничтожная секунда. Ножка соскользнула с подоконника, тело повело вниз — но она, вскрикнув, сумела удержаться за тот самый карниз, несмотря на то, что дул холодной ветер. Её била мелкая дрожь, но она не мёрзла — грела цель — спасти будущее, спасти то, чем жил её Паульхен. Нащупав лепнину, Мария Фёдоровна заложила мешочек между ней и стеной замка, удачно, прямо в выемку. Затем шустро спрыгнула с подоконника, однако пошатнулась и сбила корпусом кресло. Руками вошла в стол, за который села и схватилась за бумаги. В это же мгновение кочерга не выдержала, и в кабинет ворвался Пален с пятью-шестью стражниками. Огонь, что они принесли с собой, ударил по глазам, привыкшим к темноте.

— Что Вы здесь делаете? — потребовал ответ Пётр Алексеевич, подходя к женщине, что теперь сгребала свёртки в одну кучу, поближе к себе, — отвечайте!

— Ich will regieren! — Прокричала она на немецком, а затем повторила то же самое на русском, — я хочу править! Трон мой, я коронованная императрица, я ищу завещание Павла Петровича! — Только так она могла оправдать своё пребывание в кабинете супруга. Никто не должен был знать о её истинных намерениях, — я не стану присягать отцеубийце, только я вправе занять российский престол!

— Вы не в себе, Мария Фёдоровна, будьте так любезны, не доводите до греха, отправляйтесь в свои покои. — Пален схватил её под руки, и та принялась вырываться, даже пробовала кусаться, но ничего существенного сделать не удалось, — что вы стоите? Выведите её отсюда немедленно!

— Что Вы сделали с Алексеем Сергеевичем? Вы и его убили! Убили! — Мария Фёдоровна билась в конвульсиях, не веря в то, что они так безжалостно расправились и с её слугой.

— Он жив, успокойтесь! — Крикнул вслед Пален и занялся бумагами. Никакого завещания не было. Всё, действительно имеющее ценность, Александр Павлович уже увёз в Зимний дворец. Он отряхнул камзол от невидимой пыли, подошёл к окну. Ветер утих, лишь иногда давал о себе знать лёгкими порывами. Граф закрыл окно, повернув на нём замочек, и задёрнул вальяжно шторы.

— Вы всё ещё надеетесь её найти? — В дверях показалась миниатюрная графиня фон Ливен, проследившая за тем, как уводят разъярённую государыню в сторону покоев, а Перекрестова оттаскивают куда-то прочь, — о шкатулке известно Александру Павловичу. Но ключ он так и не отыскал. Павел Петрович, по слухам, желал передать его в глубокой старости, но...

— Но? — Пётр Алексеевич повернулся к графине с хитрой улыбкой, вынуждая ту потупить взор.

— Но этот удар сразил его раньше отведённого времени. Царствие небесное. — Она перекрестилась.

— Ступали бы Вы спать, графиня. — Он помолчал, — к семи утра отведите Марию Фёдоровну с дочерями к Павлу Петровичу. Пусть простятся. — он криво усмехнулся, содрогнувшись мгновенно от первого залпа фейерверка. Пришлось вернуться к окну и отдёрнуть шторы.

— Что же это? К чему это? — Графиня фон Ливен обеспокоенно коснулась собственных губ руками, — не успели Павла Петровича ещё отпеть...

— Жизнь циклична, Шарлотта Карловна, отец умирает, его место занимает сын. Вы же помните «Учреждение об императорской фамилии»? Престол наследуется по мужской линии. Народ празднует, крестился на трон новый император, подающий большие, я бы даже сказал, великие надежды. Не живите прошлым, не надо. Впереди нас ждёт чудесное будущее. Светлое.

— На крови никакого чудесного будущего не построишь. — Шарлотта Карловна сетовала, но лишь про себя. Чтобы остаться при дворе, ей следовало молчать. Она приходилась няней детям императрицы и не имела никакого права оставить её столь скоро.

— Уже поздно, Шарлотта Карловна.

— Поздно, потому что не изменить отныне совершённого?

— Поздно, потому что светает. Ступайте. — Пётр Алексеевич выпроводил даму из кабинета и вышел сам.

До шкатулки он ещё обязательно доберётся. Но то будет завтра. Посаженный им на престол Александр Павлович неопытен и юн. Ему будет хотеться обуздать всё в невиданной спешке и, когда этот вихрь задушит его, Пален окажется на верхушке пищевой цепи и поглотит всех, кто так долго отдалял его от сего поста.

ЧАСТЬ I

Декабрь 2024 г.

Чёрт. Я опоздала. Мой автобус не приехал, я заплатила много денег за такси, на турникете выронила пропуск. Когда опаздывал кто-то другой, мне всегда становилось смешно — они появлялись в дверях как-то забавно, заспанные и не совсем уверенные в том, что нашли нужный кабинет. Но сегодня, когда я осознала, что проспала, мне захотелось удариться о стену. Какая же я глупая, какая ленивая! И каждое моё необдуманное решение сопровождается тревожностью, словно мне нравится выставлять себя в дурном свете. А ведь если бы бабушка не позвонила, я бы не встала вообще!..

Оставив пуховик в гардеробе, я стащила с себя шарф и шапку. Я не могла дышать. Вот сумка бьётся о моё бедро, заставляя короткую кожаную юбку ползти вверх. Я не успела нормально причесаться, поэтому чёрные волнистые волосы были наспех собраны резинкой в низкий пучок. Я поднимаюсь на второй этаж, меня охватывает паника. Сейчас все посмотрят на меня, когда я открою неловко дверь, когда переступлю порог кабинета. Студенты перестанут записывать лекцию под диктовку, поднимут головы. Конечно, все обратят на меня внимание. И он. Он сделает ровно то же самое.

Пальцы обхватывают ручку, предварительно постучав костяшками о дверь. Мой рот округляется, тяжело вбирая в себя воздух и выпуская его. Я всего лишь опоздала. Я не сделала ничего такого, за что меня могли бы отчислить. Парта, за которой я обычно сижу с подругой, находится совсем близко ко входу. Если постараться, можно сразу же юркнуть туда и остаться незамеченной.

Я поднимаю на него взгляд. Он и сам на меня смотрит, только делает это как-то по-особенному. Он меня изучает, и я ничего не могу сказать против. Я вообще ничего не могу сказать, мои губы сомкнуты, возможно, нуждаются в том, чтобы он раскрыл их своими.

Влюбляться в этого мужчину я начала в прошлом году. Ничего серьёзного я тогда не планировала. Разве можно ожидать то, что ты в принципе не в состоянии вообразить? Хотя я давно заметила, что, смотря фильмы, я, в основном, обращаю внимание на актёров, у кого год рождения начинался с тысяча девятьсот... И десятки сводились к цифре семь или восемь. И, конечно, я обратила внимание на Вержбицкого, похожего на одного из таких актёров, но у меня при всём этом было правило, не нарушаемое мною ровно столько лет, сколько я осознавала себя ученицей или студенткой — никаких отношений с преподавателями. Для меня они должны были оставаться менторами, носителями великих знаний, кем-то, кого бы я считала «a model to follow slavishly», как заучила я на парах английского. Но этот исторический гений перечеркнул все мои принципы одним своим томным вздохом.

— Можно? — Неловко спрашиваю я, появляясь на пороге просторной аудитории. Я немного запыхалась, поднимаясь по лестнице.

— Нужно. Входите-входите. — Спешно говорит Андрей Михайлович, не наделяя меня никакой уникальностью, и продолжает лекцию, словно меня тут и не было вовсе, — Павел I во многом походил на Петра III, но у исследователей есть некоторые сомнения по поводу их родства.

Я краем уха слышу, о чём он говорит. Я люблю историю. Я люблю ту эпоху, о которой Андрей Михайлович рассказывает. Он сам по себе подаёт материал нетипично — сочетает истину с юмористическими вставками, от которых удушливой волной меня накрывает стыд. Я не тот человек, которого легко смутить, я читала, видела и сочиняла многое. Но на парах этого мужчины я теряюсь. Более того, мне кажется, что я — это уже не я.

— Что мы пишем? — Тихонько шепчу я подружке, отыскав её русую макушку, и та оглядывает меня с ног до головы внимательными зелёными глазами. Оценила, видимо, то, с каким энтузиазмом я прихорашиваюсь для Вержбицкого.

— Период правления Екатерины II. Записали основные события, и вот, обсуждаем её сына... — Отвечает Алиса Кирсанова мне с полуулыбкой, — декольте, короткая юбка... Серьёзно? Чем ближе зачёт, тем ты…

Я смотрю на себя так, словно это не я гладила вчера шёлковую блузку с заманчивым вырезом на груди и подбирала ремешок к юбке. Это всё получилось как-то неосознанно. Случайно. Я просто хотела выглядеть действительно хорошо, но вышло так, что я выгляжу именно так, как хотел бы он.

— Почему нет? Устав не нарушаю, блузка есть блузка. Да и юбка как юбка. — Я пожимаю плечами, раскрывая тетрадь и быстренько переписывая то, что пропустила, — ты же знаешь, он... — Не договариваю, потому что знаю, что может кто-нибудь подслушать, — да и дело не в оценках… Так вышло.

О, Алиса знает обо мне многое. Мы познакомились с ней почти ровно год назад, на первом курсе. Она пережила мои странные отношения с парнем по имени Максим, с которым у меня особо ничего серьёзного и не сложилось. Мы сходили пару раз в кино, потом он попытался меня поцеловать, и меня едва не стошнило. Кстати, у него были очень холодные руки, которые, когда он нервничал, покрывались липким потом. Но он многим девчонкам нравился, и тот факт, что он стал ухаживать именно за мной, повышал мне самооценку. Теперь это уже никак меня не касалось, мы расстались по другой причине — мама Максима порекомендовала ему дочку своей подруги, и они неплохо спелись, даже несмотря на то, что она всё ещё училась в школе.

В общем, Алиса знала, что мужским вниманием я никогда не была обделена и получала всегда того, кого хотела. Славно, что здесь не было никакой зависти — для Кирсановой я была младшей сестрой, девочкой, за которой надо следить, чтобы она не попала ни в какие неприятности. Из-за моей такой глупой и неожиданной гиперфиксации на историке она лишь неловко смеялась, но прекрасно понимала, что стоит мне только пожелать заполучить его, как я тотчас же уеду после пар с ним в какое-нибудь кафе. В этом мы ошибались обе, и я это знала наверняка. Мне не хватало выдержки, чтобы просто перед ним не дрожать.

— Интересно, он хотя бы имя моё помнит? — Я толкнула Алису в бок, прикусывая кончик карандаша, — помнит же, как я на протяжении всего года добивалась его внимания?

— Ну, сложно сказать... То, что ты личность запоминающаяся, это факт. Но сколько у него таких, как ты?

— Ни одной. — Гордо заявляю я, ёрзая на стуле, пока Андрей Михайлович смотрит на меня, не отводя глаз, — хотя за лето многое изменилось. И вот, прошла уж осень, а эта ситуация с места так и не сдвинулась... Я набивалась к нему в помощницы в проведении конференций, но он отклонял мои заявки через сайт вуза. Неприступный.

— Или он прекрасно понимает, что девчонке с международного туризма ловить на истфаке нечего. — Алиса качает головой.

Я умолкаю, но улыбаться не перестаю. Не получится теперь, потому что я смущаюсь. Как я сказала ранее, Алиса знает обо мне многое, но я не признавалась ей в том, что год назад я позвала его на свидание - так, скорее в шутку, и мы оба посмеялись, но, конечно, Андрей Михайлович отказался. И правильно. Тогда я не совсем контролировала свои действия. А все мои электронные письма с просьбой взять меня под его крыло и дать выступить на каком-нибудь историческом форуме, улетали в спам. Я боролась с Вержбицким, как могла, и он с ловкостью отражал мои удары.

— Вы помните, при каких обстоятельствах умер Павел I? — Обращается он ко мне с неподдельным интересом. Аудитория скучающе водит ручками в тетрадках, не особо увлечённая внезапной викториной. Только несколько девчонок с первых парт поворачиваются ко мне, словно я выкрикнула что-то неприличное. Им всегда интересно меня оценивать.

— Вы имеете ввиду, кто его убил? — Я складываю руки на груди. Мне нравится, когда он меня спрашивает. Нравится и то, что я всё знаю. О нём в том числе. Я знаю дату его рождения, номер телефона, точное расписание занятий у всех институтов, у которых он преподаёт. Я знаю, почему у него иногда грязь на ботинках, зачем ему нужен пропуск в университетский спортзал и во сколько он приходит в вуз. Но это не отменяет того факта, что прямо сейчас мои колени бьются о парту в страхе. Я стараюсь выглядеть бесстрашной. Алиса понимает, что это всё смотрится нелепо, и я краем глаза замечаю, как она расплывается в улыбке. Дурочка, заржёт же сейчас!

— Да. — В его серых глазах блестит азарт. Какое счастье, наверное, для него — найти хоть кого-то на факультете лингвистики и международного туризма, кто был бы увлечён историей родной страны. Тогда почему же он так старательно избегает меня?.. Я любила его факультатив на первом курсе, ходила на него вместе с историками. И на полях тетради оставляла записки с его крылатыми выражениями, чтобы потом пересказывать их Алисе. Она на его занятия не ходила, но не было никого в университете, кто не был бы наслышан о великом и ужасном Вержбицком…

— Это был заговор. По одним данным, Александр Павлович участвовал в нём, по другим — нет. Кстати, а Вы что думаете по данному вопросу? Мог сын убить отца?

— Да. Я склоняюсь к этой версии, потому что пройти мимо Александра информация о готовящемся убийстве отца не могла. А если знал и никак не воспрепятствовал, значит осознанно этого желал. — Андрей Михайлович развёл руками, — а Вам бы чего хотелось?

Вас.

— Мой девичий сентиментализм хочет верить в то, что все люди на земле хорошие, — я сделала абсолютно невинное личико, — но я ошибаюсь.

— Если бы все были хорошими, мы бы с вами здесь ничего не изучали. — Мужчина кивнул в сторону доски, на которой мелом были записаны даты войн и восстаний, произошедших в период правления Екатерины Алексеевны.

Безусловно, его цинизм временами выводил меня из себя. Я сомневалась в том, что он мог бы испытывать хотя бы толику сочувствия. Он всегда колол туда, где болело, где был общественный нарыв. Я опустила глаза в тетрадь, поглядела на записи и удивилась — неужели я так некрасиво пишу? Нужно срочно поработать над почерком, чтобы Вержбицкий не сходил с ума, пытаясь проверить мою работу.

— Простите, Вы сказали, что Павел во многом похож на Петра III… Странно, но я верю больше в то, что он сын Салтыкова. — Игра началась. Сейчас я реабилитируюсь и вступлю с ним в полемику. Заведомо знаю, что проиграю. Но кем я буду, если не попробую? Запуганной крольчихой? Ну уж нет!

Андрей Михайлович, видимо, не планировал вступать со мной в продолжительную дискуссию и на мой вопрос отреагировал неохотно. Он и вопрос-то мне задал, только чтобы проверить, слушала ли я его вообще, раз, опоздав на его пару, позволила себе болтать. Стерев с доски несколько дат, он нарисовал в центре овал, в который заключил имя российской императрицы, от него провёл две стрелки к именам Салтыкова и Петра III. Я примерно понимала, что он делает. Но не думала, что он скажет следующее:

— У Вас есть монетка?

— Монетка? — Я захлопала глазами, копаясь в сумке. Монеток у меня не осталось, только купюры. Алиса суетливо засунула руку в карман брюк и подсунула мне пятак, — да, да-да. Есть. А что такое?

— Подбросьте её. Пусть орёл — это Салтыков, а решка, соответственно, Пётр Фёдорович… — Вержбицкий стоял надо мной, как только что объявленный победитель над проигравшим. Я не могла ослушаться.

Я подкинула монетку, и она по нелепой случайности вырвалась из моих рук, со звоном упала на пол и покатилась прямо к ногам преподавателя истории. Тот, самодовольно хмыкнув, поднял пятачок, покрутил его в руках, зажал между ладонями. Я в очередной раз поёрзала на стуле. К чему это представление? Чего он добивается? Хочет проучить меня за непрошеное высказывание мнения? Боже мой, а как же демократия, свобода слова и всё остальное?

— Увы, но ни решку, ни орла мы с вами не увидели. Есть те, кто уверен в одном, есть те, кто это опровергает. Безусловно, если обратить внимание на портретное сходство, то и с Петром Фёдоровичем, и с Сергеем Васильевичем оно есть. Мог ли быть там кто-то другой? Конечно. Это вам не фотография, а портрет. Художник изобразил то, что ему было велено. Но всё такое далёкое, забытое. Словом, прошлое. Поэтому будем говорить о Павле I как об императоре России и рассматривать исключительно его поступки без привлечения генетики. Но скажу ещё кое-что: когда Александр III спросил у историков, чьим сыном всё-таки приходится его предок, то ему ответили, что, скорее всего, графа Салтыкова. И тогда он произнёс: «Ну, слава Богу, значит хоть немного русской крови во мне есть!».

Что ж, это была сильная пощёчина. Я заслужила. Но мне показалось, что ему наша полемика пришлась по душе. И я обрадовалась. Пусть знает, что мне не всё равно!

Вержбицкий опустил монетку рядом с моим локтем, и я потянулась за ней, нечаянно (впрочем, как и всегда) коснулась его указательного пальца. Он не посмотрел на меня, просто продолжил вести лекцию. Но внутри меня взорвалась атомная бомба. Я повернулась к Алисе с невероятно огромными глазами, полными счастья. Я была похожа на китайскую куклу, которой слишком ярко нарисовали макияж. Лицо горело, я то и дело кусала нижнюю губу. Это пик!

— Я сейчас лопну… — Выпалила я Алисе на ухо, но так, чтобы нас никто не услышал, — держи меня, ради Бога! Лучше свяжи!

— Кристина… — Протянула она лукаво, и я знала наверняка: она снова не может уверовать в то, что между мной и Вержбицким есть химия. Она нагло будет отрицать это ровно до того момента, пока не увидит нас, обменивающихся кольцами. Да даже её неверие меня подбивало на то, чтобы подойти после пары к Андрею Михайловичу и напроситься на дополнительные занятия.

Всё-таки он был шикарным. И загадочным. Я не могла найти ни одну социальную сеть, где тот бы был зарегистрирован. Меня это наводило на мысль, что у него какое-нибудь параноидальное расстройство, он переживает за репутацию и имидж, следовательно, избегает хоть что-то, что способно опорочить его честь и как-то скомпрометировать. Алиса посмеивалась, но кивала. Она понимала, что в сложившейся ситуации любая теория может оказаться правдивой.

Кирсанова вообще была девочкой умной, за это я её и уважала. Она частенько отрезвляла мой мозг, когда я в попытках распознать среди череды умных слов историка знаки внимания, ковыряла себе мозг ложкой. Ей было проще, с одной стороны, потому что она видела всё происходящее без каких-либо грёз и эмоциональных переживаний, но, с другой стороны, очень от этого страдала — я могла часами говорить о том, какой Андрей Михайлович замечательный и как было бы здорово после зачёта признаться ему в любви. Я всегда была мечтательницей, и мои желания действительно претворялись в жизнь. Может, повезёт и в этот раз? Алиса впервые пожимала плечами. Обычно она ещё что-то могла посоветовать, но тут совсем беда.

Мы обменялись взглядами и продолжили записывать лекцию как ни в чём не бывало. По крайней мере, если бы она стала у меня сейчас что-нибудь спрашивать, я бы не выдержала и бросилась бы изъясняться, невзирая на то, что шла пара. Мне нужно было время, чтобы перевести дух.

Через некоторое время отвлечься удалось. Я спешно записывала за Вержбицким даты и события, чертила таблицу реформ Екатерины II, разделяя их на внешние и внутренние, размышляла над тем, как бы уйти сегодня с последней пары, ведь это была физкультура, а заниматься ею — явно было не лучшим вариантом из возможных. В случае чего, я могла бы просто поехать в бассейн. Из спорта я предпочитала плавание и иногда бег, если на то было и у меня, и у Алисы настроение. //

В основном, она поворачивалась ко мне и говорила: «Кристина... Сегодня мы никуда не поедем, я устала.» У неё была своя машина, и время от времени это облегчало мне жизнь, когда подруга подвозила меня до общежития или, наоборот, забирала из него. Мы любили проводить время вместе, делая домашку или обсуждая университетскую жизнь. Были те, кого мы недолюбливали, поэтому мы сплетничали. Понимали, что это не есть хорошо, но потом чай выпивался сам собой, доедались конфеты и Алиса произносила коронную фразу: «Не нам судить, но мы обсудим!».

Я вспомнила об этом и обернулась через плечо к двум нашим одногруппницам, которые по странным причинам находили мою жизнь чем-то необычайно интересным. Варя и Инга. Я только сумела фыркнуть. Не сказать, что я обладала какой-то популярностью, но на меня частенько обращали внимание: то заставляли участвовать в каком-нибудь конкурсе, то приглашали в студенческую театральную труппу. Последнее мне хотя бы нравилось, но я боялась сцены, поэтому соглашалась редко, когда давали мало слов.

Алиса на меня ругалась, говоря, что всем моим начинаниям мешает страх. То же самое говорили и родители, но я никого уже не слушала. Это было то, с чем я должна была справиться в одиночку, однако… Точно не сегодня.

В общем, я была приметной. Училась почти отлично, старалась ездить на всякие форумы и конференции, всюду брала с собой Алису, чему она не всегда была рада. Если случались какие-то поездки за город, я первой бежала собирать чемодан. И если я и была скромной, то время от времени я с собой буквально боролась, пытаясь вынудить быть поближе к обществу, к жизни вообще. И у меня получалось! Но когда я влюбилась в своего преподавателя, на меня нашло что-то странное. Я начала чудить.

Мне перестал нравиться мой факультет, я захотела перевестись на историческое отделение, вместо заданий по французскому или английскому я с удовольствием учила параграфы, заданные Вержбицким. Я всегда любила его предмет вне зависимости от того, кто его преподавал, любила, но воспринимала как небольшое увлечение, которое должно быть, наверное, у каждого, кто также предпочитает читать классику. Это основа для личности, особо развитой и поистине интересной. Такой была я. Таким был Андрей Михайлович.

И его факультатив на первом курсе превратился в официальную дисциплину с самым настоящим экзаменом, что ждал нас после новогодних праздников. Каждый из нас боялся его, как огня. Он никому не давал спуску. Если ты попытаешься списать у Вержбицкого, то лучше это будет шаблон для завещания, чем контрольная работа. Он гений, универсальный знаток всего на свете. У себя на истфаке он преподавал и отечественную историю, и зарубежную, и я молилась, чтобы и на следующем курсе Андрей Михайлович остался с нами. Не могу представить, чтобы кто-то другой вёл у меня историю. Это невозможно.

Дверь позади нас распахнулась, и студенты поспешили встать. Я сделала это несколько неловко (чёртова кожаная юбка прилипла к стулу!). В аудитории появилась высокая тучная женщина, декан нашего факультета, как и всегда весёлая, Настасья Алексеевна. Мы даже порой посмеивались – настоящая русская баба, какой нрав, какой взгляд! Такие Настасьи обычно бывали барынями, ездили в санях краснощёкие, улыбчивые. Был у неё только один недостаток — это её импульсивность, у которой, казалось, просто не существовало границ. Но я находила и ещё один – беспардонность. Алиса со мной согласилась. Но, в основном, она была хорошей, понимающей, никогда не сидела на месте и всегда старалась решить все проблемы – как всей дирекции, так и наши по отдельности.

— Доброе утро, дети! — Настасья Алексеевна без слов подвинула Андрея Михайловича, хотя я бы сказала, что он сам её на дух не переносит, по всей видимости, не захотел стоять рядом. Мы сели на места и принялись её слушать. Это дало мне несколько минут, чтобы дописать таблицу, — а я к вам с приятными новостями. Но не для всех.

— Нас отчисляют? — Ко мне обернулся Игорь. Знаете, есть такие мальчики, которые вроде замечательные, открытые, действительно правильные и честные, что в их существование сложно поверить. Вот таким был Игорь – мальчик без изъянов — спортсмен, отличник, без вредных привычек. У нас вполне могло с ним что-то получиться. Мне, например, нравились его карие глаза и музыка, которую он сочинял сам. Творческие люди вызывали у меня восхищение, но всё равно дальше одной прогулки у нас ничего так и не пошло. Дать ли ему шанс? Правильно, не стоит.

— Да если бы… — Я усмехнулась. Мы часто шутили про отчисление, наверняка зная, что с нами такой участи не приключится. Слишком уж мы для этого послушные. Настасья Алексеевна лукаво поглядела на Вержбицкого. Меня замутило. Ну, конечно, она с ним заигрывала, и по его реакции стало ясно, что такое случалось не в первый раз. А ведь замужняя женщина!

— Новый год мы встретим в культурной столице нашей страны! — Объявила она так громко, что Алиса подскочила. Она не любила внезапность, — нас пригласило одно турагентство, все расходы берёт на себя университет. Но едут, увы, не все студенты. Честно признаться, я долго и упорно отвоёвывала места для нашей лингвистики, но разрешили только десять человек. Беру пятерых первокурсников, потому что нужно их к жизни студенческой приобщать, троих ваших второкурсников и двух с пятого, чтоб хоть хорошие воспоминания о нас остались. Обо мне уж точно.

— А как же третий курс? Четвёртый? — Девочка с косичками, что сидела за первой партой первого ряда, меня просто выводила из себя. Валерия Игнатьева. Дрянь, честное слово! Не люблю я выскочек, не люблю тех, кто намеренно крутится вокруг Вержбицкого. Ладно бы, если бы он ей правда нравился (ну, ничего себе, как я заговорила!), так ради оценки! Какая гадость. И хоть мама говорила, что справедливости не существует, я хотела, чтобы она всё-таки в этом мире появилась.

Лерочка ненавидела меня точно так же, как и я её. Ей не нравилось, что я не тряслась за учёбу, а всё делала в своё искреннее удовольствие, не нравилось и то, какой безудержно весёлой я бываю, потому что высыпаюсь и вкусно ем в то время, как она чахнет над учебниками. Нужно нарисовать плакат для профкома? Игнатьева закончила художественную школу! Необходимо станцевать на дне здоровья? А вы знали, какая у Игнатьевой растяжка? А когда просили о чём-то меня, я закатывала глаза. Нет, я ей не завидовала, во мне и так нуждались, и в отличие от неё я умела говорить одно чудесное слово — «нет». Да и выбирала я только то, что мне было по душе, а не по тому принципу, что мне обещали надбавку к стипендии (Лерочку, кстати, вечно обманывали, и получалось, что эта красотка всё делает просто так. А так ей и надо! Это бумеранг.).

А ещё она искусно фантазировала, говоря всем, что на самом деле живёт в дорогом особняке, её мама — учёный секретной лаборатории, а отец погиб во время испытаний какой-то там ракеты. Я давилась смехом каждый раз, когда она это рассказывала. Какая прелесть — знать, что её мама работает с моей в одной школе, а про её отца было известно лишь то, что когда-то он был замечен в крупных финансовых махинациях...

Впрочем, о таком говорить не принято, посему и я не стану. Мы были с ней из одного города, благо, учились в разных школах. Как по мне, про это она могла бы говорить побольше, да и верили бы ей без вопросов, жалели бы... И, если бы не её характер, я бы тоже, возможно, проявляла сочувствие.

— И третий, и четвёртый курсы особо заняты практической деятельностью. Мы с ними обязательно куда-нибудь ещё съездим летом… — Настасья Алексеевна помолчала, переглядываясь с Вержбицким, — на самом деле я рассчитывала, что Андрей Михайлович расскажет о поездке самым первым, потому что он назначен ответственным за неё.

Меня заколотило. Я обязана поехать! Меня должны взять! Меня и Алису. Это отличный шанс сблизиться с Андреем Михайловичем. Я не могу его упустить!

— Я решил сначала заняться учёбой, а уже после пары обрадовать студентов. Всё-таки только в этом награда более желаемая и… заслуженная. — Вержбицкий не был многословен. Я им любовалась. В одно мгновение наши глаза встретились, и я отвернулась.

— Так вот. В ночь с воскресенья на понедельник мы выезжаем. Поедем на автобусе, поэтому готовьтесь физически долго сидеть. Разрабатывайте, что у вас там можно разработать, — Настасья Алексеевна ухмыльнулась по-доброму, — пребывание наше в Санкт-Петербурге будет длиться больше недели, в программе заявлено посещение нескольких музеев, например, Зимний дворец, Михайловский замок, Павловский дворец… Эрмитаж в обязательном порядке. В конце нашего путешествия сходим в Мариинский театр на оперу Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством». Новый год справим прямо там, в Санкт-Петербурге, в ресторане «Счастье», который на Адмиралтейской… В общем, кто поедет, тот узнает.

— А вот кто поедет, решу я. — В голосе Вержбицкого появилась вновь издёвка. Он позиционировал себя необычайно гениальным мужчиной, вершителем чужих судеб. Меня это не могло не выводить из себя, но это же и будоражило, — на прошлой неделе я проводил ректорскую контрольную работу, результаты которой теперь, как оказалось, играют важную роль в ваших жизнях.

— Ну отлично. Я не поеду. — Сзади меня послышался голос Серёги, парня тоже неглупого, но бесконечно ленивого. Я удивлялась, как он вообще умудрялся приходить к первой паре всю неделю, если до этого его никто не видел аж с октября. Видимо, что-то почувствовал. Забавно, что он на что-то рассчитывал с его-то посещаемостью.

— Если что, я тебе уступлю место, тебе, трудяжке, конечно, важнее поехать. — Съязвила Алиса. Естественно, что ему никто ничего не уступит. Но то, что я запереживала, это факт. Если Андрей Михайлович будет судить лишь по одной контрольной, то получится нечестно. Некоторые вообще всё списали! Как ужасно – мама снова оказывалась права.

— Так вот. Настасья Алексеевна, с Вашего позволения я озвучу предварительный список, хоть и небольшой, тех, кто поедет с нами в Питер. А Вы уже сами его корректируйте, как хотите. — Вержбицкий стал копаться в папке с бумагами, ища затерявшийся там лист. Я нервничала. Да, у нас с ним были особые взаимоотношения, он замечал мою работу на семинарах, ценил моменты, когда я решалась вступить с ним в дискуссию, я старательно подбирала грамотные аргументы, но сейчас я была практически не уверена в том, что проделанного было достаточно.

— Сделаем так, как Вы скажете, Андрей Михайлович. Мы просто переводчики, не историки, так что поехать с Вами за новыми знаниями — честь. — Меня уже не задевало то, что декан пыталась с ним флиртовать прямо при нас. Я хотела лишь услышать свою фамилию.

— О, ну, в таком случае смею полагать, что моё решение останется неоспоримым. Что ж, меньше проблем с организацией. — Андрей Михайлович достал нужный лист, повертел его, оглядывая обе стороны. Я начала молиться. Делала это редко, но в такой ситуации, казалось, что кроме Бога мне помочь никто не мог, — оценив работы каждого учащегося и взяв во внимание семинарские занятия, а также посещаемость, я выделил троих студентов, которые поедут с нами. Безусловно, это Игнатьева…

Я чуть головой о парту не начала биться. Ах, Андрюша Михайлович, ходишь ты сейчас по тонкому льду! Попался ты в её сети, что ли? Так и знала, что она ведьма! Ну да, Игнатьевой это польстило. Она повернулась ко мне, чтобы разузнать, как я отреагировала на её триумф, но моё лицо оставалось безэмоциональным. Обойдёшься, подлиза.

— Следующий человек — это Зайцев. — Вержбицкий глянул в сторону Игоря. Я запыхтела. Алиса тоже расстроилась. Мы обе хотели поехать. Для меня это было бы самой настоящей сказкой! Наконец-то я встречу новый год в любимом городе с любимым человеком! Но… — Кирсанова.

Это всё. Он назвал фамилию Алисы. Всё во мне рухнуло. Да, я была хороша, но не так, как она. Поджав губы, я пыталась сделать вид, что это меня никак не ранило. Но Алиса знала меня слишком хорошо, чтобы быть уверенной в том, что меня это убило.

— Я не поеду. — Алиса встала, чтобы её заметили, и сложила руки на груди. Она была чуть выше меня и сейчас мне казалась большой. Я по сравнению с ней была крошкой. Никем. Нет! Она заслужила эту поездку, она правда трудилась, она многое знала, она… У меня было столько нужных слов, чтобы её переубедить, но они все будто застряли в горле. Я испытывала ненависть к себе, потому что была эгоисткой. В глубине души я была рада, что Алиса отказалась.

— Как это? Не хочешь? Детка, погоди, у меня есть брошюрка, ты, видимо, не совсем поняла, куда мы едем. — Засуетилась Настасья Алексеевна, протянув ей разноцветный флайер с разводными мостами на первой странице, — ты полистай, почитай. Там не только музеи будут…

Я сверлила взглядом Вержбицкого. Он делал это в ответ. Что такое? Он специально меня оставил? Да что я ему сделала? Это потому что я опоздала? Вот же… Я тяжело вздохнула. По мне становилось видно, что я вот-вот расплачусь. Я уступлю, я не буду пытаться что-то изменить. Это Алиса. Она заслужила. Она и так сделала для меня слишком много всего хорошего… Виноват Вержбицкий. Я не могла плохо написать контрольную, я всегда готова к ним. Что-то меня тут всё-таки беспокоило.

— Не хочу. Долгие поездки на автобусе не для меня, понимаете, у меня боли в ногах. Я не смогу столько часов высидеть на одном месте. И можно вместо меня взять Кристину Соболеву. Она обожает историю, буквально без ума от неё.

От него.

— Андрей Михайлович, что там с контрольной Соболевой? Видите, Кирсанова не сильно горит желанием ехать… — Все обернулись к Алисе. Настасья Алексеевна вела себя мягко, но ей не нравилось, что вся эта ситуация затягивается.

— Соболева… — Он назло мне протянул гласные в моей фамилии. Ну чем я ему так не угодила? Неужели я ему настолько не нравлюсь, что ему будет неприятно провести неделю со мной? Да я сама уже не рада! Как я ошиблась в нём. Права была Алиса с Игорем, Вержбицкий – козёл! — Наоборот, у Соболевой восхитительные результаты. И я подумал, что поехать нужно тем, кто до её знаний ещё не дорос. Пусть изучают всё наглядно. Да и предоставить нужно возможность тем, кто в Петербурге не был.

Что-что? Я чуть не упала со стула. Откуда он узнал, что я там была? Я никому об этом не говорила, кроме Алисы, вряд ли она бы стала с ним секретничать. Если он только… Ну нет! Он смотрел мой профиль в соцсетях! Там-то большое количество фотографий… Но зачем ему это? Влюбился? Или хотел лишний раз поиздеваться? И как это я ещё не нашла его аккаунт? Не Вержбицкий, а Ворожбицкий какой-то, это от слова “ворожба”, то есть чума проклятая!

— Нет, Вы меня извините… — Тут я уже дала волю чувствам, — во-первых, Вы не можете знать, была ли я там или нет! Во-вторых, если говорить о честности, тот тут она явно отсутствует. Мы все тут обусловились, что поедут те, у кого отличные результаты ректорской. Если Вы считаете, что моя работа достойная, то почему я должна остаться дома? Это нарушение уговора. Настасья Алексеевна, разве я не права?

Вообще-то, я не планировала подключать тяжёлую артиллерию. Она сама по себе как-то подключилась… Декан не могла мне отказать в помощи, даже при условии, что она была неравнодушна к нашему историку.

— Кому-то необходимо научиться признавать поражение. — Пробурчала самодовольно Лерочка. Нет, дорогая моя, тебе лучше вообще мне на глаза не попадаться. А то вернёшься к маме без обеих косичек. Я стиснула зубы, лучше промолчу. Меня учили быть благородной и вести себя достойно. Буду таковой. Но упускать такой шанс я не собираюсь! Сейчас это дело принципа. Я заставлю Вержбицкого записать меня в свой листочек вместо Игнатьевой, а потом этот же листочек я запихну ему в рот. Пусть знает, что обиженная женщина страшна в своём гневе!

— Андрей Михайлович, думаю, будет справедливо, если вместо этой девушки поедет Соболева. — Настасья Алексеевна то и дело поглядывала на наручные часы. Скоро должна кончиться первая пара, а ей нужно было успеть зайти к старшекурсникам.

— Лучше возьмите ещё одного первокурсника. — Он на меня не смотрел, а я буквально метала глазами молнии. То есть, лучше уж кто угодно, нежели я? Сейчас во мне говорила не влюблённость, а задетое эго. Я трудилась! Да больше, чем Игнатьева. Я изначально хотела поступать на исторический, это мама с папой решили, что переводчиком быть прибыльнее. Папа вообще меня слушать не стал, всё отмахивался от моих попыток убедить его, а ведь это он привил интерес к истории!..

Вержбицкий стал собирать бумаги, укладывал их в папку, а после спрятал их в дипломат. Слушать он никого не собирался. Я задумалась. А вдруг у него с Лерочкой роман? Что, если это она его уговорила меня не брать? От этих предположений я ещё больше разозлилась.

Позорище. Все студенты смотрели то на него, то на меня, выжидая начала какого-нибудь циркового представления. Какая наглость. И как мне обидно. Я проходило через многое, но не рассчитывала, что всё обернётся для меня настолько плохо. Алиса не поедет, она не оставит меня наедине с ужасными мыслями. Но борьба во мне не прекращалась. Ха! Едет Лерочка, а мы, значит, остаёмся ни с чем? Нет. Играть мы будем по моим правилам, Андрюша Михайлович, нам ещё жить и жить друг с другом. Я пробью все стены, которые ты нарочно выстраиваешь, а я знаю, что правда нарочно.

Когда прозвенел звонок, вопрос насчёт того, кто же всё-таки поедет в Петербург через два дня, так и остался нерешённым. Настасья Алексеевна разводила руками, когда я кружилась рядом, доказывая ей, как хорошо знаю историю России и как глупо и нечестно обошёлся с нами Вержбицкий. Да ей-то что, думала я, она и сама хочет поскорее с ним сходить на свидание в этот самый ресторан на Адмиралтейской. Ей всё равно, с кем из студентов она поедет. Главное, что с Вержбицким. Для меня это превращалось в игру. Он стоял близко ко мне, делал вид, что внимательно меня слушает, но на самом деле ему тоже было абсолютно параллельно. Я не выдержала снова.

— У Вас ко мне личная неприязнь? — Спросила я, когда мы остались вдвоём в кабинете. Алиса отправилась в столовую, чтобы купить мне апельсиновый сок, а себе – взять пачку карамелек. Мы всегда заедали стресс сладким. Декан, махнув на нас рукой, ушла на третий этаж, оставив нас без какой-либо надежды на спасение.

— С чего Вы это взяли? — Деловито ответил вопросом на вопрос Вержбицкий. Он почему-то перестал спешить, хотя несколько минут назад неоднократно порывался уйти. Испугался, что я в дверях встала? Ждёт, что ударю? Пусть ждёт. Ещё мгновение — у меня и от влюблённости ничего не останется.

— Я лишь хочу понять, по какой причине Вы запрещаете мне ехать.

— Я не запрещаю. — Вержбицкий встал прямо напротив меня и заглянул в мои глаза. Я смутилась. Как он это делает? Знает ли, что оказывает такое влияние на молодых девушек? А есть ли у него вообще девушка? Я дёрнула головой. Сначала решаю вопрос о поездке, потом – об отношениях с ним. Без первого не может быть второго.

— Если бы не запрещали, то я бы была в Вашем списке… — Я пыталась не отводить глаз. Мне не страшно. Пускай я занимаюсь самовнушением, но я стараюсь, по крайней мере, его не бояться. Не укусит же он меня…

— Я просто не хочу, чтобы Вы ехали. Вы будете нарушать дисциплину. — Он сделал шаг ко мне, я инстинктивно отшатнулась и коснулась спиной двери. Когда я вообще что-то нарушала? Я спокойный, вменяемый, адекватный человек. Да мной можно гордиться!

— Что? И чью я дисциплину нарушаю? — С обидой спросила я, сорвавшись нечаянно на крик. Он выдумывает на ходу причину, по которой я не могу поехать! Что за чушь? Да я впервые о себе подобное слышу! Ну, может, не впервые. Прошлый год выдался насыщенным, но сейчас всё совсем не так!

— Мою. Вы нарушаете мою дисциплину. Я не хочу лишний раз на Вас отвлекаться. А теперь дайте мне пройти. Я опаздываю на пару к физмату. — Вержбицкий вскинул бровями, когда я не сдвинулась с места. Я ненавидела Лерочку за её выдумки, и их же я не прощу Андрею Михайловичу.

— Что, простите, Вы несёте? Вы хвалили меня при Настасье Алексеевне, назвали меня лучшей, а сейчас говорите, что я нарушаю дисциплину. Мы точно оба говорим обо мне? У меня что, плохое поведение? Когда я его проявляла? Почему я? Чем я виновата?

Мужчина обхватил мои плечи. Он был выше меня на целую голову, старше на двадцать лет. Я испугалась.

Не ударит же…

Он силой меня отставил в сторону, но аккуратно, словно я была фарфоровой фигуркой, открыл дверь и вышел, оставив меня без ответа. Глаза защипало от приближающихся слёз. Нет. Плакать я не буду. Только не из-за Вержбицкого. Я схватила сумку, закинула её на плечо и двинулась следом, расталкивая студентов.

— Кристина! — Меня окликнула Алиса с коробочкой сока в руках, — ты куда?

— За Вержбицким! — Она догнала меня и поймала за руку, — пусти меня! Я хочу, чтобы мы поехали!

— Кристина. Не надо. — Строго сказала Алиса, и я умолкла. Только и сумела, что подбежать к окну и увидеть, как историк садится в автомобиль и уезжает. Я чуть не зарычала от досады.

— Я его уничтожу!

— А ведь с утра кто-то умирал от любви к нему. — Подруга улыбнулась, но эта шутка мне ничем не помогла. Мне стало только хуже.

— Уже вечером этот кто-то его убьёт. — Я знала его расписание наизусть. После пяти у него дополнительные занятия для юристов. Вот там-то я его и поймаю.

Итак, моя гордость, увы, была задета. Я не была слишком эгоцентричной, но кое-что я о себе знала – я была ужасно злопамятна. Мне не раз приходилось вступать в конфликты, я многим приходилась не по зубам, потому что любила правду, и всякую ложь переносила с трудом. Вернее сказать, вообще не переносила. Иногда Алиса говорила мне, что я слишком честная. Я не умела списывать, поэтому всё заучивала наизусть, чтобы не иметь и мысли о том, что где-то что-то можно подсмотреть. Если Вержбицкий хотел меня оболгать, заявить, что моя контрольная работа списана, я бы подала на него в суд за клевету. Этого не может быть. Да и его слова… Они мне кажутся очень странными. Я не могу нарушать дисциплину, для меня это что-то из ряда вон выходящее. Да, были времена, когда я вела себя отвратно, но они прошли…

Не зная, чем себя успокоить, я написала маме. Обычно я делилась с ней всем, что происходит в моей жизни, но временами она тоже ничего дельного не могла мне посоветовать. Бороться с несправедливостью у неё тоже получалось плохо. Папе я ничего говорить не стала. Он скажет, что я сама во всём виновата, что и вправду срываю пары, веду себя отвратительно, что они и так вложили в меня слишком много ценного и нужного, он вообще не станет слушать мои объяснения. Владислав Григорьевич… Достаточно пафосно для московского профессора. И требует от меня больше, чем мама, а ведь она у меня учительница немецкого языка! Связь с учёбой у неё нерушимая, но не более крепкая, чем у папы. В общем, дурдом!

Мама ответила мне через полчаса, но посмотреть сообщение я не могла. Мы сидели на паре зарубежной литературы и вкрадчиво изучали Байрона. Поэма «Дон Жуан» была для меня относительно пошловатой. Ни Хулия, ни Жуан восторга у меня не вызывали. Я была против всяких измен, даже если это всё происходило из-за великой любви. Возможно, я мало познала жизнь и ввиду возраста толком не понимала, как всё может сложиться таким образом, что замужняя женщина найдёт спокойствие в объятиях молодого любовника, а не собственного супруга. В моей голове, по всей видимости, все женились по воле сильных чувств, которые сохранялись на протяжении долгого времени, а под этим словосочетанием я имела ввиду «до самой смерти». Если зададут учить поэму или хотя бы отрывок из неё, я сойду с ума, но, скорее всего, именно так и будет. Я заглянула в учебный план, и мне поплохело. Снова декламировать стихи перед публикой – для меня это пытка.

А ведь если бы не Вержбицкий, я могла миновать эту казнь! Я бы поехала в Питер, а эти стихи сдала Маргарите Юрьевне гораздо позже, как раз после новогодних праздников, у меня было бы больше времени выучить эту гадость. Но нет, Вержбицкому было жизненно необходимо выставить меня дурой при декане и потоке второкурсников. И чем же я всё-таки ему не угодила? Чем Лерочка лучше меня? Зайцева я не рассматривала в качестве конкурента, он заслужил поездку. Мальчиков вообще все любили, а в институте лингвистики и международного туризма их и так мало. Надо ценить. Вот я и ценю. Но Игнатьева…

— Она не улыбалась, но подчас так ласково глаза ее блестели, как будто скрытой нежности запас Жуану передать они хотели. — С выражением прочитала Лерочка вслух по просьбе Маргариты Юрьевны и тотчас же посмотрела на меня. Дорогая моя, я не твоя поклонница! Я приложила ко рту руку, будто меня вот-вот стошнит. Алиса, заметив это, сделала то же самое.

— Очаровать одним сияньем глаз все женщины умеют и умели. Сама невинность прячется за ложь – так учится притворству молодёжь! — Прочитал потом Лёшка. Тоже неплохой мальчик, немного разгильдяй, но зато помогает мне иногда с домашкой по стилистике. Не сказать, что она у меня хромала, но спотыкалась, к сожалению, а Лёша держал её под руки. Я потом покупала ему за это шоколадку, но ела сама, потому что Алексей Всезнаевич жутко стеснялся. Ну, не беда!

 — «Дон Жуан» меня смущает. — Шёпотом призналась Алиса, — я как будто читаю что-то запрещённое. Или незаконное. Или и то, и другое. В общем, я не знаю, как я это буду учить.

— Поезжай в Питер. Проблема решится быстро. Погуляешь, развеешься, наделаешь мне фотографий. — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали с горечью, но именно так и получилось. Немного помолчав, я добавила веселее, — и проследишь, чтобы Вержбицкий был мне верен!

— Нет. Без тебя не поеду. Не люблю я всё это. Ещё и нечестно получилось. Ты знаешь историю лучше меня, а еду в итоге я. Это… Мерзко. Я не хочу, чтоб так было. — Алиса пожала плечами. Я знала, что она хочет поехать. Конечно, она нуждалась в этой новогодней сказке, не вечно же мои глупые истории слушать и выручать меня из беды. Да и мне пора становиться самостоятельной. Вот уедет Алиска на недельку, вернётся, а я тут уже научную степень получаю и награду за прорыв в лингвистике. Ну или хотя бы за то, что решилась перед всеми рассказать поэму Байрона. Она бы оценила.

— Да ладно тебе. Можно подумать, это трагедия. Свет клином не сошёлся на…

Алиса недоверчиво изогнула бровь. Ладно, её взяла. Если бы я так не гналась при ней за Вержбицким, она бы мне поверила, а тут я противоречила самой себе. Она понимает, что я не отступлюсь. Во всяком случае, у меня в запасе два дня, чтобы переубедить этого сноба. У меня всё всегда получается! Кристина Соболева будет внесена в этот ваш списочек пассажиров и спокойненько доедет до Питера. Да Кристина Соболева вообще скоро станет Вержбицкой! Я от гордости за себя вздёрнула носик. Готовься, Андрюша Михайлович, игра началась.

— Кристина, твоя очередь. — Я поёрзала на стуле, когда услышала Маргариту Юрьевну. Алиса подсказала мне нужную строчку и я, скрепя сердце, начала читать.

— Как нежно рдело на её щеках её мечты заветное волненье! Увы, Любовь, весь мир в твоих руках: ты – слабых власть и сильных укрощенье! — перевод был хорош. Татьяна Гнедич действительно постаралась. Мне, кстати, тоже надо было сегодня сдать один из переводов для того, чтобы получить автомат по практическому курсу английского, работать над ним было по-настоящему здорово. Я переводила стихотворение Кристины Джорджины Россетти, выбрала её сама, потому что понравилось, что её зовут так же, как и меня, а я во всём видела знаки и очень им доверяла. И стихи у неё были чудесные, лаконичные, но волшебные! Чего только стоит «Our Mothers» или «Have You Forgotten?»! Второй из них я и переводила. Крупные формы нам пока не давали.

— И мудрость забываем мы и страх, волшебному покорны обольщенью, и часто, стоя бездны на краю, все в невиновность веруем свою! — Прочитала Алиса и причмокнула. О любви она не любила читать, ей вообще больше нравились триллеры, но Байрон такого не писал.

— Он сказал, что я нарушаю дисциплину. — Прошептала я ей в самое ухо, и мурашки заставили её передёрнуться.

— Ты?! — Я лишь пожала плечами. Алиса нахмурилась, — вот дурак!

— Он зачем-то соврал. Странно, что он не хочет, чтобы я ехала. Я ничего ему не сделала, да я к нему обращалась, будто он сам августейший император! А он… Как ножом в спину. — Я заглянула к Игорю, который теперь сидел позади нас, он дочитывал сто седьмой стих «Дон Жуана», поэтому я быстренько посчитала, через сколько восьмистиший нам придётся читать снова.

— Обидеть ты его не могла. Вне пар вы не общаетесь. Не понимаю ничего. Лерочка ему заплатила, чтоб поехать?

— Да не взял бы он ничего с неё. Ты что? Это же самый неподкупный преподаватель. Но есть в нём что-то дьявольское, тут скрывать не стану. Либо просто ему нравится наблюдать за тем, как я мучаюсь… — Я посмотрела на Маргариту Юрьевну, эту тоненькую брюнеточку в брючном костюме, и расслабилась. Она слишком любила Байрона, чтобы обращать внимание на нашу болтовню. Главное — следить за текстом, иначе она нас отсюда выдворит.

— Да уж, засада. Пойдёшь ещё раз к Капустиной? По-любому она поможет. Просто у неё времени было мало, чтобы долгие переговоры вести. Ты же знаешь, у неё свои рычаги воздействия на Вержбицкого.

Я помотала головой.

— Настасья Алексеевна меня скорее прихлопнет, если я опять перед ней появлюсь. Она уже меня не слушает. Для неё мои слова как нытьё ребёнка. Бесполезно.

— Тогда пойдём к ректору!

Мои голубые глаза нездорово округлились, будто меня хватил удар. Ректора мы боялись, как Игорь Старый греческого огня. Это тоже было плохой затеей. Отечественная история — не мой профильный предмет. Меня развернут ещё при входе в его кабинет. Он не будет разбираться во всём этом. Ему нет дела, кто едет, а кто нет. Ему важно, чтобы поездка в принципе состоялась. Не возьмут меня, возьмут какого-нибудь первокурсника или преподавателя. Я снова разозлилась. О, Вержбицкий, причина моих бессонных ночей! Я сама скоро стану твоим самым страшным кошмаром. В этом я могу тебе поклясться.

Когда пара зарубежной литературы кончилась, я выскочила почти первой в коридор и стала жадно упиваться соком, быстро читая сообщения от мамы. Она тоже была раздосадована, не больше меня понимала, что это всё и звучит очень странно, будто придраться было не к чему, и вместо этого сочинилась сплошная ерунда. Я ответила ей что-то вроде того, что я сделаю всё возможное, чтобы поехать, и уверенная во мне и моих силах, мама стала составлять список вещей, которые я должна взять с собой. Вот это я понимаю поддержка. Я ещё ничего не сделала, а мне собирают чемодан. Ничего. Осталось дело за малым.

После обеда я с Алисой отправилась на пару по философии, которую у нас вёл забавный дедушка с пышнейшими седыми усами. Его звали Христофор Александрович. Моя одногруппница Ира шутя называла его Христофором Колумбовичем, но, конечно, не при нём. Мы смеялись.

Лениво опустившись за вторую парту, я достала из сумки тетрадь и ручку. И пока Христофор Александрович рассказывал нам что-то про Карла Маркса, я уныло рисовала на полях цветочки. Я всегда слушала его внимательно, но сегодня всё шло не так. Я не могла сосредоточиться. В голове стоял только голос Андрея Михайловича, который неустанно повторял: «Вы нарушили дисциплину». Это шутка? Вряд ли, потому что, как по мне, это больше похоже на психологический приём, насилие, манипуляцию, это называют модным словом — газлайтинг. Я сомневаюсь в собственной адекватности. Вдруг у меня провалы в памяти и я правда срывала его пары? Нет, тогда бы все считали своим долгом мне об этом напомнить. Бред. Я не сумасшедшая. Это он псих.

— Карл Маркс предсказывал: «Человек станет изобретательным и расчётливым рабом нечеловечных, изощрённых, неестественных и надуманных желаний». — Донеслось до меня и я подняла голову. Нам постоянно нужно больше, чем мы стремимся получить и чем заслуживаем в том числе. Может, мне следует довольствоваться малым? Сегодня я говорила с Вержбицким на равных. Да, на повышенных тонах, да, нарушила субординацию. Но я говорила с ним дольше обычного. И если он решил меня не брать, значит, на то были особые причины. Я закатила глаза. Ещё чего. Нет, раз я взялась за это всё, то доведу дело до конца. Либо еду я, либо не едет никто. Вот и сбывается предсказание Маркса.

Лучше бы я поступила на исторический. Сейчас бы занималась тем, что мне нравится, а не терпела бы бесконечные иностранные буквы. Хотя я себя и успокаивала тем, что переводчик очень пригодится при каких-нибудь раскопках и обнаружении всяких диковинок, и тем, что я умничка, раз знаю теперь два языка (английский и французский), всё равно я себя чувствовала не на своём месте. Наверное, стоит немного потерпеть. Остались несчастные три с половиной года. Я справлюсь. Это не глобальная проблема, значит её решить я смогу и в одиночку.//

— Я придумала. — Я мягко толкнула подругу в бок, — я придумала, как убедить Вержбицкого разрешить мне поехать в Питер.

— Будешь угрожать? — Уголок губ Алиски пополз вверх. Какого она чудного мнения обо мне… Тут я оправдываться не буду. Всё-таки я выглядела достаточно разъярённой, чтобы впоследствии оказаться убийцей.

— Что? Нет! Я на днях прочитала кое-какую статью. Не буду врать, если скажу, что эта статья его авторства. В общем, — я придвинулась настолько близко к Алисе, насколько это было возможно, — Андрей Михайлович пишет там о неком монахе Авеле. Это такой предсказатель, который родился в 1757 году. Екатерине Алексеевне он пообещал сорок лет правления, Павлу Петровичу предрёк мученическую смерть, говорил об Отечественной войне 1812 года, и о восстании декабристов, и об отмене крепостного права, и о Первой мировой… Он смог затронуть и Ленина, и Сталина, и даже Ельцина. Эти знания Авель передал Павлу I, тот всё записал и запечатал в шкатулке, чтобы ровно через сто лет её открыл его потомок, то есть Николай II.

Алиса перестала записывать лекцию и увлечённо слушала меня. Я перевела дыхание и продолжила.

— Вержбицкий также пишет: “Кроме тех бумаг, что обнародовал Николай, были ещё несколько страниц, которые он, по всей видимости, оставил на дне шкатулки. Современники вспоминали в своих дневниках, что государь говорил: “Это для тех, кто не знает, что такое время.” И что это значит — ответов нет. Как и самой шкатулки. Помнишь, кто такой граф Пален?

— Не очень, если честно, но всё это звучит как сказка, легенда. Короче, миф.

— Ох, это приближённый к Павлу I, главный заговорщик против него. Он хотел найти эту шкатулку, постоянно мучил расспросами о ней слуг и семью императора. Особенно досталось жене Павла, Марии Фёдоровне. Опять же, эта информация взята из дневников как её, так и няни её детей… Меня это настолько увлекло, что я заказала несколько книг про этого монаха, но они уже, конечно, не успеют приехать до поездки в Питер. Я подумала, что, если Вержбицкий увидит мой неподдельный интерес к этой истории, он простит мне все грехи и те, которых не было. — Я тяжело вздохнула. Стоит отметить, не первый раз за этот день. Алиса задумчиво водила ручкой прямо по парте.

— Ну, вы, историки, как всегда развлекаетесь. Все эти теории заговора в вашем стиле, но звучит здорово. Попробуй. Мне кажется, это его и удивит, и убедит. Сомневаюсь, что на самом истфаке есть кто-то такой продвинутый, как ты с филфака.

— Ой. Спасибо. Ты не подумай, я пока в себе. Но это так меня поразило. В истории нашей страны слишком много загадок, однако именно эту я хочу разгадать самостоятельно. Понимаешь?

— Да. По крайней мере, очень стараюсь понять. Ты, главное, не теряй связь с настоящим, хорошо? Прошлое на то и прошлое. Оно прошло. Впереди будущее.

— А если я хочу жить в прошлом? — Я посмотрела на Алису так, будто никогда её прежде не видела. Она хотела меня уберечь от меня же самой, от моих бредовых идей, которые порой не давали мне спокойно существовать. Стоило только мне чем-то увлечься, так я тотчас в этом утопала.

— Тогда тебе стоит смириться с тем, что это невозможно. — Я знаю, что она не хотела меня обидеть, но всё равно мне от этого сделалось больно. Это равносильно тому, что ты приносишь рисунок маме, ты над ним трудился несколько часов подряд, а она, даже не бросив взгляд в твою сторону, говорит, что ты молодец. И пускай моя мама так со мной никогда не поступала, я примерно понимала, что в такой ситуации мог почувствовать ребёнок. Педагогика на первом курсе не прошла мимо меня.

Переживя последние пары, я спустилась в гардероб. Алиса сказала, что должна зайти в дирекцию, взять какую-то справку, и мы договорились встретиться на парковке. Взяв пуховик, я так и не нашла в себе сил натянуть шапку и шарф. Сейчас Алиса отвезёт меня в корпус юристов, а дальше я снова буду вести себя подобно клоуну. Буду ломать комедию, играть на чужих чувствах, давить на жалость, строить из себя исторического гения, такого же, каким являлся он. Но ведь Вержбицкий — упрямый человек. Ему ничто не стоит сказать мне “нет”. И он будет прав. Может, мне не следовало всё это затевать. Мне ещё сдавать ему зачёт после нового года. И хорошо, что не поеду. Будет больше времени подготовиться к его изощрённой экзекуции: вызубрю всех деятелей, буду знать их всех в лицо, разберусь, какая русско-турецкая война каким мирным договором кончилась. В общем, возьмусь за голову, а не за сердце. Но я тоже упрямая.

Подойдя к турникету, я замерла и едва не выронила пропуск. У меня с ним, видимо, какая-то неразделённая любовь. Благодаря остеклённым дверям я видела, как к корпусу приближается знакомый мне парень, которого я старательно избегала. Максим. Не сказать, что я сильно пострадала, когда он меня бросил, потому что нормально мы и не встречались, но обидно было. Стало плохо тогда, когда я узнала, что параллельно со мной он встречался со школьницей. Бедная девочка, не подозревает, в лапы какого чудовища она попала. Расстались мы, как я уже сказала, по его инициативе. Он объяснил это тем, что наши характеры не сошлись. Я была слишком скучной, слишком умной и слишком самостоятельной для него. Ему хотелось быть с покладистой дурочкой, поэтому, видимо, выбрал помладше. Но я говорила, что не всем я по зубам, вот и у этого товарища они оказались гнилыми.

Я не придумала ничего лучше, как вернуться к гардеробу, снять с себя в быстром темпе пуховик, кинуть его в милую старушку и удрать наверх к Алиске. Не знаю, почему я просто не могла пройти мимо Максима. Он и не взглянул бы на меня, но я была не в состоянии оказаться с ним в одно время в одном месте. Нервничая, я мерила шагами коридор рядом с дирекцией, выжидая, когда подруга выйдет. Что там за справка такая, раз пишется сто лет? Или за ней нужно идти на верхушку Эвереста? Максим сюда пришёл впервые. Он учился на аграрном факультете, из-за чего Алиска часто называла его огородником, желая проломить ему голову граблями или лопатой. Скорее всего, примчал сдавать долги преподавателю русского, всё-таки эта дисциплина была общей.

Я поглядывала на время. Скоро должна начаться пара у Вержбицкого. Ладно, придётся ехать к её концу. Он будет, скорее всего, уставшим, и ему ничего не останется, кроме как позволить мне поехать в Питер. Красота! Всё складывалось лучше, чем я думала об этом несколько часов ранее. Но пока это красочно рисовалось только в моей голове. До реальности нужно было хотя бы дожить.

Когда вышла Алиса, то застала меня за гримасничеством. Ходя из стороны в сторону, я пародировала манеры Вержбицкого, он-то очень любил жестикулировать, разглаживать бородку и закусывать нижнюю губу. Та ещё кокетка.

— Не думала, что ты ждёшь меня здесь. — Я вздрогнула, забывшись.

— Ну… А где тебя ещё ждать? Я вышла на улицу, а там, как оказалось, очень холодно. Не можешь же ты привезти вместо меня Вержбицкому кусок льда. — Когда я говорила, что не умею врать, то и тогда не соврала. Меня выдавали уши. Они предательски краснели.

— А что? Это неплохая идея. Я бы, сокрушаясь, сказала: «О, Андрей Михайлович, до чего Вы довели Кристину! Она из-за Вас замёрзла насмерть!»

Я погрузилась в размышления. Нет, если я начну симулировать и прикидываться больной, то точно никуда не поеду. Вержбицкий отправит меня лечиться. Буду придерживаться плана со статьёй про Авеля. Запасного у меня пока не было.

— Я встретила Максима. — Выдавила из себя я, отводя глаза в сторону. Алиса покачала головой.

— Не знала, что ты умеешь видеть призраков. Я надеялась, он умер. — Я была ей благодарна за то, что ни о каких подробностях она спрашивать не стала. Что бы я ей сказала? Что бежала от него, поджав хвост? В психологии есть такое понятие — триггер. Это что-то, что связано с нашими переживаниями, то, что вызвало их в прошлом, и теперь, сталкиваясь с этим, мы возвращаемся в тот момент, когда нам сделали больно. Поэтому я сбежала — не хотела бередить едва зажившие раны, — что, поедем? Или ты всё-таки передумала? Ты смотри, могу тебя в общагу отвезти.  

В отличие от меня, Алиса снимала комнату, тогда как я довольствовалась общежитием. У меня была неплохая соседка, с которой мы редко общались, и жаловаться я ни на что не могла. Со мной на одном блоке жил ещё и Игорь, так что я не унывала. Конечно, были свои минусы, например, душ постоянно занимали на несколько часов, а кухня превращалась в помойку, но позитива в этом было больше. Люди становились здесь более чуткими и внимательными друг к другу, это было нечто похожее на семью. И мне это определённо нравилось. Мы всё делили поровну, помогали, выручали из беды, чинили что-то и готовили вместе.

— Нет, поедем к Вержбицкому. Я не сдаюсь, потому что правда на моей стороне. — Да уж, прозвучало пафосно. Я взяла Алису под руку, и мы спустились в очередной раз к гардеробу. Одевшись, мы вышли на улицу, где хлопьями валил снег. Он лип к меху на пуховике и лез в лицо. Я шла, держась за подругу, надеясь, что мы скоро подойдём к её машине.//

Я вспомнила, как утром видела уезжающего Вержбицкого. Он был одет в лёгкое пальто, не носил ни шарф, ни шапку, но надевал перчатки. Я знала, на каком автомобиле он ездит, и после его сегодняшнего явно плохого поведения мне хотелось проколоть ему шины. Я бы потом об этом пожалела, но что поделать, если он заслужил?

Мы ехали недолго. Я всё никак не могла согреться. Поднялся ужасный ветер, о котором МЧС не предупреждал. Я тихонько пыхтела, проклиная погоду. Не люблю я зиму. Самое противное время года. Ничего нет в этом вдохновляющего: сугробы, мороз, лёд, из-за которого случаются аварии на дорогах или падаю я. Да и не только я. В общем, я совсем нескромно полагала, что зиму необходимо отменить на международном уровне. Защитники новогодней атмосферы, увольте, я за спокойствие и отсутствие синяков.

Темнело рано. Меня передёрнуло. Алису мне жаль. Кто знает, насколько затянется разговор с Вержбицким. Хотя он может меня сразу за дверь выставить, я не удивлюсь. Но просить подругу подождать мне было стыдно, она у меня и так была вместо личного водителя. Ладно, вызову такси. Или пройдусь пешком. Сейчас многолюдно в городе, все гуляют в преддверии нового года. Никто на меня не кинется на глазах у свидетелей.

— Во внутрь я не пойду. — Наотрез отказалась я, выглядывая из окна. Не хватало мне, чтоб все здешние преподаватели заметили, как я преследую Андрея Михайловича. Подумают ещё, что я не в себе. Но я подозревала, что со мной что-то не так. Не каждый так яро будет защищать себя и свою честь.

— Если будешь его караулить на улице, это будет выглядеть крайне подозрительно. Лучше зайди в здание, там подождёшь. Скажешь, если что, что у тебя тут знакомая учится. — Алиса рассуждала здраво. Я с ней согласилась, немного поразмыслив.

— Тогда уж знакомый, а не знакомая. Это на случай, если он решит, что я к нему чувства питаю.

— А это разве не так? — Алиса улыбнулась, я надулась, как рыба фуга.

— Это сейчас не имеет никакого значения! Я начну смущаться, у меня язык будет заплетаться, в итоге ничего дельного не скажу. Подожди. Мне надо собраться с мыслями. — Я перевела дыхание и заметила, что руки у меня дрожат. Дожили. Сейчас подключатся колени, и крыша поедет. Я повернула зеркало к себе, достала из сумки помаду вишнёвого оттенка, подправила макияж. От снега у меня немного потекла тушь, но я не расстроилась, смахнув их протянутой Алисой салфеткой. Пойду без шапки. И без того пучок разлохматился.

— Удачи тебе. И смотри под ноги! Там скользко. — Алиса помахала мне, и я вышла из машины. Ох, зимушка-зима, когда же ты закончишься! Стараясь идти осторожно, я перешагивала через лёд на снег, но не прошло и минуты, как я оказалась лежащей на земле. Как больно я ушибла поясницу! Да будь ты проклят, Вержбицкий! Я чуть не взревела от ярости. Алиска заливалась хохотом, который я хоть и не слышала, но представить себе могла.

Спасибо, что голову не разбила. Кое-как поднявшись, я снова не смогла удержать равновесие и шлёпнулась на то же место. Что у них тут происходит? Почему никто не додумался посыпать дорожку песком? Как глупо я выгляжу. Сто процентов, какой-нибудь студентик наблюдает за мной из окна. А если это Вержбицкий? Да пропади ты пропадом. Я опять еле встала, пошатнулась, но не упала. Разъярённая и мокрая, с ушибленной поясницей и бедром, я хромала ко входу в здание юридического факультета. Он подумает, что я нетранспортабельна. Я ему покажу, какая я нетранспортабельная! Лично его спущу с лестницы, если он посмеет мне отказать.

Впрочем, смелость моя испарилась, когда я поднялась на нужный этаж с расписанием. Досконально я его хоть и знала, но номер аудитории вылетел из головы. Это всё падение моё меня выбило из колеи. Пара всё ещё шла, а я не переставала злиться. Это какое-то проклятие. А ведь всё началось с Лерочки! Я была права – она ведьма, не иначе. Плюнула мне в сок, отравила, дьяволица. И сейчас я прохожу через все круги ада. Давно было пора облить её святой водой, она бы низвергнулась обратно в Тартар, и никаких бы проблем не было. Мимо меня прошёл статный мужчина в очках, седовласый, высокий. Я мысленно сравнила его с Вержбицким. Нет, мой мучитель был заметно выше, ростом под два метра, широкоплечий. Иногда он не брился и становился забавным мишкой до момента, пока не начинал меня бесить.   

— Извините, — подала я голос, слегка прочистив горло кашлем, — не могли бы Вы подсказать, где я могу найти Андрея Михайловича?

Мужчина покосился на меня с недоверием. Понятно, что видел в первый раз. Не переживайте, я тут надолго не задержусь.

— А Вы из какой группы, простите? — Он одарил меня изучающим взглядом. Какая ему разница? По мне не видно, что я студентка? Но грубить никому я не планировала. Это было за пределами моего воспитания.

— О, я из института лингвистики. У нас Андрей Михайлович ведёт историю. Я тут хотела с ним обсудить… — Начала объяснять я, но меня перебили.

— Скажу Вам по секрету, он не любит, когда его беспокоят вне занятий.

Ах, ну конечно! У меня чуть глаз не задёргался. Неприкосновенный, недосягаемый. Как я могла забыть? Сохраняя улыбку на лице, я чётко решила не сворачивать с намеченного пути. Прячься в своей крепости, Вержбицкий, я всё равно спалю её дотла.

— Да, мне об этом известно. Но дело в том, что мы вместе с Андреем Михайловичем работаем над кое-каким исследованием. Я пришла к нему с наработками, мы договорились встретиться здесь, но я, к сожалению, забыла номер кабинета. — Я плохо понимала, для чего отчитываюсь перед ним. Но уши горели неистово. Я тряхнула головой, чтобы пряди закрыли их.

— Ищите его в 208-й аудитории, это прямо по коридору и налево. Но дождитесь окончания пары. — Преподаватель кивнул мне, ещё разок оглядев меня с ног до головы (вероятно, запоминал, как я выгляжу, чтобы потом составить фоторобот – можно подумать, что я похожа на воровку. Или он тоже считал, что я могу убить Вержбицкого на полном серьёзе? Определённо нужно что-то менять в жизни.), затем он просто ушёл, оставляя меня в лабиринте коридоров. Я решила оглядеться. Всё равно скучно. До конца пары оставалось около получаса.

Я начала прямо с холла, где стояла. Помимо стенда с расписанием стоял отдельный стенд с огромным количеством фотографий и каких-то объявлений. Моё внимание привлёк плакат, рассказывающий о скорой поездке в Санкт-Петербург. Их декан постарался, объявил обо всём не за два дня. Но, стоило поблагодарить Настасью Алексеевну, переводчиков вообще не хотели брать. Что-то в этом было. Всё-таки мы и так часто путешествовали.

Я была в Питере, и не раз, мы ездили с родителями туда на экскурсию, любовь к истории мне привил отец. Необычно слышать от профессора теологии про Александра III и Петра I, Ленина и Сталина, но поговорить с ним я любила, невзирая на нашу какую-то взаимную неприязнь. Увы, в поступлении на истфак он меня не поддержал, аргументировав это тем, что необходима стабильность, возможность карьерного роста и завидная прибыль. Перечить ему было невозможно. Мы поссорились ещё и из-за того, что он звал меня к себе в Москву, а я выбрала скромную провинцию, не посчитавшись с мнением родителей.

Мои родители жили в столице не всегда. Они переехали туда, когда папе предложили место на кафедре МГУ. Это случилось, когда мне было двенадцать. Ехать в Москву я не захотела — я бы ни за что не бросила своих школьных друзей. Но в городке, где я осталась с бабушкой, не было университета вообще, поэтому пришлось перебираться в соседний и жить в общежитии.  

Шмыгнув носом, я убрала локон за ухо и принялась рассматривать фотографии. Их, как я подумала, повесили тут недавно, специально для первокурсников и оставили. На них были запечатлены различные моменты из студенческой жизни. Вот ребята в суде, впервые пробуют себя в роли адвокатов, вот они на практике в архиве городской администрации, а тут что-то про юридическую клинику. Каждая фотография была подписана и выполнена качественно. Я перешла к стороне, которая была отмечена как «Наши дорогие менторы», и прыснула смехом. Все портреты были развешены строго по алфавиту, так что, дойдя до буквы «В», я ничуть не удивилась. Ходили слухи, что юристов хотят объединить с историками, и сейчас я нашла подтверждение того, что они были абсолютно не беспочвенны.

Я достала из сумки телефон, чтобы сфотографировать стенд и отправить Алисе. Пусть посмеётся. Вержбицкий здесь невероятно красив – гладко выбрит, хорошо причёсан (готовился, ох, кокетка моя), но не улыбается. Всё такой же могущественный, властный. Отойдя чуть подальше, я попробовала его сфотографировать, но камера отчего-то перестала фокусироваться.

— Нет, ты издеваешься… — Прорычала я негромко, — вампир, что ли? Ну, тогда понятно, почему ты с Лерочкой спелся. Ведьмам только упыри и нужны… — Гудела я, словно шмель, пока не ощутила, что в холле я не одна. Кто-то кашлянул позади меня. Прикусив язык, я медленно развернулась и увидела Вержбицкого, внимательно осматривавшего меня. Он выглядел мрачнее тучи. Усталость отобразилась на его лице, воротник рубашки был вздёрнут. Я испугалась.

— Вы не переживайте, я на Вашу кровь покушаться не собираюсь. — Его голос звучал подобно стали. Резал, а не говорил. Мне стало внезапно так стыдно, что я захотела провалиться под землю. Надо же было такое ляпнуть при нём. Ну, Соболева, ты попала.

— Вы о чём? — Я прикинулась дурочкой и заулыбалась. Все же мужчины ведутся на девичью простоту? По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— Я всё слышал, Соболева. Вы тут по какому вопросу? Охотитесь на сверхъестественных существ? — Мне показалось, что я на допросе у самого дотошного следователя КГБ, и приготовилась к худшему. Видимо, с лестницы его буду спускать не я. Я вообще с неё полечу первая.

— Я? — Я становилась мямлей. Всё, процесс запущен, его не остановить. Если появятся заикания, то всё, я проиграла эту битву, даже в неё не вступив, — нет. Я к Вам. Насчёт поездки…

— Да, конечно, поездка, в которую я Вас не пускаю, точно, — он сделал вид, будто эта ситуация совершенно вылетела у него из головы, хлопнул слегка себя по лбу в подтверждение, — так и что же? Я должен повторить свои слова, потому что Вам нравится, когда Вам отказывают?

Я опять злилась. Он нажал в больное место, залез в рану, принялся её с удовольствием ковырять ножом. Папа воспротивился моему поступлению на истфак. Максим мне тоже отказал, несмотря на то, что знал, что очень мне нравится. Вержбицкий поступил со мной точно так же, не имея понятия, что я теряю от него голову. Я смотрела в его большие серые глаза и всячески пыталась вытащить себя из отчаяния. Манипулятор. Безумный кукловод!

— Слушайте, я не собираюсь Вас умолять, я лишь убедилась в том, что Вы бесчувственный человек, не знающий, что такое эмпатия. Вы разрушили мою жизнь своим отказом, желая показаться гением. Думаете, мы в это не верим? Поэтому Вам важно самоутверждаться за счёт других людей? Конечно! Вы преподаватель, мы – простые студенты, от Вашей оценки зависит наше будущее, но, по моему скромному мнению, Вы так компенсируете недостаток любви. У Вас вместо сердца каменная глыба! — Я не хотела перед ним плакать. Вержбицкий слушал меня с серьёзным выражением лица, затем зааплодировал, медленно, надменно. Ни о какой улыбке речи быть не могло — я сдерживала слёзы.  

— Я думаю, нам и вправду следует обсудить некоторые нюансы. Но не здесь. У Вас есть планы на этот вечер? — Он сложил руки за спиной и посмотрел на меня как-то мягко, словно жалея. Хочешь пригласить меня на свидание? Загладить вину? Не рассчитывай на мою снисходительность. Я сейчас позвоню Алиске, и она тебя переедет.

— Нет. — Кратко отвечаю я, пока моё сердце бешено колотится в груди. Как далеко я способна зайти в борьбе за справедливость? Что ещё я могу ему наговорить обидного?

— Отлично. Я отвёл пять пар, ничего так и не съев. Выпьем кофе?

— От кофе у меня болит голова.

— А у меня она болит от Вас. Не капризничайте. Я не стану считать это нарушением субординации. Просто будучи голодным, я становлюсь невыносимым и не могу анализировать всё, о чём Вы говорите. Ваши слова превращаются в белый шум. — Я рассеянно кивнула. Ладно. Это ведь то, о чём я мечтала. Мы будем вместе пить кофе! Это настоящее свидание!

Спускаясь к гардеробу, я хромала. Вержбицкий заметил это и изогнул бровь. Нервно сглотнув, я написала Алисе, что моя встреча с ним затягивается, и попросила её уезжать. Она прислала в ответ несколько предложений о том, чтобы я берегла себя и не доверяла Вержбицкому. Но когда он подал мне руку, чтобы помочь мне спуститься с последнего порожка, я забыла всё, что мне писала заботливая подружка.

— Что с ногой?

— Поскользнулась на льду. — Скромно пояснила я, надевая пуховик. Зима, ты мне порядком надоела. Сколько раз я должна то снимать его, то надевать?

— Можете взять меня пока под руку. Мы поедем на машине.

Я, остерегаясь всего, что только мог надумать мой воспалённый гневом и влюблённостью разум, воздержалась от принятия данного предложения. Как-нибудь в следующий раз. Сначала отвези меня в Питер, Андрюша Михайлович, а потом я тебя буду брать под руку.

Неоднократно я представляла наше первое свидание. Но думала, что это случится не так скоро и не в кафе. В моих фантазиях Вержбицкий привёл меня в театр. Во время лекций он говорил, что любит спектакли, поэтому я обрадовалась, потому что я тоже к ним тяготела. Больше всего мне нравилась чеховская «Чайка» про Нину Заречную. Её история была настолько трагична, что я просто не могла не задохнуться от прилива чувств. Она была для меня сильной личностью, прошедшей через разочарование и потерю. Её любовь к Тригорину казалась мне кристально чистой. Честной. Живой. Его же к ней – ничто.

Но я сомневалась в том, что Андрей Михайлович понимает все эти сентиментальности. Ему приходились по вкусу комедии и трагикомедии, а ещё детективные истории. Я была всего лишь молодой женщиной, в январе мне должно было исполниться только двадцать один, и об истинной любви я могла судить по книгам и театральным постановкам.

Когда я влюбилась, меня растоптали, поэтому я погрузилась в то, что мне было всегда интересно, то есть в историю, в её загадки и тайны. Я была одной из немногих, кому нравились пары Вержбицкого, кто слушал его внимательно, ловя каждое слово и записывая их в тетрадь, даже когда он говорил, что делать это необязательно. Я много читала, смотрела документальные фильмы, собирала информацию по крупинкам. Вскоре моё увлечение проникло и в мой гардероб — сначала мама подарила мне красивое небесно-голубое платье с корсетом, потом как-то сами по себе к нему купились кружевные перчатки. Зонтик мне отдала бабушка, которой очень понравилась моя затея стать тургеневской барышней.

Папа тоже оценил. Он купил мне ещё одно подобное платье, только алого цвета (пусть такие подарки я считала жалкой подачкой, мне всё равно было приятно). На стипендию я приобретала себе блузки и жабо к ним, откладывала на туфельки. Кто-то посмеивался, называя меня старомодной, но таких было мало. Остальные делали мне комплименты. Я не хотела быть не такой, как все, для меня данные мысли вообще были чем-то вроде клише. Я лишь мечтала вернуться в прошлое, словно там мне было самое место.

Из покупок был запланирован веер с белыми пёрышками и бусы из жемчуга. Я рассчитывала купить всё это уже после нового года, потому что в его канун всегда появлялись огромные траты на подарки. И если бы меня взяли в Питер, я бы смогла что-то привезти оттуда. Отметить там самый прелестный праздник из всех было для меня сказкой. Надеждой на то, что волшебство существует. Я верила в Бога, верила в законы Вселенной, но грешила тем, что много внимания уделяла гаданиям и различным символам. И когда что-то случалось хорошее, то, что я загадывала, я вздыхала полной грудью и говорила Всевышнему спасибо. Это означало, что я могу жить. Мне разрешают. Мне помогают.

Может быть, и то, что этим вечером я проводила время с Андреем Михайловичем, тоже было великим даром Судьбы. Я ведь так мечтала об этом, так искренне просила, может, я наконец оказалась услышана?.. Вержбицкий не говорил со мной, ни о чём не спрашивал, и я, чтобы не злить его ещё больше, тоже сохраняла тишину. Пусть остынет. Со спокойным человеком как-то безопаснее. Не сказать, что я была уверена в том, что он ничего плохого мне не сделает, но было в нём что-то такое, что держало меня в равновесии. Он мой преподаватель, меня как минимум защищает университет. Однако, я прекрасно понимала, что то, что мы сейчас вдвоём в тёмное время суток, не особо прилично выглядело со стороны. Если бы нас кто-то увидел, то непременно решил, что я гадким способом пришла вымаливать у него пятёрку. Меня затошнило от подобных мыслей. Да, он мне нравился, но я не могла пойти на такое. Это было за гранью моих моральных принципов. Это было неправильно.

Он помог мне сесть в автомобиль. Я не особо разбиралась в марках, в этом понимала Алиска, но напрямую спросить я как-то стеснялась. Вдруг он бы решил, что я так задумала вычислить, сколько он зарабатывал. Стоило мне сообразить, как любопытство окутало меня, развязывая язык, который я через мгновение прикусила. Ну нет. Я не испорчу этот вечер своими глупыми расспросами. Видно же, что автомобиль дорогой, чистый. Этого хватает. Да и не моё это дело. Интересно, что в действительности мешает ему взять меня с собой?

— Странно, что Вы замолчали. Так сильно болит нога? Я могу отвезти Вас в травмпункт. Или хотя бы в аптеку. — Он как-то чересчур заботливо это произнёс. Не думала, что он так умеет. Обычно ему плевать на проблемы окружающих. Он постоянно спешит после пар скорее домой. Предположения о том, что он живёт с мамой, как будто бы подтверждались. Бежит к ней, мамин помощник. Я нечаянно улыбнулась, пошутив у себя в голове.

— Нет, я просто… Всё нормально. Вы выглядели таким… мм… — Я подбирала синоним к слову «раздражённый», но ничего на ум не шло, — таким уставшим. Я подумала, что с моей стороны будет неуважительно забивать Вам голову своей болтовнёй.

— Вы меня удивляете. Если у Вас сотрясение мозга после падения, то знайте, оно Вам пошло на пользу. — Мужчина усмехнулся и пристегнул меня, — это на всякий случай, если решите ещё раз упасть.

Откуда столько заботы? Откуда такое тепло? Да я буквально только что назвала его упырём! Нет, бред какой-то. Я была права, когда сказала, что он псих. Впрочем, такое вполне может быть. У них отмечается быстрая смена настроения, так что надо быть готовой к тому, чтобы ударить его сумкой по затылку. Я потарабанила по сидению, почесала от неловкости правое ухо, поправила зачем-то серёжку. Шапку-то я оставила у Алисы в машине. Здорово. Ну, ладно, отвалятся мои уши, и тогда я смогу врать столько, сколько в меня влезет. Естественно, что я опять шутила, но делала это не специально; я сильно нервничала. Мне не приходило в голову, что могло заставить его так себя вести.

— Простите, пожалуйста, про какие нюансы Вы говорили? Есть же какая-то иная причина, по которой мне нельзя ехать. Да, это не для всех, да, с одной стороны, я поступаю нечестно, так как я уже там была, но с другой… Я так же претендую на это место, и мы оба знаем, что я это заслужила.

— Дело в том… — Вержбицкий не очень хотел поднимать эту тему. Он будто боролся с самим с собой, чтобы заставить себя говорить, — дело в том, что по университету поползли слухи, что я якобы выделяю Вас на фоне остальной массы учащихся, что якобы у меня к Вам особое отношение, будто Вы моя любимица. Я не из тех преподавателей, которые такими вещами занимается.

— Такими – это какими? — Я удивлённо вскинула бровями. Что за слухи? Кто их распространяет? Неужели всем было видно, что я каждую пару на него слюни пускала? Теперь я была зла уже на саму себя. Дура. Как обычно всё испортила.

— Немного нелестно мне говорить с Вами о таком, всё-таки Вы моложе, более того, Вы моя студентка, и вся эта пошлая история должна быть вдали от Вас. То, что я посадил Вас в свою машину, конечно, тоже не есть нечто доброе и безвинное, но то, что про нас с Вами сочиняют, ещё хуже.

— А… — я притворилась, что меня это не задело, словно он говорил про другую девушку, не про меня, но теперь всё наконец становилось на свои места. Не было никакого презрения по отношению ко мне. Он лишь сохранял мою честь и свою карьеру. Это не могло не радовать. Камень сошёл с души. Гора рухнула с плеч. Но наличие слухов меня напрягало. Мне было необходимо узнать, кто до этого мог додуматься. На Алису я не могла подумать. Она проверена временем. Ей нет смысла портить мне жизнь. Лерочка не была в курсе происходящего, но вычёркивать её из списка подозреваемых мне не хватало уверенности. Помечаю её карандашиком.

— Поэтому, если это Вас обидело, то прошу прощения. Я не хотел. Мне не было нужды Вас оскорбить. Я хотел защитить нас.

Нас.

— Нет-нет, всё в порядке. Спасибо, что объяснили… — Вержбицкий вёл машину плавно, а я всё заглядывалась на его руки. Пальцы были тонкими, ладони — широкими. Я хотела бы потрогать их, но ничто не могло мне этого позволить, — значит, у меня совсем нет шансов Вас переубедить?

— Вам так необходимо поехать? Вы же были во всех этих музеях. Поверьте, там ничего не изменилось. — Он остановился на светофоре, и я отвернулась к окну, пытаясь совладать с собственным существом. Пора признаться ему в том, что я тайком купила доступ к сайту, на котором Андрей Михайлович публиковал свои статьи.

— Есть кое-что, чем бы я хотела поделиться, но только при условии, что этот разговор останется строго между нами… — Начала я не спеша. Ну, тут я лукавила, не без этого, отныне вообще разговоры с ним должны были оставаться втайне. Вержбицкий, подумав, кивнул. Мы ехали около десяти минут, вероятно, ему нужно было попасть в определённое кафе, а не в какую-нибудь забегаловку. Гурман.

— Несколько недель назад Вы сказали как-то невзначай, что занимаетесь исследованиями некоторых необъяснимых событий, проверяете истинность легенд, ищете суть… Я… Не подумайте, что я с приветом и как-то зациклена на Вас, но я искала некоторую информацию о Вас в интернете, и мне попался один сайт, на котором Вы публиковали свои работы… Он платный, и я не пожадничала, оплатив подписку… Меня заинтересовала Ваша статья про Василия Васильева, то есть монаха Авеля и шкатулку Павла 1 с предсказанием… И я хочу поехать, потому что считаю, что это поможет мне приблизиться к разгадке.

— Почему Вы так уверены, что Вам это под силу? У именитых учёных ничего не получалось годами, а то и веками, и тут появились Вы. С чего бы вдруг такая вера в себя? — Вержбицкий не выглядел обескураженным. Он будто ожидал, что я ему в этом признаюсь. Неужели я настолько читаемая?

— Сложно сказать. Я просто это чувствую. Да, звучит неубедительно, но Вам ли не знать, как тяга к знаниям окрыляет? Сам факт того, что я окажусь на месте, где всё это происходило, вдохновляет меня. Я хочу разобраться в этом, хочу найти шкатулку с предсказанием. — Мои щёки становились пунцовыми. Так стыдно мне никогда не было.

— Докажите мне, что не лжёте, и тогда я разрешу Вам ехать. Прочитать эту статью мог кто угодно, да и она на сегодняшний день лидирует по количеству просмотров. Вы молодец, Вам бы пойти на журналиста учиться. У Вас превосходно получается и говорить, и убеждать, и искать информацию в правильных источниках. — В эту минуту он язвил. Мы остановились рядом с парком чуть дальше центра города. Светиться он не хотел, ясно, похвально. Андрей Михайлович помог мне выйти, и мы пошли вдоль аллеи. Дорогу я не знала, да и ему переставала доверять. Он же мне не верил, почему это должна была делать я?..

— Сначала скажите, почему Вы выставили меня какой-то оторвой при декане. Это повлияло на мою репутацию. Мы же оба знаем, что я прилежная студентка, я никогда не прогуливала Ваши пары, всегда всё выполняла в лучшем виде, да я Ваш предмет люблю больше, чем все профильные вместе взятые. А Вы... Как Вы жестоки.

— Я не могу Вам сказать всего, потому что считаю это ненужным. Я повёл себя именно так, как посчитал правильным. Мне было необходимо доказать всем, что между нами ничего нет и быть не может. Я озвучил условия, соблюдая которые Вы можете поехать с нами в Петербург. Если Вас что-то не устраивает... — Как он разозлился, мамочки. Я впервые видела его таким. Он порой проявлял пассивную агрессию, но это было как-то неприметно, потому что появлялось в виде шуток. Я быстро сориентировалась и решила исправить ситуацию.

— Устраивает! Хорошо, смотрите. Я прочитала Вашу статью про этого монаха Авеля и провела сравнительный анализ его личности с Григорием Распутиным. Мне удалось выяснить, что они похожи... То есть, их жизни. Ну, смотрите, оба были окружены ореолом мистичности, могли предсказывать, занимались исцелением людей, находились рядом с императорами… Это как будто один и тот же человек, только живший в разных веках… — Я полагалась на то, что эта тема его порадует. Всё-таки, он разбирался в ней лучше меня, и мои размышления могли бы показаться ему вполне заслуживающими похвалы. Не всякий о таком задумывается. Но Вержбицкий вдруг рассмеялся.

— Вы верите в вечную жизнь? В призраков? В путешествие во времени? — Он не рассчитывал на то, что обидит меня. Просто не мог ожидать, что я выпалю такое. Мы зашли в кофейню, перед которой стояла ёлочка и светилась огоньками. Внутри было тепло, вкусно пахло свежей выпечкой. У меня проснулся голод. Мы сели за столик в углу, между шкафом с книгами и витриной с пирожными.

— Я бы не хотела в это верить, но логично, что Вам нечего предложить мне взамен. Это очень нетипично, я согласна, подруга вообще считает меня умалишённой, но, если и Вы будете обо мне такого же мнения, я застрелюсь.

— О, у Вас есть оружие. Пришли с ним на случай, если придётся мне угрожать?

Да что это такое? Почему все вокруг считают, что я на это способна? Он взял меню, предложенное миленькой официанткой, раскрыл его и стал просматривать десерты. Я глядела на него так, будто он Герасим, а я его Муму. В общем, не нравилась мне его реакция, я ожидала, что он хотя бы скажет что-нибудь приятное, что-то вроде «О, Соболева, Вы умница, Вы читали мои статьи, как здорово, благодарю за это!», но Вержбицкий был не из тех, кто умел говорить спасибо. Я подложила под голову кулачок и по привычке нахмурилась. Что я могла сказать теперь, чтобы оправдать себя?

— Почему Вы сами решили написать статью про Авеля? — Я проигнорировала его вопрос, который и так в моём ответе не нуждался. Его мнение обо мне сформировалось, и я никак не могла на это повлиять.

— Мне, пожалуйста, мандариновый чизкейк, слойку со сгущёнкой и капучино. — Озвучил он заказ, и официантка быстренько записала это в блокнотик, — Вы что-то будете, Кристина?

Я его не услышала. Никак не отреагировала на то, что он произнёс моё имя. Я была занята тем, что внимательно смотрела в окно. К кофейне приближались мои одногруппницы, Ира и Варя. Как они тут оказались? Если меня заметят, то мне крышка! И Вержбицкому крышка! Такого просто не могло случиться.

Я выхватила из рук преподавателя меню и прикрыла им лицо. Девочки, к несчастью, вошли, смеясь, в кофейню и заняли столик прямо перед нами. Как будто сесть было больше негде! Я выглянула из-за меню так, чтоб было видно только мой лоб и глаза, и нырнула обратно.

— Я буду… Буду я… — Мой взгляд прыгал то на одногруппниц, то на строчки и картинки в меню, — я буду апельсиново-абрикосовое желе, бельгийские вафли, булочку с грушевым вареньем, булочку с шоколадом… Ещё сэндвичи… Сэндвичи? Да, пожалуй, сэндвичи тоже можно.

Вержбицкий пытался не рассмеяться, тщательно закрывая рот руками и делая вид, что очень внимательно меня слушает. Он понял, по какой причине я так себя веду, и не вмешивался. Я не собиралась вылезать из своего укрытия, поэтому называла всё, что там было написано. Я не представляла себе, откуда я возьму деньги, чтобы всё это оплатить, насчёт запасного желудка тоже возникли проблемы. Я столько ни за что бы не съела. Когда официантка перевернула третий лист, я остановилась и показалась из-за меню. Варя что-то сказала Ире, затем встала, прошла мимо нас, поздоровавшись с Вержбицким, взяла с полки какую-то книжку и вернулась к подружке. Мне едва не сделалось дурно.

— Это всё? — Официантка старалась не подавать виду, что шокирована настолько внушительным заказом, я, если честно, была в ужасе не меньше неё.

— Кристина, Вы уверены, что всё это съедите? — Мужчина не успел до конца озвучить всё, что хотел сказать, потому что я больно пнула его ногой по щиколотке. Он отодвинулся от стола, чтобы я ненароком не ударила его снова.

— Кхм. Нет. Простите. Извините. Давайте уберём всё, кроме желе. И стакан воды можно, пожалуйста? — Прослеживалось отсутствие логики. Если он так боялся слухов, зачем назвал меня по имени? Разве это не может нас скомпрометировать?

— Оставьте ей блинчики с вишнёвым джемом и молочный коктейль. Одним желе не наешься. — Вержбицкий любезно улыбнулся официантке, как бы извиняясь вместо меня за моё поведение и, когда она ушла, протянул мне книгу, забрав из рук меню, — слух пустили не студентки. Это сделали преподаватели. И по моей вине, каюсь. Прямо сейчас мы не можем уйти. Во-первых, я слишком голоден. Во-вторых, те девчонки меня заметили и будут стараться рассмотреть и тебя.

Какой кошмар. И как я собиралась с ним встречаться? Это же невероятно.

— Слушайте, я прощу Вам то, что Вы загнали меня в ловушку, если возьмёте наконец в Питер. Это не смешно, это действует мне на нервы. Пожалуйста, хватит играть. Мне надоело ходить за Вами хвостом. — мне пришлось уставиться в книгу, также прикрывая ею лицо. Это был сборник стихотворений Михаила Лермонтова. Его поэзия не была предметом моего восторга, Андрею Михайловичу он, по-видимому, тоже не сильно нравился.

— Ладно, то, что происходит, тоже моя вина, но давайте так: я не знал, что всё случится именно так. Подвиньтесь ближе.

— Ближе?! — Я чуть не запустила в него этот тяжёленький томик. Да. Давай, нам же мало того, что нас обсуждает преподавательский состав. Это дойдёт до студентов, а те меня съедят заживо. Особенно Лерочка! — нет уж, сохраняем дистанцию. Я не буду ни говорить с Вами, ни есть, пока они не уйдут.

— В таком случае, мне повезло, что я сижу к ним спиной. Я поем, с Вашего позволения. И если Вас это успокоит, я разрешу Вам поехать с нами, но при условии, что Вы будете такой же строптивой, как и сейчас. То есть, давайте продолжим держаться друг от друга подальше. И пусть данный деловой ужин, пусть ужином это назвать сложно, станет моим извинением за причинённые неудобства. — Вержбицкий улыбнулся мне, но в его глазах скрывался холод. Он будто заставлял себя говорить всё это, будто наружу просились совершенно другие слова, но я могла получить только это.

Мы сидели в тишине следующие пятнадцать минут. Над витриной висели часы в виде домика, и я следила за тем, как на них движутся стрелки. Было почти семь вечера. Как бы мне того ни хотелось, от безделья я принялась читать Лермонтова, молясь, чтобы одногруппницы поскорее ушли. Нам принесли наш заказ, но Вержбицкий к нему не притронулся, невзирая на то, что он предупредил меня, что никого ждать не станет. Мне было приятно. Он не стал есть, пока я мучилась от голода. Он страдал вместе со мной.

— Под перезвон колоколов забьётся колоколом сердце. И от судьбы своей не деться — от рождества волшебных слов. — Прочитала я шёпотом строчки из «Сегодня будет Рождество». Наконец-то девочки засуетились, оделись и вышли. Я с облегчением выдохнула и оставила в покое Лермонтова. Вержбицкий внимательно смотрел на меня, как на диковинку в музее, изучал. И всё ещё не ел. Я осознала, что он продолжает меня ждать, и быстренько затолкала себе в рот кусочек блинчика, щедро обмакнув его в джеме. Наверное, в этот момент у меня заработали все рецепторы разом.

— Ну, слава Богу, никто не умер. — Мужчина наколол на вилку немного чизкейка, — приятного аппетита, Кристина.

— Спасибо! И Вам… — Ответила я ему после того, как тщательно прожевала блин и проглотила его, — я не ожидала их тут увидеть… Но, если Вы говорите, что дело в преподавателях… Честно, я растеряна. Я хотела бы знать, почему они так про нас думают. И почему Вы изучали Авеля. Этот вопрос я задала раньше, но Вы так и ответили.

— Если я начну Вас погружать в этот серпентарий, Вы окончательно разочаруетесь в людях, а я не хочу, чтобы это произошло с моей подачи. Скажем так, я говорил со своим другом о Вас, о Ваших успехах, и этот разговор подслушали, всё переврали, перекрутили. И теперь появилось мнение, что у нас с Вами что-то наподобие романа. Не думайте, что я стану подтверждать эти слухи, давать пищу для размышления, но раз Вы всё знаете, отвечайте каждому, кто будет Вас о таком спрашивать, с высоко поднятой головой: «Вы ведёте себя некорректно. Это неприлично и нецелесообразно со мной такое обсуждать». Вот и всё, проблема будет решена в кратчайшие сроки, если мы не будем больше нигде пересекаться. — Вержбицкий доел чизкейк, отхлебнул капучино и продолжил, — что касается Авеля, то тут всё довольно прозрачно. Вы же заметили, я уверен, на какие темы я писал статьи. Всё самое неизведанное, мистическое, не имеющее ответов на поставленные вопросы. В этом есть свой шарм, который, как Вы выразились, вдохновляет. Я не фанатик, поэтому не грежу поисками той самой шкатулки. Знаю о ней тоже не так много, как хотелось бы, но дневники Николая Второго только подтверждают её существование. Он открыл её, это факт. И факт ещё то, что часть записей он оставил непрочитанными. Но это Вам известно, если Вы правда читали то, что я написал.

— Да, Авель предсказал смерть Екатерине 2, Павлу 1, это я помню, он знал о войне с Наполеоном, о Первой мировой... О том, что империя падёт. Как Вы думаете, что он имел ввиду под «теми, кто не знает времени»? — Я сделала маленький глоток коктейля, и прохладная сладость растеклась по горлу; зацепилась за то, что он обсуждал мои заслуги с другом, но задавать дополнительный вопрос не стала. Это я сделаю позже, — может, он так говорил о детях Николая? Сомневаюсь, что они задумывались в своём возрасте о значении времени.

— У меня были похожие мысли. Но... Не думаю, что всё настолько просто. Авель был загадочной личностью, я соглашусь с Вами в том, что он похож на Распутина, но всё-таки это два разных человека. Я не верю в то, что он мог прожить столько лет. Да и здесь имеет место быть вторая личность Авеля — отец Дадамий. Он писал письма от себя и от его лица. Так что... Распутин тут не вписывается. Кстати, у Николая 1 были свои счёты с Авелем, он терпеть его не мог и навсегда заключил его в Спасо-Евфимиевский монастырь. Словом, я поступил бы точно так же.

— Я не сомневалась. — Призналась я, отставляя пустую тарелку, — Вы с ним чем-то похожи. Не скажу, что вижу сходство во внешности, но... Мне кажется, Вы могли быть им в прошлой жизни.

— Да ладно, Вы всё-таки продолжаете в это верить? Что ж, смеяться над этим — грубо с моей стороны. Я не буду этого делать. Но мне льстит то, что Вы сейчас сказали, Кристина, Вы и сами будто сбежали из прошлого. Я наблюдаю за Вами, и эти Ваши наряды... И манеры... Нет, Вы вряд ли были бы кисейной барышней, но балы бы любили и любили бы так же интриги. У Вас обострённое чувство справедливости. А вдруг Вы были женой декабриста? Или одной из тех, кто строил баррикады? Мадемуазель, да Вы почти террористка. — Вержбицкий облизнул нижнюю губу, и я позволила себе улыбнуться. Нет, он не флиртовал со мной, но воспринимал как приятельницу. Только теперь я в полной мере осознала, что сижу с ним в кофейне и говорю об истории.

У нас свидание, а не деловой ужин.

— Я против насилия. Так и знайте. — Я наслаждалась этим вечером, прикусив мизинчик. Временами я бывала неуклюжей, но это было со мной от того, что я не хотела жить в этом мире, в этом веке, и всё моё естество боролось против обстоятельств, в которых я была вынуждена находиться.

— И по какую сторону баррикад Вы бы оказались 14 декабря 1825 года?

— Это провокация.

— Да. Тогда это тоже называлось провокацией. Так что же? Вы за самодержавие или против? За императора или за восставших офицеров? Только не увиливайте, прошу Вас, так неинтересно. — Вержбицкий ощущал азарт, и я зачем-то ему поддавалась. Я примерно представляла, на какие слова он мог отреагировать тем или иным образом. Он был непредсказуемым, но не настолько, чтобы я продолжала теряться.

— Я против убийств.

— Но если убийство совершено во благо Отечества? Ради спасения?

— Само понятие убийства не может сосуществовать с моим человеколюбием. Я не пацифист, я не говорю о мире во всём мире, потому что понимаю, что это утопия. Но я не могу поддерживать кровопролитие ни с одной, ни с другой стороны. Декабристы боролись за отмену крепостного права, за свободу. Это не какие-то слова, брошенные на ветер, это был их главный мотив, цель, которую было важно достичь. Задача же императора в этом всём — сохранить стабильность, предотвратить революцию, спасти страну от гражданской войны. От убийств. Ведь так? — Коктейль кончился и я, жестикулируя, автоматически переставила его на противоположный край стола, — поэтому он пожертвовал пятью людьми ради спасения других.

— Вот мы и пришли к оправданию убийства. — Спорить с Вержбицким было бесполезно, да я и не собиралась. Не существовало такого ответа, который бы его удовлетворил.

— И всё-таки, я бы предпочла попробовать остановить их.

— Кого? — Андрей Михайлович внезапно посерьёзнел.

— Декабристов. У них ничего не получилось, потому что их не поддерживали крестьяне, те, за кого они сражались. У них была слабая организация, что лишило их впоследствии всякой мотивации продолжать это дело. Да, женщину бы слушать не стали, но в этом и прелесть нашей натуры. От нас не ожидают подлости. Я бы первой обо всём донесла Николая Павловичу, потом доложила бы Рылееву, что императору всё известно, не сказав, конечно, кто информатор. Среди обществ поднялся бы шум, они бы перекладывали ответственность друг на друга и в итоге сами бы себя и поглотили. Вам известно, что такое «крысиный король»? — я не дала ему вставить и слова и продолжила рассуждать, — это такой феномен, когда крысы при ссоре спутываются хвостами, а потом умирают, потому что не могут согласовать свои движения, перемещаться и питаться, поэтому они быстро гибнут.

Вержбицкий молча выслушал меня, скрестив руки на груди, потом немного откатился на стуле и приглушённо выдал:

— Вы ненормальная.

— О, благодарю. — Фыркнула я, находя свои размышления очень даже грамотными. Папа бы похвалил меня.

— Боюсь спросить, а почему Николай Павлович стал бы Вас слушать?

— Ну... — Я взяла стакан и начала собирать на трубочку остатки пены, — я была бы его любовницей. Фрейлиной при дворе. Каким-нибудь серым кардиналом, который тайно посещает литературные салоны, пока императрица спит. Я бы случайно познакомилась с супругой Трубецкого, завязала бы с ней дружбу. А там бы как-нибудь разобралась.

— Звучит так, будто Вы уже думали об этом. Как-то всё слишком спланировано. — Вержбицкий посмотрел на часы, которые показывали половину девятого. В девять кофейня закрылась, да и мне надо было ехать в общежитие. Я рассчитывала всё же вызвать такси. Алиса рано ложилась спать, но я надеялась, что она мне отправит хотя бы половину сделанного задания по грамматике английского. Я могла бы переночевать у неё, но явно не сегодня. Эмоций было столько, что хотелось выбежать в какое-нибудь просторное поле и закричать во всё горло.

— Нет-нет, я ничего такого не планировала, мне показалось, что это будет логично... Но я не могу утверждать. Всё-таки мы с Вами в двадцать первом веке, а не в девятнадцатом. И история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. — Я не могла поверить в то, что всё это реально, что я провела так много времени с Вержбицким, что он разрешил мне поехать в Санкт-Петербург, что вообще выслушал мои бредовые идеи и согласился с некоторыми из них.

— Я заплачу за Вас, не переживайте. — Он вложил в конверт нужную сумму и оставил чаевые, — что Вы так испуганно на меня смотрите? Опять кто-то из Ваших одногруппников позади меня?

Я отрицательно помотала головой.

— Тогда в чём дело?

— Я чувствую себя ужасно. Весь день Вам капала на мозги, а теперь Вы за меня заплатили... Давайте пополам! У меня есть деньги! — Я суетливо полезла в сумку, но Вержбицкий посмотрел на меня как-то слишком недовольно.

— Я уже заплатил, перестаньте. Это я Вас сюда привёз, следовательно, и платить должен я. Это сущая ерунда. Не обижайте меня. Примите как должное. — Он накинул пальто, помог мне забраться в пуховик, в котором мне тут же стало жарко. Мы вышли на улицу, и я стала вбивать адрес общежития в приложении такси.

— Вы же не думаете, что я уеду, оставив Вас тут одну? Я потом это себе не прощу. — Андрей Михайлович открыл дверь машины специально для меня, я, спрятав нос, поплелась к нему. Стыд накрывал меня удушливой волной. Нужно срочно позвонить Алиске и всё рассказать. Она лопнет! 

— Извините. — Пропищала я, отряхивая ноги от снега. Удивительно, но на улице я не чувствовала холода. Зима сжалилась надо мной? Очень того хотелось.

— Я довезу Вас до автобусной остановки. Вам останется только свернуть за угол. Мы же с Вами не собираемся привлекать внимание?

Ну, конечно. А я уже хотела накатать пост в соцсетях про то, что у меня с тобой, Андрюша, наконец-то начались отношения. Для тебя же это деловой ужин, как я могла про это забыть. Невероятная обида навалилась на меня, но вида я не показывала. Просто кивнула. Потом ещё раз, как бы подтверждая, что поняла его правильно.

У меня было какое-то необъятное перенасыщение, потому я всю оставшуюся дорогу молчала, переваривая всё произошедшее. По пути я написала маме, что мне разрешили поехать, она мне не ответила, наверное, читала сказку Зарине, моей младшей сестре. Они всегда начинали примерно в восемь. Отец не отвечал несколько часов, и я сделала вывод, что он снова закрылся в своём кабинете и занят анализом какой-нибудь Библии. Мы общались с ним редко, взаимоотношения были, мягко говоря, натянутыми. Любой мужчина мечтал о сыне, а что делать ему, именитому профессору, с двумя девчонками? Я не была его любимицей, старалась только не подводить родителей, радовать их успехами.

Алиса скинула мне часть домашки, взяв с меня слово, что я доделаю. Больше всего она ждала от меня подробного рассказа о том, как и где я провела этот вечер, но при соседке по комнате я бы не хотела ничем таким делиться. Мне необходимо было выспаться, так сказать, отмаяться. Может быть, к полуночи я смогу это сделать, если отложу поход в душ на раннее утро.

— Значит, до встречи? — С надеждой спросила я, когда мы подъехали к остановке. Не могу я оставить всё, как есть. Нужно сделать всё возможное, чтобы мы увиделись ещё раз. Много раз! Я себе не прощу, если он не позовёт меня на свидание.

— Да, до встречи. Не забывайте, через два дня мы уезжаем. Впрочем, послезавтра вас соберут и всё объяснят детально, чтобы никто нигде не потерялся. — Вержбицкий вновь был со мной холоден. Хорошо проведённый вечер в кофейне остался в прошлом, хотя я явно рассчитывала на какое-нибудь продолжение в виде прогулки по парку или просмотра фильма. Естественно, в кинотеатре, не у него дома. Но, по всей видимости, заинтересовать его не получилось. Я снова осталась ни с чем. Как и всегда.

— Да, спасибо. И спасибо за коктейль. И за блинчики. И желе... Всё было замечательно. — Попыталась исправить положение я, но мой голос дрожал. Вот сейчас я выйду из машины и он забудет, что вообще со мной когда-либо разговаривал. Супер! Это ведь то, чего я добивалась.

— Не за что. Но, будьте так добры, особо ни перед кем этим не хвастайтесь. Вдруг подумают что-то не то... — Мужчина вскинул бровями, затем его мобильный засигналил. Вероятно, пришло сообщение. Я лишь мельком увидела, от кого оно было, но содержание прочитать не удалось. Вержбицкий быстро среагировал и положил телефон экраном вниз. Зачем ему так поздно пишет София Александровна, преподаватель французского? У них что, роман? Здорово. Хотя кто знает... Они же учат одних и тех же студентов, это вопросы по работе, не более. Мне не о чем переживать. Но после этого сообщения прилетело ещё одно.

— Ну, я пойду. — Спасать было нечего. Я потратила столько времени впустую. Ничего он мне не скажет. Он просил обо всём забыть. И я забуду. Ничего. Борьба окончена. Я не буду за ним бегать. У меня тоже есть гордость. Да, возможно, не такая, как у Вержбицкого, но...

— Да-да. Спокойной ночи. — Он отстегнул мне ремень, и я скривилась, но так, чтобы он не видел. Какой джентльмен, ага. Он начинал меня опять бесить. И что, даже не возьмёшь меня за руку? Я кивнула и вышла из машины. Он помахал мне, и я зачем-то помахала в ответ. Ладно. Может, не всё потеряно. Рим не сразу строился.

В общежитии до сих пор никто не спал. Все суетились, шумели. Кто-то играл в настолки на первом этаже. Знакомые звали меня, но я жестом показала, что не пойду, устала. Поднявшись по лестнице на четвёртый этаж, я чуть не попрощалась с жизнью. Надо было ехать на лифте. Или почаще гулять. А то всё Алискину машину эксплуатирую. Пора и ноги разминать, а то так и буду кататься — сначала на лифте, потом на инвалидной коляске. В общем, настроение у меня было гадкое. Когда я зашла в комнату, оно стало ещё хуже. Соседка заказала пиццу и с удовольствием уплетала её, зная, что не выношу запах специй. Она вечно покупала самую острую, сыпала вдобавок свой перец, не доедала и оставляла всё это месиво на ночь.

— Привет, Кира, — поздоровалась с ней я, прикрывая нос, — приятного аппетита.

— Привет, спасибо, — Кира жевала огромный кусок, с которого капал майонез прямо ей на футболку с ананасом, — будешь?

Меня чуть не стошнило.

— Нет. Я не голодная. Кушай сама. — Открывать окно в конце декабря было не лучшей идеей. Как-то всё ужасно складывалось. Я думала, что мы поговорим с Вержбицким побольше, обсудим что-то личное, но дальше исторических тем мы так и не зашли. Он был достаточно милым, галантным, но очень закрытым. Мне показалось, что такие встречи для него не редкость. Не исключено, что он многих туда водил. А что, если и Варю с Ирой? У них в последнее время заметно улучшились оценки по истории.

— А. Сюда Игорь заходил, тебя искал. — Да что сегодня происходит? Обычно мы не общались с соседкой от слова совсем, а сейчас она какая-то сильно разговорчивая. Может, дело во мне? У меня на лбу случайно не написано «я была на свидании с Вержбицким»? Но было ли это по факту свиданием... Так, деловой ужин. Но на деловой ужин вообще-то зовут в ресторан! Значит, это было свидание.

— Игорь? М-м... Хорошо, а зачем он заходил? Он что-то ещё сказал? — Я закатила глаза. Дурацкий Зайцев. Его сразу записали в поездку. Это я как особо опасная личность.

— Я не знаю. Сказала же. Он просто тебя искал. Сходи, поговори с ним.

— Ты чего мне указываешь? — Внезапно вспылила я, потому что Кира, эта девчонка с зелёными волосами, сбивала меня с мыслей. Надоела.

— А ты чего на меня злишься? Вечно с кислой миной, никогда не расцветаешь! Купи себе квартиру и съезжай. Тебе не нравится со мной жить? Не нравится, я знаю. Вот и вали. — Кира тоже взъерепенилась. Что-то я правда погорячилась. Она же мне ничего не сделала, что бы я ей грубила. Это всё Вержбицкий! Ворожбицкий проклятый. Нет уж, я ему покажу, где раки зимуют. Нам ещё вместе жить долгую и счастливую жизнь!

— Извини. — Я не могла больше ничего ей сказать. Я перед всеми сегодня то и дело извинялась. Чем я этот кошмар заслужила? Окончательно расстроившись и стащив с себя верхнюю одежду, я плюхнулась на кровать и уткнулась лицом в подушку. Нужно было заниматься заданиями, но не хотелось ничего. У меня не было идей, как завоевать сердце Вержбицкого. Это была задача со звёздочкой, с которой я не особо справлялась.

Соседка со мной не разговаривала, она продолжала уплетать пиццу. Я встала, достала из сумки телефон и легла обратно. Позвонить Алисе я не могла. Сто процентов эта зелёная будет подслушивать. Пришлось написать.

— Свидания не было. Было что-то между ним и деловым ужином. Он разрешил мне поехать, но попросил держаться подальше. В универе ходят слухи среди преподавателей, что он не просто так мне пятёрки ставит. И он с кем-то меня обсуждал. — Отправив это Алисе, я задумалась серьёзно. Что за бред? Кто мог такое обо мне сказать? Я обыкновенная студентка, я учусь и получаю за это оценки. Я была раздосадована. Другая бы на моём месте прыгала до потолка, что Вержбицкий сводил её в кафе, но я была подавлена. Всё было здорово, но он заранее прочертил линию, через которую переступать мне было нельзя. Я этого и ожидала.

— С ума сойти. У вас было свидание. — Последовал ответ от Алисы. Я улыбнулась. Позитива хоть отбавляй.

— Нет. Это было не свидание, он так сказал. Это правда опасно, он прав. Я не хочу вылететь из универа, мне очень нужна стипендия. Буду держаться подальше. — Я снова встала, чтобы сесть за домашнее задание. Надо хоть что-то сделать, чтобы уверить себя в собственных размышлениях.

— А ты разве сможешь? Ты так долго по нему убивалась, почти год. Везде где-то рядышком бродила. А теперь хочешь залечь на дно? И почему он тебя с кем-то обсуждал? Не знал, как к тебе подкатить? — я представляла хитрое лицо Алисы, её смеющиеся зелёные глаза. Сосредоточиться не получалось, я несколько раз перечитывала вопросы по французскому и не понимала, что с ними делать.

Заглянув в переписку с подругой, я подложила под щёку кулак, сидя за столом, покрутила в руке карандаш. Раньше я думала, что всё получится. Я провела с ним целый вечер! Дан зелёный свет! Я о таком могла только мечтать, а сейчас я, на удивление, вообще не рада. Я стыдилась себя, презирала. Не сумела спросить ничего важного. Вела себя странно. Это надо было — сравнить декабристов с крысиным королём! Да как у него аппетит только не пропал? Всё съел, не поморщился.

— Я не могу пока сообразить, какие козни против меня строятся и для чего они вообще нужны. Это подозрительно. Будто кому-то из преподов я не угодила и он намеренно решил испортить мне жизнь. Но это как-то не особо в голове укладывается... Наоборот, все меня хвалят, проблем никаких нет. — Написала я и вышла из сети. Сначала учёба, потом любовь. У папы вместо учёбы была карьера, его научные трактаты, конференции, поездки заграницу. У мамы, кстати, всё было иначе — она выбирала семью.

Я снова прочитала задание, прогнала его на всякий случай через переводчик. Поняла, что на самом деле в нём ничего сложного нет. Стоило, может, зайти к Игорю, но золотой мальчик как-нибудь потерпит. Меня ждёт Алиса. И она же мне решила написать снова.

— Не руби с плеча. Вечно ты любишь решать всё, не подумав. Будь умнее. Выясним, кто и почему про тебя так говорит. Главное то, что ты едешь. А пока тебя не будет, я постараюсь со всем разобраться. — Я прочитала её сообщение и отложила учебник в сторону. Я без Алисы никуда не поеду. Ещё поселят меня в одном номере с Лерочкой. Я ведь нечаянно могу её подушкой придушить. Не сказать, что во мне присутствуют садистские наклонности, но Лерочка пробуждает во мне охотника.

— Ты едешь со мной. Я как-нибудь уломаю Вержбицкого. Ты права, так просто я это всё не оставлю. Мы с тобой попугаи-неразлучники. — Я подумала и взялась за учебник. Ты, Андрюша Михайлович, не причина, чтоб я хороших оценок лишалась. Сначала французский язык, потом, возможно, французский поцелуй. И то, если тебе крупно повезёт, и я прощу твою выходку.

Алиса мне ничего на это не ответила. Она меня поблагодарит после, я уверена, важно, чтобы получилось. А у меня редко когда что-то не получалось. Например, упала я сегодня, до сих пор бедро болит. Лестницей добила. Ну и ни в какие азартные игры я не играю, потому что не умею. Карты, шашки, шахматы, нарды — это как-нибудь без меня. Так что партию Вержбицкому я проиграла, раз он не сначала меня с собой в Питер позвал. И если таким образом он защищал наш с ним тыл, то с одной стороны, похвально, это намёк на то, что он заранее беспокоится о совместном будущем, но с другой стороны, он ошибся, мне ни помощь, ни защита не нужна.

Я уткнулась в учебник и, покачивая туда-сюда ногами, стала записывать ответы на упражнения в тетрадь, иногда закрадываются мысли, что я занимаюсь чем-то не тем, и я абсолютно с ними соглашаюсь. Но в этом деле у меня имеется успех, а значит, мне так или иначе было необходимо его освоить. Зачем отказываться от таланта, если он дарован свыше?

С уроками я закончила ближе к часу ночи, несколько раз пожалев о том, что пошла с Вержбицким в кафе. Безусловно, я своего добилась — я выбила у судьбы желаемое, но никто мне не вернёт время, которое я могла бы потратить на учёбу. Заходить к Игорю было уже ни к чему, хотя я прекрасно понимала, что он не спит — я слышала его голос, что доносился из кухни. Он разговаривал с Викой, девочкой с четвёртого курса, что жила на нашем блоке. О чём конкретно — я подслушивать не стала. Написала Алисе, что с домашкой покончено, отправила ей фотографии ответов и решила, что лучше встану пораньше, чтобы сходить в душ. Сейчас я не была в состоянии пошевелиться — французский легко поддавался мне, но после выполнения нескольких однотипных заданий я чувствовала истощение. Энергии не осталось совсем. Весь день выдался невероятно насыщенным на эмоции, на большее меня не хватило.

С соседкой поговорить больше не вышло, да я и не особо к этому стремилась. Зелёная игнорировала моё существование, и если поначалу меня это бесило, то теперь я была этому рада. Нет ненужных вопросов, нет никакого интереса к моей персоне, лишь бы я не брала её еду из холодильника и не покушалась на доставку. То, что она мне вообще что-то предложила, удивительно. Обычно ей что-то даю я, потому что мне неловко есть втихомолку. В общем, дружбы у нас не случилось, но этот пробел закрывать мне не хотелось.

Переодевшись в тёплую пижаму, я перевернулась к стене, уставилась на висевший над кроватью календарь и передвинула красный квадратик с девятнадцатого на двадцатое число. Как мне пережить ещё один день? Как пережить следующий? Буду пользоваться этим временем, чтобы решить все вопросы — Алиса поедет со мной и точка. Я всегда получаю то, что хочу, я иду к своей цели, несмотря ни на что. В случае с профессией немного иная ситуация, здесь я не смогла пойти против семьи, однако против Вержбицкого я не просто пойду, я побегу. Он лжёт, он порочит моё имя. Все знают меня как талантливого человека, который никому не создаёт проблем. И если Андрей Михайлович считает иначе, я буду соответствовать его словам – эти проблемы появятся у него из-за меня.

Гневная и серьёзно настроенная, я не заметила, как провалилась в сон. Свет выключала уже, видимо, не я, а моя соседка. Всё тело так устало, да и голова пухла от бесконечных размышлений. Только у меня получилось расслабиться, так я сразу потеряла связь с реальностью. Но даже в таком состоянии меня не оставили в покое. Но кто – пока для меня загадка.

Тепло окутало меня со всех сторон, когда я залезла инстинктивно под одеяло. Мышцы расслабились. Погружаясь и дальше в сладкий сон, я обнимала подушку, лёжа на животе, как вдруг почувствовала, как из-под меня выдернули кровать. Это странное ощущение, которое никак по-другому описать у меня не получается. Я поняла, что упала на нечто мокрое и холодное. Открыв глаза от испуга, я поднялась на локтях и попыталась оглядеться, чтобы выяснить, что происходит. До чего же реалистичный сон… Я лежала на берегу реки, ледяной ветер обдавал моё тело. Я шумно выдохнула и вскочила с места. Что, чёрт вас всех тут дери, происходит? Где я?

Хорошо, меня прокляли. Мне не дают нормально поспать. Но если я определила, что нахожусь во сне, то как будто на сон это теперь мало похоже. Я ущипнула себя за руку, ойкнула, и это меня добило. Я не проснулась, и ничего вокруг меня не изменилось. Я стояла на берегу, обнимая себя за плечи и пытаясь согреться. Шума воды не было слышно, и я не могла рассмотреть, насколько она близко. Темно. Ночь была в самом разгаре.

Чувствую, что мне снова холодно. Безумно холодно. Я озираюсь по сторонам в поисках... Не знаю, чего или кого я ищу, просто хочу разобраться в том, что происходит. Может, я всё-таки сплю? Есть же такие интересные сны, осознанные, когда прекрасно понимаешь, что это не по-настоящему, но не можешь выбраться. А вдруг это паралич? А если я умерла? Вряд ли, Кира ела всякое в нашей комнате, и ни разу от запаха мне не становилось настолько плохо.

С каждым дуновением ветра мне делалось только хуже, сейчас я поняла, что всё это время была одета в пышное платье с несколькими юбками, моё тело было затянуто корсетом, на плечи кое-как была наброшена пушистая муфта. Образу не хватало многоярусной причёски — волосы кудрями ниспадали, от ветра то и дело лезли в лицо. Чертовщина какая-то. Это неправда. А если правда, то сто процентов чья-то странная шутка. Я смотрела российские комедии — например, ту самую, где мажора отправляют в «прошлое» на перевоспитание. Но я сейчас явно не в фильме. Я где-то посередине нигде.

Послышались крики. Я хотела было спрятаться за ближайший куст, будто была хоть какая-то надежда на то, что его голые ветви меня спасут, но что-то горячее в моих руках не давало мне покоя. Боже! Я держу какую-то увесистую шкатулку, усыпанную блестящими, видимо, драгоценными камнями. Что это? Неужели рубин? Кто мог такое мне доверить? Снова крики. Да что происходит?

Я вгляделась вдаль. Там, в полутьме, слабо виднелись две фигуры, облитые лунным светом. Я прищурилась, изо всех сил напрягая зрение. Кто-то с кем-то вёл отчаянную борьбу, нападая на противника с саблей и получая молниеносный ответ. Страх заставлял моё сердце биться о рёбра. Как это? Почему это?! Меня не должно это волновать, мне нужно проснуться! Не получается. Ноги несут меня прямо на лёд, который не вызывал никакого доверия. Мне в моменте так стало всё равно — упаду я или нет. Мне хотелось бежать как можно быстрее на выручку, но знала ли я, кого хочу спасти?

— Государь! — Сорвалось с моих синеющих от мороза губ, — что вы делаете? Прекратите! Молю вас!

Никто не собирался меня слушать. Мужчины были увлечены схваткой, всячески отражая удары друг друга. Скрежет металла вынудил меня содрогнуться.

— Благодарю Вас, миледи, Вы уже принесли мне приз! — Рявкнул один из них, высокий долговязый господин. Седые волосы трепались от ветра, какая-то негустая часть прилипла от пота к его лбу. Я пошатнулась, нечаянно поскользнувшись. Пригляделась. Это что, граф Пален? Пока я читала статьи Вержбицкого, у меня, видно, поехала крыша. Я достаточно насмотрелась портретов исторических деятелей, что они теперь начали мне сниться! Ну, конечно, это Пётр Алексеевич, один из заговорщиков. Это он убил Павла Петровича!

— Кристина, бери шкатулку и беги! Оставь меня! — Ужасно знакомый голос велел мне спасаться. Я обернулась к говорящему и чуть не провалилась под лёд. Это же Андрей, Андрей Михайлович Вержбицкий! Он, одетый в широкие брюки и полурасстёгнутую рубаху, отвлёкся на меня, за что получил саблей по плечу. Крик вырвался из моей груди. Около моих ног отброшенным валялся военный мундир.

— Нет, я не уйду без тебя! — Завопила я, глядя на то, как быстро на его рубахе появляется алое пятно. Передвигаться с тяжёлой шкатулкой было сложно, но оставить её я не могла. Что-то не давало мне это сделать. Но как я могу быть полезна, если мои руки заняты? — Пален, Вы чудовище!

Как будто бы мои оскорбления могли на него подействовать. Пётр Алексеевич лишь глухо рассмеялся, ему было трудно дышать. Вероятно, схватка длилась достаточно, чтобы оба противника вымотались. Значит, им нужна шкатулка? Из них двоих доверять больше хотелось Вержбицкому...

— Андрей! — Воскликнула я, пытаясь хоть как-то к ним приблизиться.

— Я так и знал, что вы не те, за кого себя выдавали! — Пален слишком был талантлив, чувствовалась солдатская выправка, — надо было ещё раньше сдать вас полиции! На Марию Фёдоровну стоило лишь надавить!

Но и Вержбицкий ему не проигрывал. Он виртуозно владел саблей, не ронял её, как бы ни старался Пален её выбить, замахивался и защищался. Однако, невзирая на возраст, Петру Алексеевичу всё-таки удалось лишить Андрея оружия, но тот не растерялся — рост давал ему огромное преимущество; он побежал прямо на врага, толкнул его на лёд, и завязался рукопашный бой. Я больше не могла бездействовать — ринулась к ним и подоспела в момент, когда Пален оказался сверху, готовясь нанести удар по лицу Вержбицкого.

— Никакой ты не Николай, ты просто ничтожество... — Шипел он, прибивая Андрея ко льду.

Я подняла шкатулку и ударила ею по лысеющей макушке. Пален растерянно покрутил головой. Это тебе за Павла Петровича, которого ты, ирод, табакеркой загубил! Пока перед его глазами мелькали искры, Вержбицкий занял лидирующую позицию и обрушил кулак на его челюсть. Пётр Алексеевич по инерции упал на спину и схватил меня за ногу. Не удержавшись, я упала, шкатулка выскочила из рук и проскользила вперёд на несколько метров. Я поползла за ней, но его хватка оказалась такой сильной, что я была просто не в силах с ней справиться. На помощь пришёл Андрей. Он, воспользовавшись моментом, вернул себе саблю и вонзил её в плечо Палена, он среагировал быстро — перекатился, зарычав от боли, на спину.

— Кристина, беги! — Строго обратился ко мне он, посмотрев с такой горечью, что мне вмиг сделалось так больно и тоскливо; я взялась покрепче за шкатулку, прижала её к груди и побежала назад, минуя места, где лёд был тонким. Начавшийся снег бил мне по глазам. Оборачиваться было так страшно. Просто невыносимо. Какая дура — я оставила его! Я предательница! Он же не пожертвует собою? Конечно, он именно это и сделает.

Достигнув берега, я почувствовала, как слёзы застилают мне глаза. Он же убьёт его!.. Но кто кого? Неожиданно настала тишина. И раздался болезненный стон.

Кажется, я тоже закричала. Но крик оказался немым, я беспомощно открывала рот, перед глазами росла непроглядная пелена.

Наконец, я проснулась. Широко распахнув глаза, я пыталась отдышаться и успокоиться, признать, что всё произошедшее – всего лишь сон. Паника не покидала меня, она заставляла нервно чесать щёку, сдирая некоторые несовершенства. Вдруг это всё-таки не просто игра разума? А что, если это знак? Вещие сны мне уже снились. А этот… Он другой, он не даёт мне покоя. Я должна сейчас же оказаться рядом с Вержбицким, это всё не просто так!

Я встала с постели, села за стол, достала колоду в блестящем мешочке из сумки. Свет уличного фонаря скромно заглядывает в окно, и я, перетасовав и вытянув несколько карт, различаю Девятку мечей и Пятёрку жезлов. Достаю ещё одну – Старший Аркан – Смерть. Неужели у Вержбицкого всё настолько плохо? Смотрю на дно колоды. Дьявол. Нет, нет-нет, ерунда какая-то. Убираю эту карту, за ней следует Король мечей. Угрозы, проблемы, конфликты, нескончаемая борьба. А я ведь просто спросила, что ожидает Вержбицкого в ближайшее время!

Кира спала в своей постели, свесив с кровати ногу. Ей было не до меня. Повздорив, мы ещё не скоро предпримем попытки заговорить друг с другом. Я села, закинув ногу на ногу, стащила со стола телефон, отыскала среди контактов номер историка и уставилась в экран. Было далеко за полночь, почти утро. Руки задрожали. Ничего же не будет со мной, если я ему напишу. Это просто сообщение, ни к чему не обязывающее. Набравшись смелости, я набрала несколько фраз и, зажмурившись, отправила их:

— Андрей Михайлович, простите, что пишу так поздно. Это Кристина Соболева... Как Вы?

Я, испугавшись, запихнула телефон под подушку и уткнулась в неё носом. Что я только что сделала? Зачем? Подумаешь, кошмар приснился, с кем не бывает? Сейчас он подумает, что я не в себе. А я действительно не в себе. Телефон завибрировал через некоторое время. Наверное, Вержбицкий давно спал. Боже, я ведь его разбудила!

— Откуда у Вас мой номер? — Прочитала я ответ и больно закусила нижнюю губу, сдирая с неё кожу. Хороший вопрос. Такой, на который стыдно отвечать. Его номер я нашла на сайте вуза, долго-долго рывшись в различных положениях о проведении конференций. Везде Вержбицкий оставлял только свой рабочий телефон, однако мне удалось раздобыть и его личный. Говорить об этом не хотелось. Я тяжело вздохнула, глядя то на экран телефона, то на потолок. На иконке мессенджера светилась циферка, напоминавшая о том, что пришло одно новое сообщение. Я выждала пару минут и поспешила ответить.

— Просто скажите, с Вами всё в порядке? — Надо было заканчивать поскорее переписку. Всё это и впрямь кажется чем-то ненормальным. Нужно быть аккуратнее в общении с Андреем. Если я хочу с ним сблизиться, то это должно быть как минимум естественно... По ночам пишут дуры, которым хочется пофлиртовать ради пятёрки в зачётке. Я не из таких.

— Более чем. Но мне теперь не даёт покоя мысль, почему Вы решили мне написать так поздно. И всё ж вопрос остаётся открытым — откуда у Вас мой номер?

Вержбицкий умеет удивлять. Я была почти уверена в том, что он просто проигнорирует моё сообщение, либо потому что спит, либо потому что посчитает это дурным тоном. Но отвечал! И делал это вполне охотно — сообщения были не короткими, наоборот, довольно развёрнутыми. Я покраснела от смущения. А вдруг ему нравится со мной общаться? Это же так романтично — переписываться под покровом ночи, пока никто не видит? Ну, нет. Напоминаю, я не дура. Я должна заинтересовать его в первую очередь как личность, у которой всё хорошо с развитием, интеллектом и умением держать лицо. За последние часы я явно растеряла имидж и выглядела теперь истеричкой, которая пребывала в маниакальной фазе и шла на все изжоги, чтобы её заметили.

— Это неважно. Спокойной ночи! — Сейчас я выброшу телефон в окно, но перед этим достану из него сим-карту и проглочу её. Я уже представляю, как Вержбицкий с гневным выражением лица вычёркивает меня из списка, как я помогаю собирать Алисе сумку, а Лерочка машет мне рукой, приобнимая Игоря. Так, нет! Я поеду, мне разрешили. Слово – не воробей, вообще-то. Тут во мне взыграла жажда справедливости, и сообщение улетело само по себе. Я добавила: «Но прежде чем уснёте, впишите, пожалуйста, Кирсанову Алису. Она должна поехать!»

Рискую. Но как жить без этого риска? Когда я парировала отцу, меня трясло. Его я боялась по-настоящему. Он так больно мог задеть меня, чтобы на глазах тотчас же выступали слёзы, поэтому я научилась выкручиваться. Каких бы сложностей ни возникло, я с ними справлюсь, потому что у меня нет выбора. Я должна и точка.

Но Вержбицкий мне не ответил. Не исключено, что я ему порядком надоела. Я была виновата перед Алисой, всё-таки забрала её место, хоть она и добровольно его предоставила. В голове невольно появилась мысль – а если он просто сейчас не один? Ему писала София Александровна… Я мотнула головой. Нет, Вержбицкий на неё не поведётся. Она не такая, она слишком надменная и высокомерная. Ему в противовес нужна дама полегче, но не отстающая от него в знаниях. Тем не менее, я расстроилась. Обычно так и получается. Андрей — обычный мужчина со своими потребностями. Он не женат, значит, точно с кем-нибудь встречается. Алиса была права — мне с ним ничего не светит, пора это признать.

Ложась поудобнее, я понимала, что не усну. Меня не покидало беспокойство, вызванное кошмаром. Внушая себе, что это лишь моя зацикленность на истории сыграла со мной поистине злую шутку, я обнимала подушку и рассматривала бесцельно потолок. Пыталась отвлечься, считала до ста, повторяла стихи на французском. Но тотчас же всплывал образ преподавательницы, и фантазия добавляла к нему выдуманную спальню Андрея и его самого, обнимающего Софию Александровну. Я чуть не плакала от бессилия. Извела саму себя.

На занятиях сидеть было невыносимо. Очень хотелось спать. А вот с кем-то разговаривать — не очень. Мне повезло в том, что бедро больше не болело, но синяк там всё же остался. Алиса ждала от меня подробностей о вчерашнем вечере и загадочно подмигивала мне всякий раз, когда я поворачивалась к ней с рассеянным видом. К Игорю я так и не зашла. Честно говоря, я вообще про него забыла. Когда я выходила из комнаты, Кира ещё спала. Сегодня была пятница, и ей надо было к третьей паре. Закинув на плечо сумку и обмотавшись красным шарфом, я поспешила на автобус. Мне было явно некогда навещать одногруппника, который может спокойно доехать на собственном автомобиле. Кажется, я ему нравлюсь, но надежду давать не буду.

— Нужно перейти по ссылке. Это приглашение в чат поездки. — Лерочка протянула мне лист бумаги с напечатанной на нём ссылкой. Она была заметно не довольна тем, что я еду. Она была старостой нашей группы, поэтому её назначили ответственной за весь факультет, и всё утро ей пришлось носиться со списком из деканата по кабинетам, требуя сначала паспорта, затем их ксерокопии.

— Я еду? — Как можно естественнее удивилась я, и мы с Алисой переглянулись. Лерочка закатила глаза и кивнула. Светлые волосы (явно крашеные), затянутые в конский хвост, покачнулись.

— И ты тоже. Побыстрее можно? — Игнатьева сунула листик Алисе, и тут нам притворяться не пришлось. Мы удивились по-настоящему.

— Мы что, обе едем? А как так вышло? — Алиса вскинула бровями, и на её лице появилась улыбка. Она, видимо, подумала, что наше свидание с Вержбицким прошло настолько удачно, что он быстро возвёл меня в число любимчиков. Что ж, может, отчасти это и было так: он меня услышал и решил сжалиться.

— Понятия не имею… — Протянула Лерочка задумчиво, как бы с подозрением; я напряглась, вбивая ссылку в мессенджер, она продолжила, контролируя, что я всё делаю правильно, — появилось место из-за того, что кто-то из физкультурников отказался ехать. Поездка совпала с датой проведения соревнований.

— Ну и правильно. Нечего им там делать. Многое они понимают в истории. — С радостью в глазах Алиса подключилась к чату и широко заулыбалась. Я тоже светилась от счастья.

Это и вправду новогоднее чудо.

— Почему нас опять добавили последними? — Внезапно начала возмущаться Алиса, листая предыдущие сообщения, которых, стоит сказать, было немало, — тут уже и полную экскурсионную программу прописали вплоть до минут, и про отель скинули информацию… Лингвистика вечно отстаёт. Зато глядите, как тут истфак веселится, думают, что самые умные.

— Где Зайцев? Он должен тоже добавиться. — Лерочке не нравилось стоять рядом, она вертелась, выискивая в толпе Игоря. Поначалу мне захотелось ей помочь. Представляю, насколько это сложно – следить за всем в одиночку, но предлагать помощь я не собираюсь. Вот если бы она меня попросила… Впрочем, вряд ли бы я ей помогла. У меня появилась новая цель — найти где купить нужную одежду в разгар предновогодней суеты. Надо уговорить Алису поехать завтра в торговый центр. По субботам как раз бывают неплохие скидки.

— Не проще его добавить самостоятельно? Контакты его есть. — Подсказала ей я. Это единственная милость, на которую она может рассчитывать. Но она, увы, то ли слишком правильная, то ли слишком дура.

— Нет. Мне нужно лично проконтролировать, как он переходит по ссылке. Это очень важно. — Лерочка смерила меня строгим взглядом. Мне показалось, что её привычно карие глаза стали красными. А потом она, к счастью, ушла, и мы, обернувшись друг к другу, запищали, как котята.

Не знаю, подействовали ли мои сообщения на Вержбицкого или ему приснился тот же сон, что и мне. Но кажется, Бог услышал мои молитвы. Целая неделя с Андреем! В Питере! И никакого нового года с семьёй, где из кислого не только шампанское, но и отцовское лицо.

Игорь весь день преследовал меня, но моя чуйка настаивала на том, чтобы его избегать. На обеде он подсел к нам, и Алиса, почувствовав что-то неладное между нами, попросила меня сегодня отказаться от еды из столовой и поехать в кафе быстрого питания за каким-нибудь боксом из чизбургера и наггетсов. Зайцев всегда считался человеком целеустремлённым и сообразительным, поэтому через некоторое время он уже вертелся на заднем сидении, интересуясь, что мы закажем по приезде. Я поджимала губы, отвечая кратко и уставившись в телефон. Алиса пыталась перевести огонь на себя, задавая ему встречные вопросы.

Вероятно, я была с ним груба, потому что вскоре он замолчал. Вела я себя инфантильно, надо было сразу ему сказать, что нет настроения с ним говорить, но теперь это выглядело так, будто я специально так поступаю, чтобы раззадорить и провести с ним как можно больше времени. Я чувствовала, что он ко мне неровно дышит весь этот семестр. У нас должно было что-то получиться ещё до Максима, но я человек, следовательно, имею право делать ошибки. Однако я сомневаюсь, что и с Игорем вышли бы серьёзные отношения. Не мой типаж. Он милый, заботливый, активный, очень умный, да и спортсмен к тому же. В общем, идеальный! Но не было во мне заветного огонька. Я ценила его как друга, а он, видимо, хотел перейти эту черту и стать для меня кем-то большим.

Поэтому оставаться с ним наедине я побаивалась. Я не знаю, как я вообще смогу ему отказать. Алиса назовёт меня глупой. Как будто с Вержбицким у меня больше шансов, ага! Самой от этого так тошно, но поступить иначе я не могу. Говорят, что сердцу не прикажешь, вот моё как раз самое строптивое. Да и о чём меня Игорь хотел вчера спросить? Было бы что-то важное, он бы передал через Киру.

— Может, по мороженому? — Предложила Алиса, выйдя из машины, и снег ударил ей в лицо, — нет, забудьте! Возьмём чай!

Я засмеялась. Ветер разыгрался не на шутку. Большая перемена только началась, но я переживала, что со всеми этими гонками просто не успеем поесть, а мой желудок своими песнями напоминал мне о том, что я сегодня так и не позавтракала. Сумбурное утро получилось: я не спала вплоть до будильника, у меня затекла нога, аппетит пропал, потому что перед глазами стояла сцена, как граф Пален ранит саблей Вержбицкого, а я ничего не могу сделать. Я абсолютно бесполезна. От воспоминаний меня передёрнуло.

— По пирожку бы с вишней. — Мечтательно протянула я, на терминале выбирая фунчозу и чашку зелёного чая с мятой, — давайте в один чек. Не хочется время терять. Я такая голодная.

— Я заплачу! — Игорь улыбнулся, прикладывая карту для оплаты. Мы с Алисой ничего не успели сказать против, но мне было неловко. Я запротестовала.

— Игорь, ну не надо! Чего ты наделал? Я сейчас тебе всё переведу. — Но он не дал мне этого сделать. Игорь усадил нас за столик и отправился забирать собранный заказ.

— И долго ты планируешь играть в молчанку? — Алиса соединила пальцы в замок, подложила их под подбородок и внимательно на меня посмотрела. Я почувствовала себя так, словно нахожусь на допросе.

— Я не играю ни во что... — Я взяла со стола салфетку и начала её складывать втрое, чтобы занять руки, — он со вчерашнего дня хочет со мной поговорить. И я подозреваю, что этот разговор мне не понравится.

— Откуда ты можешь знать наверняка? Человек, может, хотел спросить, кто лейку в душе поломал, а ты уже себе напридумывала. — Алиса усмехнулась. Я не исключаю, что она, вероятно, права, но каждый разговор с Игорем сводится впоследствии к тому, что он зовёт меня вместе посмотреть фильм. Дважды он приглашал меня в клуб, но я отказывалась, запираясь в комнате с кучей домашки. Он просёк, что я это делаю специально, потому что учились мы в одной группе. Было бы странно, если бы он не знал о существовании какого-нибудь задания.

— Алиса, мы обе знаем, чего он добивается. Мне просто неуютно оставаться с ним наедине. Какая бы просьба ни была, я всё равно буду держаться особняком.

— Ты так всех ухажёров распугаешь. Никого к себе не подпускаешь. Сама же потом ко мне плакаться придёшь. — Алиса с улыбкой развела руками, я её передразнила.

— Не нужен мне никто. Вот если бы... — Зашептала я, чтобы меня могла услышать только подруга, — вот если бы меня так Вержбицкий добивался, я бы ни минуты не раздумывала. Хотя не знаю. Может, ради приличия... — я обернулась, чтобы убедиться в том, что рядом никто не подслушивает. Игорь уже возвращался к нам с подносом, полным еды, и я поспешила умолкнуть. Алиса сделала вид, что всё это время молча листала ленту в соцсетях.

— Спасибо, Игорёчек. — Подмигнула ему она, и я криво улыбнулась, — как хорошо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста. — Ответил Игорь игриво, подсаживаясь ко мне на диван, — ну что? Приятного аппетита, дамы.

Я кивнула и развернула упаковку фунчозы, взяла вилку и начала накручивать лапшу. Лучше вообще ни о чём не говорить — одни лишь нервы. Но как бы я ни старалась, мысли о сегодняшнем сне меня не покидали. Я бы с удовольствием пересказала его Алисе, однако рядом сидел Зайцев, который будет явно не в восторге от того, что мне по ночам снится историк. Что-то подсказывало мне никому про это не рассказывать, словно эту тайну доверили только мне, а значит, я обязана её хранить едва ли не под страхом смерти. Карты тоже меня насторожили. Но если Вержбицкий сказал, что он в порядке, значит, так оно и есть. Он не станет мне врать. Я помрачнела, сжав вилку. Или станет? Кто я ему? Одна из многих. Я его студентка. Он ничем мне не обязан. Он может мне солгать.

— Да, спасибо, Игорь. — Грустно произнесла я, вспомнив, что так его и не отблагодарила. Парень ухмыльнулся, жуя сырные кольца, и подмигнул мне. Бедный Зайцев. А ведь мог бы встречаться с Лерочкой. Она же на самом деле девчонка неплохая, и наше соперничество не даёт мне не оценивать её здраво. Симпатичная, неглупая. Она бы таскалась с тобой на все твои хоккейные матчи, Игорь. И почему ты обратил внимание на меня?.. Мама говорила, что мужчины по своей сути охотники, что любят завоёвывать. Может, поэтому у нас всё вот так? Может, я просто отнимаю у Вержбицкого роль этого охотника и из-за этого он меня не добивается? Я горько усмехнулась, — ты, кажется, о чём-то со мной хотел поговорить. Кира мне передала. Но вчера было уже поздно, я думала, ты лёг спать.

Игорь воодушевился. Его не смущала Алиса, наоборот, как будто придавала уверенности. Я поёжилась. Мне она тоже помогала. Без неё я бы ничего у Зайцева не спросила. Сделала бы вид, что забыла.

— Ты делаешь классные анализы произведений. Тебя Маргарита Юрьевна хвалит постоянно. — Начал он заговорчески, я на миг расслабилась. Ну, пусть задания я за него делать никакие не собираюсь, это было лучше, чем внезапное признание в любви, — а мне нужно пропуски все закрыть. Я не ходил несколько дней из-за соревнований. Почему-то так вышло, что даже пары Вержбицкого я посещал безукоризненно, а её вечно выпадали из расписания. Это всё из-за числителя со знаменателем. Так вот. Она предложила мне закрыть глаза на все пропуски, если я займу призовое место в одном исследовательском конкурсе. Сможешь мне помочь?

И когда я должна этим заниматься? Следующую неделю я проведу в культурной столице, а на новогодних праздниках я обещала родителям приехать. Даже отец меня упрашивал появиться в их квартире. И я посчитала это неплохим шагом к налаживанию отношений. Да и своих дел у меня полно. Подготовку к экзаменам никто не отменял. Я вообще не люблю выполнять конкурсные работы за других, потому что это нечестно. Мне обидно, когда я вкладываю в это всю себя, а регалии забирает кто-то другой.

Я решительно помотала головой, отказываясь. Игорь взял меня за руку. Алиса скривилась, жуя пирожок. Она знала моё отношение к таким предложениям.

— Понимаю, звучит не очень, да и вы меня знаете как человека, который всего добивается сам, но в этот раз я бессилен. Проси потом всё, что хочешь. — Взмолился Зайцев. Мне было необходимо подумать. Впереди ещё несколько зачётов и экзаменов. Часть из них – это автоматы. Но никто не отменял огромный список вопросов по отечественной истории. И это при условии, что оценка может повлиять и на другую дисциплину — всемирную историю, что начнётся у нас в следующем семестре. Пока неизвестно, кто будет её вести, но не исключено, что за это возьмётся Вержбицкий. Он же великий и ужасный гений. Если дирекция сумеет составить адекватное расписание и распределит часы грамотно, то мне повезёт. Если нет, то… Я расстроюсь.

— Игорь, но… Я очень ревностно отношусь к своим анализам. Скажу сейчас пафосно: порой мне открывается истина мироздания, и я просто выкладываю на лист бумаги все свои мысли. Мне будет обидно, если ты выиграешь, а я останусь где-то там, за бортом. — Пожав плечами, я продолжила есть. Увы, не помогу. Не в этот раз. И не в следующий тоже.

— Ну, я бы тоже отказалась. Всё-таки, в это нужно вложить столько сил, времени и терпения, а впереди сессия. — Поддержала меня Алиса, и мы обменялись понимающими взглядами, — ты вообще видел билеты по грамматике французского? А по переводоведению? Я когда открыла, меня чуть Кондратий не хватил. Я молчу уже про экзекуцию, которую там подготовит Андрей Михайлович. Сомневаюсь, что он простит нам всё, если мы отличимся в Питере. Блин, кстати, надо бы чемодан собирать. И еды купить в дорогу. Кошмар. Не люблю спонтанные поездки!

— Ой, да. А мне и брать особо нечего. Я по выходным обычно к бабушке уезжаю. Точно! Бабушка. Она не знает, что я в этот раз к ней не приеду… — Как-то само по себе получилось, что тема сменилась. Мне захотелось побиться головой о стол. Я даже отцу сообщила о том, что еду в Питер, а про бабушку, с которой жила с двенадцати лет, забыла. Я, не задумываясь, набрала её номер и принялась звонить. Ничего, подождёт Игорь и его анализ. Мне не до него.

Но,  как назло, перестала ловить связь, а телефон отказывался звонить. Либо соединение происходило, только бабушку было не слышно. Попросив ребят подождать, я вышла на улицу и снова набрала. Ветер понемногу утих, снег перестал падать, поэтому было не очень холодно. Шапку я оставила в кафе, из-за чего уши слегла подмёрзли. Убрав с лица волосы, я стала ходить взад и вперёд, ожидая, когда бабушка ответит. И, о чудо, это случилось.

— Алло, Кристиночка, что там у тебя такое? Я говорю, а в ответ мне эхо. Саму себя послушала и выключилась. Ты как? Как дела? Завтра приедешь? — Бабушка, моя миленькая и простодушная Зинаида Георгиевна, переживала за меня так, будто каждый раз я не еду в университет на неделю, а лечу в космос. Мне кажется, она любит меня больше, чем родители, или беспокоится, хотя бы в то время, как они просто уверены в том, что я всё смогу, потому что выбора у меня нет. Отец грозился забрать меня в Москву и отправить туда учиться, куда хочет он, если мои дела здесь окажутся плохи. Но я ведь обещала не создавать проблем! Вот я их не создаю, а стараюсь решать по мере поступления.

— Бабуля! Привет! Это проблемы со связью возникли небольшие… — Я не успела договорить, как бабушка меня перебила.

— Деточка, что-то с телефоном? Сломался? Давай я денежку тебе переведу, купишь новый!

Сердце заныло. Как я вообще могла забыть ей позвонить? Она готова отдать ради меня последнее, что у неё есть, лишь бы у меня всё было хорошо. Шмыгнув носом, я улыбнулась. Мир не без добрых людей. И как здорово, что эти люди — мои близкие.

— Нет, нет-нет, всё работает, не переживай! Я звоню, чтобы тебе кое-что рассказать. Ты только сильно не волнуйся, пожалуйста, меня от университета отправляют в Санкт-Петербург на экскурсию. На всю следующую неделю. И Алиса тоже поедет! Нам вчера сказали. Это за успехи в учёбе, так сказать. — Пережимаясь с ноги на ногу, я ждала, что на это ответит бабушка. На новый год мы должны были ехать к родителям, всё-таки, она давно не видела Зарину, да и мама с папой не могли оставить нас в такой праздник. Теперь она поедет к ним одна.

— Ой… А как же ты поедешь? А одежда твоя вся тёплая тут осталась! Тебе бы пуховик красивый взять, тот, который с мехом… Нет, лучше шубу! В Ленинград надо ехать при параде. Ой-ой. Ничего же нет, замёрзнешь совсем… — Начала суетиться бабушка, что-то тяжёлое уронив. В это время она обычно варит какой-нибудь вкусный суп на выходные. Смею предположить, что упала кастрюля, — Деточка моя! А покушать что брать будешь? Так, погоди секундочку, я сейчас запишу, что надо будет в дорогу взять, чтоб никакой молочки, слышишь? И лекарства нужны… Погоди, неделя… Как я без тебя новый год встречать буду?

Ох, бабуля…

— Вот так… Бабушка, я потом приеду, и мы с тобой его вдвоём встретим так, что потом вспоминать будем! — хихикнув, я хотела было идти обратно, как вдруг заметила вдалеке знакомую фигуру. Хлопнув автомобильной дверью, на тротуаре показался никто иной как сам Андрей Михайлович. Обойдя своё авто, он подал руку и помог какой-то женщине в красной куртке выйти. Я сжала в руке телефон, нечаянно уменьшив громкость. Бабушка возмущалась, но я её не слышала. Я внимательно следила за Вержбицким, пытаясь разглядеть лицо его компаньонки. Кого это он привёз на обед?

— Кристиночка, ты меня слышишь? — Я отвлеклась на бабушкин голос, потеряв из виду цель. Быстренько кивая, словно она могла меня видеть, я ответила положительно, чтобы показать бабушке, что я всё ещё остаюсь на проводе. Тем временем Вержбицкий свернул за угол, о чём-то разговаривая с этой женщиной и я, засомневавшись в себе, решила за ними не идти. Меня ждут ребята. Пусть обедает, с кем хочет.

— Бабушка, мне так грустно, что я не приеду к тебе, но так получилось… Я буду звонить тебе каждый день, обещаю! И фотографии присылать. И ты в ответ мне шли! Обязательно. Хорошо? — Я улыбалась, хотя меня буквально поглощала злость. Пока я тут суечусь, думаю, как бы мне сделать всё так, чтобы оказаться рядом с Вержбицким, он спокойно возит по ресторанам каких-то женщин. За углом как раз один из таких. Он, наверное, простые забегаловки не любит. Подумаешь!

— Хорошо, милая. Ты меня не обидела, ни в коем случае, я всегда знала, что ты у меня умница, я рада, что тебя снова отметили как лучшую из лучших! Остальные пусть завидуют! Ты заслужила! Но с одеждой надо что-то решить, давай всё-таки переведу…

Моя бабушка никогда не оставляла меня в беде, так поступал со мной только отец. Владислав Григорьевич Соболев был заведующим кафедры теологии и социально-политических теорий. С самого детства у нас не складывалось общение, ведь он вечно пропадал на работе, готовя те или иные трактаты или отправляясь на какую-нибудь конференцию. Все говорили мне, что это подарок судьбы – иметь такого отца, но я лишь разводила руками. Зачем мне профессор, если мне нужен папа? Первое время он пытался наладить связь: он гулял со мной, водил на аттракционы, покупал мороженое. Когда я стала старше, папа подарил мне свою Библию Моисея, исписанную карандашом и помеченную всевозможными маркерами. К ней прилагалась папка, явно копия, со всеми его мыслями и замечаниями. Она состояла из пяти увесистых книг, включённых в Ветхий завет.

Он всё пытался раскрыть великую тайну, докопаться до истины, и мне это нравилось. Меня было за что хвалить — я разделяла его влечение к изучению религиозных доктрин, много читала, изучала папины доклады, присутствовала на некоторых его выступлениях. Он жил на два города, а когда мне исполнилось двенадцать, то окончательно перебрался в Москву вместе с беременной мамой. Это была ещё одна попытка родить сына, которая не обвенчалась успехом.

Папа хотел наследника, а не девчонку с лидерскими замашками. Я не видела в этом смысла и до сих пор была на него обижена. Именно тогда наши отношения испортились бесповоротно: я знала, что он никогда не пытался быть по-настоящему рядом, он был сосредоточен на исполнении собственных желаний. Он не был пассивным родителем, наоборот, контролировал меня, проверял школьный дневник, смотрел за тем, что я читаю, смотрю, с кем дружу или просто общаюсь. Иногда он забывал подарить мне что-нибудь на день рождения, но спустя месяц молча ставил на полку в моей комнате книгу по истории и уходил, давая мне два дня, чтобы её освоить. После чего он, снова не говоря ни слова, забирал её и ставил другую.

Сейчас я благодарю его за то, что набралась знаний и достигла того уровня развития, чтобы вести интеллектуальные беседы и редко ошибаться. Но в то время, когда его любило общество, я воротила нос — папа не может меня очаровать своей харизмой и начитанностью. Больше нет. Меня ему не впечатлить.

Повышенное внимание к моей персоне присутствовало и у учителей. Меня ставили в пример, просили приготовить презентацию об отце или принести что-нибудь из его рабочих материалов. Я с загадочной улыбкой врала, что дала слово не рассекречивать наших с папой дел, но на самом деле мне не хотелось лишний раз что-то у него спрашивать. Он, заметив мои старания в овладении теологией, только едко бросил: «Это был мой эксперимент — сможет ли женщина познать такую науку. Твои неловкие попытки забавны, продолжай в том же духе». Это больно ударило по мне. Он не похвалил меня. Он посмеялся надо мной, хотя, я уверена, понимал, что я достаточно умна, чтобы когда-нибудь его превзойти.

Да, Владислав Григорьевич — определённо чёрствый и самолюбивый человек, но моя мама упрямо этого не замечает. Или любит его настолько, что просто игнорирует очевидное. У англичан есть такое понятие — «слон в комнате», вот и в данной ситуации мой папа был одним из семейства слоновых, только я постоянно о него спотыкаюсь, невзирая на то, что теперь он от меня далеко.

Всё-таки, сумев убедить бабушку в том, что её деньги мне не нужны, я вернулась к ребятам. Мыслей было так много в голове, что хотелось громко-громко закричать, чтобы наконец образовалась тишина. Вержбицкий обедает с женщиной, у меня нет подходящей одежды для Питера, накатили внезапно воспоминания об отце. Ещё и Игорь пристал со своим анализом. Добивайте меня, добивайте. Не глядя на Алису, я согласилась ему помочь. И он, счастливый, протянул мне файл со стопкой распечатанного текста на французском.

— Я, кстати, вчера тебе пиццу заказал. Не знал, какую выбрать. Надеюсь, тебе понравилось… — Смущённо произнёс Игорь и я, поджав губы, приглушённо усмехнулась.

Ну, Кира, ты дождёшься возмездия!

— Да, спасибо. Было вкусно. — С зелёной я должна разобраться самостоятельно.

Садясь в машину, я выглянула в окно. Вержбицкий, по всей видимости, уехал. Я тяжело вздохнула. Всё только начинается. Проблемы будут, они уже есть, и я с ними справлюсь. Телефон завибрировал – отец отправил мне деньги. Какая щедрость. Первые несколько минут я раздумывала, не вернуть ли их, но острая потребность в них взяла своё. Я набрала быстро ему сообщение, поблагодарив за заинтересованность в моей судьбе, но он ничего не ответил. Спасибо, что хоть прочитал. Не буду чувствовать себя плохо.

Но я ошиблась. Мне поплохело, когда я увидела красную куртку, ту самую, принадлежавшую компаньонке Вержбицкого, в гардеробе. Значит, эта дамочка преподаёт у нас. Здорово!

Следующей парой у нас была культура стран второго иностранного языка. Для меня это был французский. Лекционные занятия нередко бывали интересными, да и молодой аспирант нашей кафедры, Алексей Борисович, вёл их замечательно, но сегодня я решила ничего не записывать. Мы сели с Алисой за предпоследнюю парту, и я достала из сумки текст для анализа. В начале значилось название «La prisonnière», ниже был указан автор — Marcel Proust. Сосредоточившись и вооружившись карандашом, я ввела имя в поисковую строку. Марсель Пруст был французским писателем, а его роман «Пленница» входил в цикл «В поисках утраченного времени».

Попытавшись найти полный текст в оригинале, я ужаснулась — на сайте он был отмечен уровнем C1. Стоит ли отказаться? Моих знаний явно недостаточно для грамотного анализа. Маргарита Юрьевна брала Игоря на слабо, но следовало ли мне ему помогать? Не попросить ли её в тайне от Зайцева об отдельной заявке на участие в этом конкурсе? Облизав нижнюю губу, я продолжила изучать представленную информацию.

В статье писали, что автор вносил неоднократно правки, что-то дописывал и подклеивал «гармошкой» к основному тексту. Рядом была фотография его рукописей. Хорошо, выпишу это тоже, но вряд ли это нечто важное, про него напишут все, потому что доступно прямо по первой же ссылке. Нужно что-то необычное. Я пролистала чуть дальше. На сам отрывок было смотреть пока страшно – столь высоким уровнем я ещё не владела. К Софии Александровне обратиться я не могу, иначе она обо всём узнает и расскажет Маргарите Юрьевне. Что ж, готовый перевод имеется, вот он, на следующей строке, бесплатный. Но ведь вся прелесть в оригинале! В том, как автор размещает слова, какие использует речевые обороты…

— Тебе необязательно ему помогать. — Прошептала учтиво Алиса. Она была права. Отчасти.

— Но я согласилась. Отказать не получится. Слово — не воробей… — ответила я, выписывая годы жизни Пруста и годы написания как этого романа, так и всего цикла. «В поисках утраченного времени»… Время… Прошлое, настоящее и будущее. Во французском языке их вообще восемнадцать! В английском — ещё больше. И если начать философствовать, то можно обнаружить, что нет и ни одного.

— Скажи, что это сложно, что ты подумала ещё раз и поняла, что нет на это…

— Времени? — Горько усмехнулась я. Да, его нет. Его в принципе не существует. Мы растеряли его ценность, и оно исчезло. Дни стали однотипными, их неумолимо быстро сменяют ночи. Кажется, сегодня пятница, но не успеешь моргнуть, как окажешься в пятнице уже следующего месяца, а с учётом того, что на дворе декабрь, совсем скоро наступит и новый год. От осознания быстротечности жизни меня передёрнуло.

Мы больше не говорили. Алиса записывала лекцию, диктуемую Алексеем Борисовичем, а я уткнулась в бумаги. Зачем ты дала мне их, Вселенная?.. Во всём были знаки, нужно только научиться их находить, и тогда тебе откроется правда о твоей судьбе и ты сможешь взять её в свои руки. Что мы имеем: биографическое сходство между Прустом и его главным героем, повествование от первого лица (причём, наблюдается переход от личного к универсальному), хронологическая связанность романов внутри цикла и многое, многое другое.

Скачаю книгу и буду читать постепенно. Нельзя анализировать отдельный отрывок без знания контекста, но и полностью его описать не получится, не заострив внимание на деталях. Это оказалось тяжелее, чем я предполагала, когда соглашалась. Одной пиццей Игорь не отделается.

Поразмыслив, я легонько пихнула его в бок. Мне повезло, что он сел впереди нас. Парень тотчас же обернулся и машинально уставился в текст, ожидая увидеть там целое готовое сочинение. Я покачала головой. Мне льстило, что меня считали сообразительной, но не до такой же степени!

— Ну? Как у тебя дела? — Поинтересовался тихо Игорь, и я постучала карандашом по бумагам.

— То, что ты у меня в долгу, это факт. Работы тут… В общем, очень много. За один вечер я тебе всё это не сделаю. Чем платить собираешься? — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали как флирт, но именно так и получилось. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать что-нибудь непозволительное в дополнение, и Зайцев засмущался. Его карие глаза блеснули огоньком. Нет, нет-нет, не надо! Я вообще другое имела ввиду!

— Готов оплатить тебе корзину в книжном. — Он подмигнул. С козырей зашёл. Все знают, что читать я люблю.

— Это в том числе, — кивнула я, — но я хотела тебя о другом попросить. Только учти, это не вся твоя расплата! Мне нужно узнать, чья красная куртка висит в гардеробе прямо у входа. После пар мы поедем по магазинам, нужно успеть до закрытия. Поэтому проследить самостоятельно не смогу. Поможешь?

— А зачем тебе? — Не понял Игорь. Алиса, вообще-то, тоже. О том, что я видела Вержбицкого, говорить как-то не пришлось, не было настроения. А признаться в том, что я его ревновала, не хватало смелости. Хотелось поддерживать образ адекватно мыслящего человека, и неважно, что на деле это было не совсем так.

— Да там такое дело… — Я тихонько кашлянула, прочищая горло, поёрзала немного на стуле, пытаясь что-нибудь выдумать, — пока я стояла на улице, разговаривая с бабушкой, меня чуть с ног не сбила какая-то сумасшедшая. Только куртку и запомнила. Пока в гардеробе были, я смотрю, знакомая курточка висит… Вот, решила узнать, кто это такая… Мало ли.

После пар я ходила из стороны в сторону, ожидая, когда Алиса прогреет машину. Мы договорились доехать до торгового центра и выбрать мне новые перчатки. Более тёплые остались дома, у бабушки. Я берегла руки, поэтому не могла и представить, как я буду без перчаток гулять по улицам Петербурга, учитывая непредсказуемость и изменчивость его климата. Но голова была забита совершенно другим.

Может, мне повезёт, и Вержбицкий пройдёт мимо? Вдруг у него какое-нибудь срочное собрание в нашем корпусе? Или просто ему захочется пройтись и он окажется рядом? Но будет ли мне комфортно? Не сбегу ли я после ночных сообщений? Я рассказала и о них, и о том, что видела Андрея с какой-то женщиной в красном, Алисе. Та лишь сказала, что ей нравится наблюдать за развитием событий. Мне тоже… Но мне было бы больно узнать, что у него кто-то появился.

Телефон вибрацией напомнил о себе, и я полезла в сумку трясущейся рукой. Может, Андрей решил поинтересоваться, как у меня дела? Или, вспомнив обо мне, написал, что очень соскучился? Ага, надейся, Соболева. Оттянув «шторку» мессенджера, я мельком глянула на отправителя. Сообщение пришло из общего чата поездки. Ладно, никакой интриги, просто добавили очередного студента. Тяжело вздохнув, я стала убирать телефон обратно в сумку, пока до меня не дошло осознание.

Я зашла снова в чат, прокрутила вверх-вниз поток переписки, остановилась на последнем действии, совершённом админом. Нет, не хочу. Не буду. Не читаю, убираю в карман, достаю вновь. Обида наступает на горло, и я сажусь в машину к Алисе. Подруга удивлённо смотрит на меня, явно пребывая не в курсе случившегося. Пока она очищала лобовое стекло, я сходила с ума.

Молча я повернула телефон экраном к её лицу, и она, пробежавшись по указанному тексту, прогудела:

— Нет! Скажи, что это неправда! — Алиса скривилась от презрения, — Огородник едет с нами, Господи!

Послышалось очередное уведомление. Алиса повернулась к экрану, и её нос опять наморщился.

— Фу, да что такое! — Она отвернулась, выглядывая, можно ли без препятствий выехать с парковки на дорогу.

— Что там? Максим начал всем рассказывать, какой он путешественник? — Пошутила я, чтобы хоть как-то разбавить обстановку. Алиса ответила мне чем-то нечленораздельным. Посмотреть я не решалась, — да что там?

— Игорь написал. — Буркнула она. Я нервно сглотнула, поворачивая телефон к себе и тут же заходя в диалог с Зайцевым.

— Это была куртка Софии Александровны, преподавательницы французского. — Значилось в его сообщении.

Я убрала телефон в сумку и со скорбным выражением лица отвернулась к окну.

Не знаю, почему я расстроилась. Может, потому, что не всё шло, как бы я хотела… Но ведь я не вершу чужие судьбы, а мир не крутится только вокруг меня. Стоило ожидать, что что-то обязательно пойдёт не так. Если изначально возникли трудности, то с течением времени они начнут увеличиваться чуть ли не в геометрической прогрессии. Что из этого меня волновало больше всего – непонятно. С одной стороны, я не выдержу чисто психологически поездку с Максимом, причём крайне длительную. Избегать его снова уже не получится, так как он всё равно будет где-то рядом. С другой, меня напрягало то, что София Александровна не первый раз наслаждается вниманием Вержбицкого. Ревность тиранила меня, и я не могла от неё скрыться.

Как мы ходили по магазинам, я не помню. Всё смешалось в единую круговерть, и я потерялась в ней, буквально растворилась, примеряя новенькие перчатки и отдавая за них деньги. Переночевать я решила у Алисы. Она пригласила меня, ничего более не спросив. Мой вид говорил за меня.

Подружка разогрела вчерашнее картофельное пюре, нарезала свежий огурец, посыпала его солью и поставила передо мной, вручив мне ложку. Я поковырялась в тарелке, размазав картошку, и грустно вздохнула. Кажется, я веду себя неправильно, мне пора расправить плечи и думать, как действовать дальше. Завтра нам предстоит ещё столько всего купить! А потом уложить вещи, подготовиться к долгой дороге, отксерокопировать документы. Алиса включила очередную серию «Дневников вампира» и запрыгнула на диван с ногами, пережёвывая кукурузные палочки. Мы обе любили этот сериал, но сегодня и на него у меня не было настроения.

— Кристина, — мягко позвала меня Алиса, и я встрепенулась, будто минутой ранее дремала, — если не хочешь, можешь не есть. Всё в порядке.

Я уставилась в тарелку. Алиса так старалась для меня, но аппетита и вправду не было. Забросив в рот пару огуречных ломтиков, я пересела на диван и закинула ногу на ногу. Почему-то меня не покидало чувство, что совсем скоро раздастся звонок, и это будет именно Андрей. Но какой смысл ему звонить? Он, наверное, тоже занят, у него гораздо больше забот, чем у меня. Он ответственен за эту поездку, за студентов, доверенных ему ректоратом. Я бы тоже на его месте переживала, но я необычайно спокойна, я уверена в том, что он справится. А я?..

— Ладно, меня всё это дико раздражает. — Рыкнула я, насупившись. Алиса поставила сериал на паузу и повернулась ко мне.

— Огородник или француженка?

— Оба. — Кивнула я, содрав с нижней губы кожицу, — когда я пила кофе с Вержбицким, мне показалось, что лёд между нами тронулся. Мы обсуждали историю, его статьи…

— То есть, ты обсуждала с историком его работу, так? Как и на паре? — Алиса не целилась мне в рану, но попала прямо туда. Она видит этот мир без прикрас, она не романтизирует его, как это делаю я, не строит воздушных замков. Она рушит мои нечаянно, отрезвляет меня, и я лечу в бездну.

— Мы не сможем быть вместе? — Расстроилась я, и Алиса пожала плечами, — но если я попытаюсь и… Вдруг у меня получится?

Голос дрожал. Я не думала, что буду плакать этим вечером, но, увы, не сдержалась. Подруга прижала меня к себе, утешая. Её объятия были похожи на мамины, однако та обнимала меня гораздо реже. Слёзы катились по щекам. Разве так можно? Я не хочу быть слабой! Ступив на эту скользкую дорожку, я должна научиться держать равновесие.

— Не переживай раньше времени, пожалуйста, дорогуша! Всё же хорошо, мы едем на всю неделю в Питер, встретим там новый год, ты будешь там со своим Вержбицким, и поверь, никакая француженка с ходячими граблями не испортит нам каникулы! Я тебе помогу, ага? — Я просияла, услышав её слова. Алиса говорила об этом так восторженно, поглаживая меня по спине, что даже плакать как-то перехотелось.

— Ой, да, правда, чем София могла понравиться Вержбицкому? — Но у меня не находилось ни слов, ни смелости, ни отсутствия уважения с воспитанием, чтобы я сказала про преподавательницу французского что-то плохое.

Она превосходила меня во всём: София Александровна была сногсшибательной, очень красивой, женственной, она умела себя подать, надевая шёлковую блузку с V-образным вырезом и украшая её брошью в виде совы; количество её научных публикаций настолько огромно, что чтобы пролистать список в интернете, понадобится как минимум пять раз проскользить пальцем по экрану. Умная, опытная, утончённая. А ещё у неё здорово получается произносить французское «р», мужчинам такое нравится.

Меня передёрнуло.

— Знаешь, а ничем! Давай не будем её обсуждать. Нужна она нам больно! Лучше поговорим про поездку, да? Завтра можно поехать в десять, откроются все магазины, и не будет длинных очередей. — Алиса закрыла ноутбук, переставила его на книжную полку, на которой было много различных триллеров и детективов, и села ко мне обратно.

Наши телефоны запищали. Пришло сообщение из общего чата. Вержбицкий отправил список необходимых вещей. Я побоялась брать в руки свой телефон, чтобы случайно не отправить какое-нибудь глупое фото или не поставить странную реакцию на его сообщение от волнения. Со всем разбиралась Алиса. Меня рассмешила собственная фантазия: где-то далеко от нас Андрей составлял список, вычёркивал, что-то дописывал, возился с документами. Я представляю, как много информации он получает и как тщательно её следует перебрать, чтобы усвоить и объяснить другим. Не сомневаюсь, рядом сидит София Александровна, складывает его свитера в чемодан, гладит рубашки и поло. Фу! Не верю!

— Паспорт, СНИЛС, студенческий… Это всё понятно. Тёплые вещи, удобная обувь, непромокаемая верхняя одежда… Купальник? — Алиса засмеялась, — плавки? Мы будем плавать в Финском заливе среди льдов? О Боже.

Я вскинула бровями, беря её телефон в свои руки, пробежалась глазами по списку. Действительно, в конце списка был перечень плавательного инвентаря, включая очки, полотенца, тапочки.

— Любопытно, конечно. — Зарывшись пятерней в распущенные волосы, я легла поудобнее на диване, — представляешь Вержбицкого в одних плавках…

— Нет! Пощади! Не хочу! — Взвыла Алиса, бросив в меня подушку. Мы обе залились смехом.

— Хорошо! Хорошо. Давай я уточню это. — Я хитро ухмыльнулась.

— В чате? — Алиса зачерпнула ложкой картофель и съела его вместо меня.

— Зачем же? — Закусив губу, я открыла диалог с Андреем Михайловичем и, не здороваясь, напечатала: «Ожидается потоп? Я наслышана, что погода Петербурга непредсказуема, но не настолько же…»

Прижав телефон к губам, я, не раскрывая рта, взвизгнула. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Алиса с интересом пододвинулась, уплетая пюре, мне она отдала огурцы, но от волнения разыгрался аппетит, поэтому скоро она отправилась делать нам бутерброды.

«И Вам добрый вечер, Кристина». — В отправленном сообщении не обнаружилось ни смайлика. Он умеет ими пользоваться? Знает, что это такое?

— Пофлиртуй с ним! — Подначивала Алиса, ставя на стол с подносом, полным бутербродов с ветчиной и сыром. В её холодильнике нашлась и красная икра, которая теперь была щедро наложена поверх сливочного масла. Я взяла один такой бутерброд и принялась спешно жевать. Улыбка с моего лица не сходила, а румянец на щеках делал ямочки ещё выразительнее. Пофлиртовать? Ладно. Никакая Жанна Дюбарри не вобьёт кол между мной и Вержбицким. Не позволю.

«Вы мне ответили, вечер теперь точно добрый». — Зачитала я вслух, и Алиса подавила смешок, чтобы меня не смутить. Правильно, мне нужно продержаться как можно дольше, иначе страх даст о себе знать.

«Купальные принадлежности необходимы тем, кто хотел бы поплавать в бассейне отеля. Будет достаточно свободного времени, чтобы провести его с умом». — Какой деловой! Никак не отреагировал на моё сообщение, снова выстроил стену. Ничего, я её пробью. И поставлю дверь. Нет! К чёрту двери. Больше никаких границ. Но торопиться не буду, положение и без того шаткое, не хочу вновь бегать за ним по корпусам, умоляя взять меня с собой. Это слишком унизительно.

— Это что такое? Так ситуация с места не сдвинется. — Пробурчала Алиса, заглядывая в нашу переписку, и выхватила телефон. Я завопила. Сейчас она натворит нечто ужасное! Напишет всякие пошлости, а мне потом краснеть! Она побежала на кухню, я, вскочив, последовала за ней, но она вовремя хлопнула дверью, прямо перед моим носом. Я затарабанила так, что зазвенели стёкла внутри двери, мне было страшно представить, что отправила Вержбицкому Алиса и отправила ли вообще!

— Алиса, это нечестно! Пожалуйста, отдай! Прошу тебя, — взмолилась я, мне сейчас совсем не до смеха, — это не шутки, пожалуйста! Я не хочу, чтобы он посчитал меня дурой.

Нет, Алиса ведь не поступит так со мной. Она не может. Она не такая. Другая! Она порядочная, добрая, адекватная, в конце-то концов!

Через несколько минут дверь отворилась, и я ввалилась вовнутрь. Алиса с победным видом протянула мне телефон, я кинулась на неё, но она отошла в сторону. Дрожащими пальцами я ввела пароль и зашла в мессенджер. Сообщение, которое ввела Алиса, не было отправленным. Мои глаза округлились от удивления.

— Такие решения я не вправе принимать вместо тебя. Это неправильно, извини… — Она разлила кипяток по чашкам, бросила туда по пакетику чая, — но советую отправить. Ты ничего не потеряешь.

— Потеряю. Потеряю! Репутацию, например.  — Я присела на табурет, размышляя. Разве у меня достаточно прав, чтобы так с ним разговаривать? Разве могу написать ему, что нуждаюсь в нём прямо сейчас?

Это звучит чрезвычайно интимно. Никто так не общается с преподавателями. Но я не хочу оставаться для него одной из его студенток, девочек в коротких юбках, которые пытаются заполучить его расположение ради пятёрки. Я хочу быть с ним собой, говорить ему о том, что мне правда интересно, а не потому, что мне было бы приятно услышать похвалу. Его иссиня-голубые глаза так ярко блестели, когда мы спорили о причинах восстания декабристов, о путешествии во времени, об Авеле. Мне подумалось, что между нами что-то есть. И я не ошиблась. Я редко это делаю, благодаря отцу.

В любви и войне все средства хороши, это всем знакомое выражение, но использование таких средств я пока допустить не в состоянии. Я не увижу его завтра, если повезёт, он придёт в воскресенье на собрание, как тогда я посмотрю в его глаза? Алиса не хотела меня торопить, это было одной из её несколько нелепых шуток.

Она написала: «Я бы посмотрела на Вас в плавках прямо сейчас», но не отправила, предоставив это сделать мне. Это грубо, но что, если рискнуть?

В последний момент я передумала, нажала, чтобы стереть текст, но, вероятно, промахнулась, однако поняла это слишком поздно. В диалоге красовалось это мерзкое сообщение. Я отпрыгнула, свалившись с табуретки.

— Ты отправила? — Алиса уронила ложку от неожиданности и помогла мне подняться. Я вцепилась в её плечи с сумасшедшим видом. Если мои волосы всё ещё не поседели, то сейчас самое время! Господи, какая я дура!

Я пыталась удалить сообщение, но это было сделать просто невозможно. Оно было отмечено прочитанным, и я мечтала залезть на холодильник и сидеть там до скончания времён. Я была готова закататься в линолеум или повеситься на жалюзи, лишь бы не знать, что Вержбицкий прочитал моё сообщение и уже что-то набирал в ответ. С чего бы вдруг он нашёл свободную минутку? Хорошо, нашёл. Это не так сложно. Но почему решил потратить её на меня? Хотя я и сама могу ответить на этот вопрос, такие слова нельзя оставить без внимания. Их нужно тотчас же пресечь.

Когда пришло уведомление, я грызла сушку. Дыхание участилось, сердце забилось о рёбра. Не хватало, чтобы оно пробило дыру. Убрав пряди за ухо, я сделала вид, что всё в порядке, совершенно ничего не происходит. Всё нормально же. Мы с Алисой пойдём смотреть сериал и ужинать, обсудим завтрашний день, определимся, что будем покупать, я отзвонюсь бабушке, напишу маме, и мы ляжем спать. Ничего необычного. Если бы только не одно непрочитанное сообщение, выглядывающее из диалога с историком. Мог бы меня заблокировать! Нет, отважился измучить.

— Давай я посмотрю. — Виновато предложила Алиса, всё-таки, она сыграла в этом не последнюю роль. Но ведь отправила этот ужас я. Это был мой телефон. Значит, мне нужно самостоятельно расхлёбывать эту кашу.

Я мотнула головой. Аккуратно оттянув «шторку», я увидела только имя Вержбицкого, но текст сообщения был недоступен. Как и он сам – пошутила я, нажимая на уведомление. Даже не стала ждать минуту. Пусть так. Вдруг получится предотвратить катастрофу. Однако никакой агрессии в ответ не было.

Только несколько слов: «Не торопите события».

Не торопить? Как это можно торопить то, чего нет? Или есть? Внезапный смех послышался на маленькой кухне, к несчастью, по большей степени истерический. Держи себя в руках, веди себя прилично! Уговаривала себя я, как могла, но ничего не получалось. Ну чего я стесняюсь? Только смелым покоряются моря — так пелось в детской песенке. И не поспоришь. Звучит лучше, чем в каком-нибудь мотивационном посте психолога.

Мне захотелось прижаться к нему. Необъяснимое чувство, необъятное. Такое возникало у меня нечасто, обычно я старалась не подчиняться животным инстинктам, а следовала лишь платоническим мотивам. Сейчас, уже сидя на диване, я перечитывала сообщение от Вержбицкого и таяла. Алиса не решалась пошутить. Она полагала, что так нанесёт мне нестерпимую обиду, если станет смеяться над тем, кто делает меня невероятно счастливой одним только своим видом. Может, так и сходят с ума?

Больше попыток написать что-то я не предпринимала. Не следует быть навязчивой. Вержбицкий и так понял, что я засела у него занозой, потому что не отвяжусь, я не из таких, я пробивная и добиваюсь успеха принципиально. Да и мне было крайне неловко. Стоило отдохнуть, всё переварить, решить, что делать дальше. Но наличие бассейна меня заинтриговало так же, как и его сообщение. Вержбицкий не назвал меня легкомысленной дурочкой, наоборот, он подлил масло в огонь, и теперь он разгорался, изводя меня неприличными мыслями.

Мотаю на ус. Мне нужен красивый купальник. Завтра же его и куплю, несмотря на цены. Продают ли его вообще, если учесть, что основную часть занимают новогодние товары? Разберусь с этим утром, как только откроются магазины.

Поставив телефон на зарядку, я достала из сумки начатый разбор «Пленницы» и включила торшер. Алиса, не отвлекаясь, продолжала смотреть сериал и попивать остывший чай, а я тем временем забралась поближе к диванной спинке, открыла электронный словарь и принялась читать заданный отрывок. Но как бы я ни старалась сосредоточиться, мысли не давали покоя. Я возвращалась к нашей переписке, заглядывая в телефон, листала сообщения, перечитывала их. Потом, конечно, перечитывала «Пленницу», снова начиная с первого предложения. Когда-то мама сказала: «Любовь отвлекает от карьеры». В каком-то смысле она права, однако ей пылкие чувства не помешали получить хорошую работу, а уж про отца и говорить нечего.

Заигрывал ли со мной Вержбицкий таким образом? Часть меня хотела бы, чтобы это было так, но головой я понимала, что такое бывает только в фильмах. Нет ничего, что могло бы нас с ним сблизить. Он оставался моей несбывшейся мечтой, человеком, на которого я всё ещё равнялась, читая его работы, цитируя его, восхищаясь. Мне было в радость даже просто пройти мимо кабинета, в котором шла его пара. Может, я спятила, мотая себе нервы и придумывая, как бы увлечь его. Может, я поступаю в очередной раз неправильно, и мне бы стоило заняться учёбой. Но против голоса сердца я была бессильна.

Пруст писал о великом. О любви. И его «Пленница» меня пугала лишь тем, что любовь в его понимании была синонимом к слову «одержимость». В чём-то он был прав. Главный герой жадно мечтал обладать красавицей Альбертиной, почти так же сильно, как того хотела я по отношению к Вержбицкому. А ещё меня прожигала ревность, о которой тоже не забыл упомянуть автор.

Он говорил: «Ревность — болезнь перемежающаяся; источник её прихотлив, властен, всегда один и тот же у одного больного, иногда совершенно иной у другого». И записывая эти слова на отдельный лист, я понимала, что мы оба можем думать о разных людях и совершенно этого не стыдиться. Пусть в эту ночь всё будет именно так. Я дозволяю Вержбицкому разделить постель с француженкой, если ему того и вправду очень хочется, а поболею любовью несколько часов, вплоть до утра, пока буду читать «Пленницу», вооружившись карандашом и словарём. На рассвете мы придём к истине, и я надеюсь, что в этот раз она окажется одинаковой.

Алиса отправилась в душ, когда я опять заглянула в чат. Перед этим она поставила чайник, предложив мне ещё чаю. Я не отказалась. Завтра будет так много дел, боюсь, на анализ не хватит времени, а я бы хотела успеть закончить с ним до понедельника. Игорю я ничем не обязана, но раз пообещала, то придётся выполнять. Он пару раз писал мне, предлагал помощь, отправлял ссылки на различные сайты, на которых была изложена биография Марселя Пруста. Я лишь отправляла ему смешные стикеры, благодаря за поиск дополнительной информации.

«Не спите?» — Прилетело мне вдруг от Вержбицкого, и мои щёки обдало жаром.

«Нет. А что такое?» — Быстро набрала в ответ я, отложив в сторону папку с листами. Что происходит? Мы что, теперь друзья?

Он не отвечал около двух минут. Не исключаю, что он задавался вопросом, зачем решил мне снова написать, учитывая, что время было позднее. На часах совсем недавно отразилась полночь.

«Бессонница. Но я задумался насчёт Авеля. Мне несколько часов назад отправили письмо со статьёй какого-то неквалифицированного историка. Тут написано, что монах был татарином…» — Вскинув бровями, я не поверила, что то, что происходит, реально. Ему интересно со мной обсуждать историю? Ночью? И он пишет первым?

Хорошо, это отличный шанс проявить себя. Главное, обойтись без неуместных сравнений и фамильярности. Пусть начнёт уважать меня. Но если бы уважал, то писал бы по ночам?.. Я мотнула головой. Это неважно. Он пишет мне. Сам.

Сев в позе лотоса, я устроила себе мозговой штурм. Нужно вспомнить, о чём писал Вержбицкий на том сайте. Он подробно разбирал личность провидца, а значит, ему явно виднее, какой национальности он был. Пожалуй, соглашусь с ним, абсурдно предполагать, что Авель был татарином. Но как-то всё равно романтики никакой не получается.

«Да уж. Иногда ждёшь от людей полной включенности в исследование, а они согласны лишь на цирковое представление». — Не знаю, откуда взялся этот пафос. Я не умею флиртовать! Все мои попытки кажутся глупыми. Я перечитала набранное сообщение, проверяя его на наличие ошибок. Хоть я и грамотный человек, но в волнении я могла бы написать ему какую-нибудь ерунду. Спасибо, что от ругательств воздержалась…

«Может, я Вам позвоню? Не очень удобно печатать. Всей экспрессии не передать». — Я взвизгнула, когда прочитала присланное Вержбицким сообщение. В комнату вошла Алиса, завёрнутая в полотенце, и покосилась на меня с недоумением.

— Алисочка, миленькая, а ты не могла бы не ложиться спать? У меня, кажется, намечается телефонный разговор с Андреем… Я буду шуметь… — Стиснув зубы, я умоляла себя не начать кричать от счастья. Это был просто дар свыше! Вдруг он и сам извёлся? Просил меня сохранять дистанцию, но в последний момент решил рискнуть?

— Он сам предложил? Или ты набралась храбрости? — Алиса так и встала в проходе, оглядывая меня с ног до головы. Что она рассчитывала увидеть? Внезапно появившуюся новую личность, более смелую, чем я?

— Погоди, погоди, там всё запуталось, но мне кажется, Вержбицкий… — Я не договорила, потому что сосредоточилась на наборе текста. Отправив ему своё уверенное согласие, я подняла голову, просияв широченной улыбкой, — сам предложил! Ты можешь себе это вообще представить? Значит, нет у него никакой Софии Александровны, пусть она даже ни на что не рассчитывает. У меня тут намечается новогодняя сказка!

Телефон в моих руках зазвонил. Заиграл «Танец рыцарей» Чайковского из балета «Ромео и Джульетта». Я забегала по комнате из стороны в сторону, потом выскочила в коридор и проскользила в кухню, закрыв за собой дверь. Ответив на звонок, я уселась на табуретку и перевела дух.

— Алло? — Сказали мы в один голос, и табун мурашек прошёлся вдоль позвоночника. Какой бархатный баритон… Каждый раз слыша его, я влюблялась в его обладателя с новой силой.

— Добрый вечер, Кристина. — Обратился ко мне Андрей Михайлович, и моё сердце затрепыхалось.

— Здравствуйте! Я так рада, что Вы позвонили… — Слетело с моих уст, и на конце провода кое-кто усмехнулся. Надеюсь, что по-доброму.

— Я прошу прощения за это, Вы, наверное, готовились ко сну, хотя, насколько я понял, у Вас тоже с ним некоторые проблемы. — А ведь прошлой ночью мы тоже переписывались. По моей инициативе. Неужели всё настолько плохо? Бедный. В его голове так много знаний, их некуда выложить, чтобы уснуть в спокойствии. Я чувствовала то же самое.

— Всё в порядке, я сегодня ночую не в общежитии, поэтому мешать некому. Честно признаться, я не думала, что Вам такое напишут. Ну… Про Авеля. — Закусив нижнюю губу, я ощутила, как удушливая волна стыда берёт меня в плен.

— А я будто подобного и ждал. Представляете, прошлой ночью мне снился сущий бред. Если расскажу, то потеряю Ваше уважение. — Вержбицкий ухмыльнулся, я, вспомнив про свой сон, испуганно распахнула глаза. Мысли о раскладе таро тоже меня не покидали.

— Мне теперь любопытно! Расскажите, пожалуйста, это же просто сон, я всё прекрасно понимаю. В этом нет ничего такого! Хотите, я Вам свой расскажу? — Зачем-то ляпнула я, зная, что не сильно горю желанием посвящать в это Андрея. Я хотела с ним сблизиться, но так вести себя было очень опасно. Нужно быть осторожной. Может, получится что-то сочинить на ходу?..

— Поверьте, я сомневаюсь, что Вам когда-либо снилось, будто Вы – это Николай 1, который сражается на саблях с графом Паленом, а рядом стоит Ваша студентка и просит остановиться. — Он рассмеялся от сказанной им абсурдности. Но в этом всём присутствовало кое-что ещё — моё замешательство. Он мог сказать всё, что угодно. Выбрал сказать правду. Узнать о моём сне ему было неоткуда. Я никому про него не говорила.

Повисло молчание.

— Да, это явно было ошибкой. Но да ладно. Я заработался.

Вержбицкий попытался сменить тему, но я держалась за неё мёртвой хваткой. Признаться ли ему? Сказать ли, что мне снилось то же самое? Или всё же соврать?.. Но с ложью у меня совсем плохо. Выдумаю какую-нибудь околесицу, ещё хуже этой.

— Нет-нет, я Вас понимаю. Не стоит придавать большое значение таким снам… Главное, что в конце Вы победили. Ведь так? — Надежда слышалась в моём голосе. Я не видела, что произошло после того, как я покинула лёд. Но я верила в Вержбицкого, он не мог проиграть в той схватке, но, может, нам приснились разные сны?..

— Не помню. Да, впрочем, это всё неважно. Для меня вся конспирология кажется бредом. Вы читали «Записки сумасшедшего»?

Как он ловко обвёл меня вокруг пальца. Мы уже говорим совсем про другое, и если я продолжу обсуждать сны, то он непременно сочтёт меня за дурочку. Ладно, выясню подробности чуть позже. Пускай Андрей и дальше остаётся скептиком, пока я буду раскладывать карты и верить в матрицу. Это же необходимо, хотя бы для баланса…

 — Читала. Ещё в школе. Мы проходили. Гоголь, кажется?

— Верно. Но я позвонил не для того, чтобы говорить про Гоголя. Скажите, Вы не держите на меня обиду? — Было крайне сложно определить, насколько искренен Вержбицкий. Его намерения было невозможно разгадать, отчего он мне нравился сильнее прежнего.

— Обиду? Нет, что Вы! Вы же взяли меня в Питер. И Алису… Мы Вам очень благодарны, честно-честно! Это я Вас уже достала, преследую Вас, грублю… Я не такая, Вы не подумайте! Просто так вышло… Я очень эмоциональная и всё принимаю близко к сердцу. Это трудно контролировать… — Хрустнув сушкой, я заболтала ногами. Не могла никак усидеть на месте. Вот мы проводим ночи, беседуя друг с другом, и ему ценно послушать то, что думаю я. Если звонит так поздно, значит, он один… Зря я вообще решила, что что-то может быть между ним и Софией Александровной. Они коллеги и только.

Но ведь и я для него всего лишь студентка.

— Могу ли я кое-что спросить? — Начала я, набравшись смелости. Хорошо, что мы говорим по телефону и я не вижу его вечно о чём-то думающих пасмурных глаз. Сидя перед своим преподавателем, я терялась. Но сейчас я могу говорить обо всём откровенно, не боясь заметить во взгляде надменность или укор.

— Вы хотите знать, почему я так себя веду? Почему, попросив не сближаться, наоборот, делаю всё, чтобы пойти собственным словам наперекор? — Мы будто играли в шахматы, и я проигрывала. Он знал мои шаги наперёд, и я лишь поспевала за его мыслями. Я промычала нечто утвердительное.

— Да… Да, именно.

— Вы незаурядная личность, уж поверьте мне. У меня большой педагогический стаж, и я знаю, о чём говорю. А ещё мне кажется, что Вы выбрали совсем не ту сферу деятельности. Вернее, Вы и в нынешней показываете определённые успехи, но сердце лежит совершенно к другому. Почему Вы сразу не поступили на исторический? — Теперь я расстроилась из-за того, что не могла видеть его лица. Вержбицкий понял меня, почувствовал, как разорвалось моё сердце, когда я подала документы на переводчика. Родители этого не ощутили. Отец велел не сходить с намеченного им пути, и я ничего не смогла сделать против него.

— Так сложились обстоятельства. — Ответила лаконично я, стараясь не выдать разочарование в самой себе. Я была отличницей, моей зачёткой можно было уверенно хвалиться и не чувствовать зазрения совести, но… Это не то, что я любила. Да, переводить иностранные тексты и знать языки — это действительно престижно и очень прибыльно, мне это тоже в какой-то мере нравится. Однако огромного удовлетворения я не получаю, за что повышаю требования к себе, но ничего не делаю в моменты, когда следует приложить усилия. Потому что незачем. Приходится успевать всё выполнять в последний миг.

— Обстоятельства, которые пошли против Ваших убеждений, должны были стать топливом для Вас. Но я не буду Вас ругать. Вы молодец. На истфаке мало ребят, у которых по-настоящему горят глаза. Вас нам не хватает, поэтому извините, если заставил Вас испытать неудовольствие после того, как я обвинил Вас в нарушении дисциплины. Ещё и при декане… — Я ущипнула себя за руку. Может быть, я сплю? Столько хороших слов мне сказал Вержбицкий, человек, у которого, как казалось, напрочь отсутствуют человеческие чувства, особенно сострадание и тактичность. Он открылся для меня с какой-то новой стороны, позволяя прикоснуться в заветному — его милостивому сердцу, больше не похожему на камень.

— Спасибо Вам, Андрей Михайлович. Такого мне не говорили… Но откуда взялись слухи? Кто их распространяет? Мы не видимся с Вами после пар, такое случилось всего раз, и то, явно же по делу. Мне не по себе от того, что кто-то обсуждает нас за спиной и обвиняет в…

— Как раз об этом. Давайте на время поездки притворимся, что мы с Вами поддерживаем, всё-таки, профессиональные взаимоотношения, а прочие дружеские наития оставим для пар по истории. Во время них и Авеля-псевдотатарина обсудим, и Гоголя, и всех остальных. Доброй ночи. Проверяйте почаще чат. В воскресенье, в двенадцать дня, общий сбор в актовом зале. Не опаздывайте. — Голос Андрея Михайловича удивительным образом стал жёстче, в нём послышалась сталь. Я снова с разбега влетела в бетонную стену, которую он внезапно возвёл.

— Но, Андрей Михайлович!..

— Спокойной ночи. — Он попрощался со мной и отключился. Я ещё долго не могла убрать от уха телефон, словно ждала, что Вержбицкий скажет мне что-нибудь ещё, но увы… Встав с табурета, я размяла ноги, походив немного на месте. Недоеденная сушка полетела обратно в вазочку. Как-нибудь завтра про неё вспомню, когда буду пить чай.

Вернувшись в комнату, я обнаружила Алису, задремавшую на диване. За это время она успела разложить его и расстелить постель. Поставив телефон на зарядку, я легла рядом с подругой. По крайней мере, нужно радоваться тому, что мы имеем. Он же сам разрешил с ним дружить. Не сейчас, попозже, после того, как вернёмся из Питера. Ему нравится со мной общаться, он назвал меня незаурядной личностью… Он считает, что я ему нужна.

Повернувшись набок и поджав ноги, я подложила под голову подушку и прикрыла глаза. Страшная усталость навалилась на меня. Не закончив анализ, я выдохлась. Не было уже никакого вдохновения разбирать произведение Пруста и искать ответы на поставленные вопросы. Завтра будет день — завтра будет пища.

Я уснула в тот вечер, ни о чём больше не думая. Моё тело приятно расслабилось, и мне ничего не снилось. Как здорово, что в голове, пускай и редко, бывает тихо.

Но как бы я ни надеялась, утро не принесло ничего хорошего. День тоже выдался таким себе. Мы бегали по магазинам в поисках купальников, но найти качественные было делом не из простых, если учесть тот факт, что кругом была предновогодняя суета, не дававшая проходу: в торговом центре все витрины пестрели яркими фонариками, протянутыми через прилавки, пахло ёлочной смолой, везде мерцали блёстки, а вывески с Дедом Морозом и Снегурочкой висели на каждом шагу. В эти выходные все спешили за подарками. Страшно представить, что здесь будет твориться через неделю.

Ближе к обеду мы отправились в другой конец города. Навигатор подсказывал дорогу, предупреждая о скорых пробках. Алиса, изогнув бровь, решила больше его не слушать и, свернув на ближайшем светофоре, поехала совершенно иной дорогой. 

— Может, просто не будем купаться? — Пропыхтела Алиса, барабаня по рулю пальцами, — я вот, например, вообще плавать не умею.

— Ты не умеешь плавать? — Удивилась я натурально, зная о том, какая моя подружка спортсменка. Мне казалось, что она умеет буквально всё на свете. Вот почему она придумывала дела всякий раз, когда я звала её с собой.

— Ну, вообще-то, да. Мне не нравится всё это… Я полистала сайт отеля, увидела, что у них есть ещё тренажёрный зал. Если у нас останутся силы после огромного количества экскурсий, то я бы хотела потратить их на зал. Это гораздо круче, чем потом бегать, как мокрая выдра. Бр-р… — Алиса поморщилась, представляя холод, покрывающий тело, когда заходишь в воду. Я, в отличие от неё, плавать любила больше, чем выполнять упражнения или заниматься на тренажёрах. Сколько бы она ни пыталась меня затащить в зал, я придумывала всё новые и новые причины туда не идти и ехала в бассейн.

Когда-то на паре Вержбицкий упомянул, что любит плавать и я, честно признаться, всё ждала, когда мы когда-нибудь там пересечёмся. Этого не случалось ни разу, но мне нравилось представлять его без одежды, в одних плавках. И сейчас я больше всего хотела претворить свои фантазии в реальность, но мне просто необходим красивый купальник, а не тот спортивный, полностью закрытый.

— Игорь не звонил? — Вдруг мне захотелось обсудить нашего одногруппника и объяснить наконец Алисе, что между нами происходит. Хоть в последнем я не была уверена, я почему-то нуждалась в этом разговоре больше, чем если бы я начала пересказывать вчерашний звонок от Вержбицкого. Про него Алиса спрашивала, но я только мотала головой. С ним я разберусь как-нибудь сама и чуть позже. Мне нужно время, чтобы разложить всё по полочкам и выбрать верную тактику.

— Игорь? Странно, что ты про него спрашиваешь. Нет, он не звонил. Да и не должен. Вроде. — Кирсанова притормозила, выбирая место, чтобы припарковаться. Мы остановились у ещё одного торгового дома в надежде, что отдел женской одежды порадует нас ассортиментов купальников. Они писали в своих соцсетях о том, что кое-что у них есть.

— Я его избегаю не потому, что он мне противен. Он всё ещё наш друг. Просто у меня не получается сближаться с мужским полом, если я люблю другого. Это необычно, я знаю, но я даже не могу представить, как буду проводить время с Игорем, а он… — На мой телефон пришло сообщение. Как раз от Зайцева. Он желал мне доброго дня, спрашивал, как идут дела с анализом, между тем, поинтересовался, буду ли я свободна вечером.

Поджав губы, я соврала, когда написала, что мы собираемся с Алисой в парикмахерскую. Тогда он спросил, будет ли удобно, если он заедет за мной после. Ложь давалась мне с трудом, и мне пришлось согласиться, попросив, чтобы он забрал меня после шести из общежития. Всё равно пора туда вернуться, чтобы собрать вещи.

— Он тебя только что позвал на свидание? — Алиса подавила смешок, прикладывая ко мне то один купальник, то другой. Те, что она держала в руках, мне не нравились. Ни леопардовый, ни в полоску мне по душе не приходился. Но меня радовало то, что они вообще тут были. Продавщица, миниатюрная женщина в возрасте, тащила со склада целую коробку купальников, предлагая красиво упаковать и перевязать лентой.

— Нет! Ну какое свидание? Просто погулять хочет. Это нормально, мы же друзья. — Пожав плечами, я сняла с себя пуховик и зашла в примерочную, но через мгновение высунулась из-за шторки, — а если у него там что-то перемкнёт, и он решит перестать быть друзьями? Ну… Предложит мне встречаться?

— Если возьмёте вот этот красный, он Вас сразу замуж позовёт! — Улыбающаяся продавщица уже несла мне кричаще-красный купальник на завязках и с крупными камнями. Я отказалась от него и взяла из рук Алисы тёмно-синий экземпляр, который она откопала на дне коробки.

— Нет-нет, замуж пока рано, мне вообще другой нравится! — Нервно запротестовала я, скрываясь в примерочной. Ситуация с Зайцевым не должна получить никакого продолжения! Но его мне было очень жалко. Игорь и вправду был замечательным — он нравился практически всем девчонкам нашего института, невзирая на то, что был всего лишь второкурсником. Учится на пятёрки, следит за собой, играет в хоккей. Как в такого не влюбиться?

А вот так.

— Не переживай, всегда можно отказаться. Напиши ему, что у тебя болит живот. — Алиса заглянула ко мне, когда я уже влезла в купальник и вертелась перед зеркалом, — мать моя женщина, отец мой мужчина, какая красота! Я даже не подозревала, что у тебя такая фигура. Вернее, я видела, но этот купальник утянул всё, что надо.

— Ой, нет, не моё. Чашечки великоваты. А насчёт Игоря… Не буду я больше врать! У меня не получается. Вот скажу, что живот болит, так ведь и получится. Всё сбывается, если скажу… — Стащив с себя купальник, я потянулась за следующим. Он подавал хоть какие-то надежды. Лавандовый цвет мне нравился, ещё и ткань была приятной. Размер тоже оказался подходящим.

— Вот бы ты сказала, что у меня есть БМВ… Цены бы тебе не было. — Вздохнула Алиса и присела на пуфик, ожидая, когда я определюсь с покупкой, — но подумай насчёт Игоря хорошенько. Нам ещё за продуктами бы заехать, сумки собрать. Если завтра в универ ехать, то вряд ли после него захочется что-то делать. Я сразу купаться побегу и высыпаться.

— Ничего со мной не станется, если я с ним погуляю. Вержбицкий с француженкой нашей гуляет и ничего. Жив, здоров, по ночам мне звонит. — Я смотрела на своё отражение в зеркале и не могла собой налюбоваться. Я выглядела потрясающе, вряд ли Андрей Михайлович сможет устоять, если он настоящий мужчина.

— По ночам и женатые звонить могут. И кольца они могут не носить. Ты зря об этом не думаешь, но портить настроение я тебе не буду. Это ни к чему. А вот насчёт Игорёчка… Тут придётся здорово пораскинуть мозгами. Если пойдёшь с ним, он решит, что ты дала ему надежду. — Она развела руками.

— Какую надежду? Мы погуляем, ничего большего. И вообще… Пойдём с нами!

— Ничего себе! Так, нет. У меня что, дел других нет? Сама гуляй со своим Зайцевым.

Одевшись, я отодвинула шторку и вышла из примерочной, подхватив выбранный купальник, после чего отправилась прямиком к кассе. Алиса присматривала себе новенький бюстгальтер, отдавая предпочтение кружевному топу.

— Но мне его жалко. Он как котёнок…

— Ты всех бродячих котов домой тащишь? — Алиса выбрала топ, сняла его с вешалки и встала за мной, ожидая, когда сможет оплатить его, — давай заканчивать этот разговор. Ты влюблена в историка, историк в тебя как будто не очень, зато есть мальчик, которому ты небезразлична, и если ты выберешь его, то предашь себя и будешь выносить мне мозг. Так ведь?

Я сделала губы трубочкой, задумавшись. Алиса как всегда била чётко в цель.

— Нет никого лучше Вержбицкого. Пруст, кстати, пишет в «Пленнице»: «Любовь — болезнь неизлечимая, как диатез или ревматизм». Вот пускай я Вержбицким болеть и буду дальше. А Игорь… Всем иногда нужно хоть чуть-чуть побыть счастливыми. — Приложив банковскую карту к терминалу, я оплатила купальник, который мне отдали в подарочном пакете. Спорить с продавщицей было невозможно, она настаивала на праздничной упаковке, несмотря на то, что покупку я сделала для себя самой, а не кому-то в подарок на новый год.

— И всё-таки, это какая-то гуманитарная помощь, а не настоящая дружба. — Фыркнула Алиса на выходе, — можно подумать, что от отказа Игорь растает. Ты придаёшь значение мелочам, боишься обидеть человека, хотя тебя задеть никто не боится. Ну, кроме меня.

— Нет, я это понимаю... — Я села в машину, кинула пакет с купальником на заднее сиденье, — вчера Андрей Михайлович сказал, что я молодец.

— Неудивительно. — Алиса пожала плечами. Да, действительно, это был не первый раз, когда он меня хвалил, — но это в любом случае не любовь.

— А что это такое?

— Уважение. Это гораздо лучше, чем любовь. Потом поймёшь. — Подруга подмигнула мне и завела мотор автомобиля. Я, стянув с нижней губы кожицу, пристегнулась, и мы поехали. В моём возрасте это нормально — путаться в чувствах.

Телефон завибрировал. Пришло сообщение. Нахмурившись, я повернула его экраном к себе, рассчитывая увидеть новое уведомление из чата, но тяжело вздохнула, увидев строку, подписанную как «Отец». Обычно он не пишет мне, сразу звонит –– и то, крайне редко.

Неужели и он настроен на то, чтобы испортить мне выходные? Расчесав нервно шею, выглядывающую из-под шарфа крупной вязки, я заглянула в телефон. Отец отправил мне трек-номер посылки, пришедшей несколько минут назад в ближайший к общежитию постамат. Следом появилось скромное и короткое сообщение: «С наступающим». Я не рассчитывала на то, что отец вообще мне что-то подарит, впрочем, каждый раз, когда это происходило, он вручал лично, молча, не глядя в глаза. Или делал это через маму.

Вздохнув, я решила, что заберу посылку по пути в общежитие. Алиса завезла меня к себе, чтобы мы могли в спокойной обстановке разложить по сумкам купленные вещи, а часть продуктов отправить в холодильник. Через некоторое время мне позвонил Игорь, предупредил, чтобы я оделась удобно и тепло, так как нас ждёт долгая и активная прогулка. Проверив телефон на наличие сообщений от Вержбицкого и порядком расстроившись, я вызвала такси, чтобы добраться до общежития. Алиса не предлагала меня отвезти, она очень устала и уже валялась на диване, задрав ноги так, чтобы они упирались в стену. Параллельно она жевала мармелад, и я переживала, как бы она не подавилась им в такой позе.

— А если Игорь тебя поцелует? — Загадочно спросила подружка, когда я уже собиралась переступить порог её квартиры и выйти на лестничную площадку.

— Я откушу ему язык. — И показав его Алисе в подтверждение, я вышла, поправив шапку и закинув на плечо сумку. Нужно успеть до приезда Игоря собрать вещи, распихать одежду по пакетам, чтобы завтра утром не возвращаться, а сразу поехать к Алисе.

На улице было темно, когда к подъезду приехало такси. Мороз затанцевал на коже моего лица, заставляя его краснеть. Надев варежки, я запихнула руки в карманы и залезла в машину, отряхнув ноги. В салоне пахло мятой и лаймом. Кружил снег, заметая дороги. Интересно, что придумал Игорь? Чем он надеется меня удивить?..

Посылку распаковывать я пока не стала. Не до неё. Я лишь написала отцу спасибо. В прошлом году он купил мне серебряные серьги с рубином. Камень был крупнее самой серьги, походившей на красивую тонкую ветвь, но за весь год не нашлось случая, чтобы их надеть. Думаю, в этот раз он не отличился и отправил мне подвеску или какой-нибудь браслет.

В общежитии меня встретила пустая комната, но дверь была открыта. Киры не было. Я сняла обувь, прошла в одних колготках и включила свет. Послышался визг — мой визг. На кровати соседки сидела Лерочка, скрестив на груди руки и оценивая меня одним взглядом.

— Ты что тут делаешь, маньячка? — Закричала я от неожиданности, едва не бросив в неё сумку. Никакого личного пространства! Проходной двор!

— Кира пожаловалась на тебя, сказала, что ты зловонные продукты употребляешь по вечерам. Вчера вот пиццу притащила, хотя соседи неоднократно просили ничего такого не приносить. — Она со строгим видом накручивала на палец кончик густой косы. Когда-нибудь я правда не сдержусь и убью её. Её назначили старшей на блоке пару недель назад, и ежедневно она устраивала проверки похуже, чем в тюрьме.

— Чего? Да это Кира молотит всякую дрянь, а меня виноватой сделала! — Моё терпение лопнуло, и я запустила в Леру увесистую сумку, но она успела увернуться. Правильно, нечего мою сумку пачкать!

— Игорь сказал, что это была твоя пицца! Я видела коробку, была как раз очередь Зайцева выносить мусор. — Она вскочила с кровати и бросила в меня подушку. Ну уж нет, я такого не потерплю.

— А тебе не привыкать, что ли, в мусорке копаться?! — Я схватила Леру за руку и силой потащила её к двери. Что она вообще устроила? Сидит в темноте, как партизан, ждёт меня, чтобы поругаться! Ещё и Кира на меня жаловаться начала. Они определённо хотят меня выжить отсюда.

— Не переживай, твой хлеб я не отниму. И да, — Лера выкрутилась и выбежала в коридор, — коменданту я уже про тебя рассказала. Жди. Будешь штраф платить и молись, чтоб тебя на улицу не вышвырнули. Хотя, полагаю, после твоих гулянок с историком тебе явно есть где жить.

Хлопнув дверью, Лера испарилась. Меня опоясала боль. Мне кажется, у меня горела каждая клеточка тела. Варя и Ирка всё ей рассказали. Она знает, что я была в кофейне с Вержбицким. Она копает под меня, ищет слабые места и бьёт по ним. Достав телефон из кармана, я хотела было рассказать об этом Андрею Михайловичу, но что-то меня остановило. Нет, я справлюсь с этой выдрой самостоятельно. Мне не нужна помощь в её уничтожении. Но необходимо время, которого как будто бы у меня совсем мало.

Зная Игнатьеву, я не думаю, что она станет блефовать. Она обязательно составит жалобу и отнесёт её в ректорат. В лучшем случае меня отчислят, в худшем — уволят Вержбицкого. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, волосы на голове зашевелились. Вот же зараза!

Я присела на край кровати, закрыла лицо руками и выдохнула себе в ладони. Мне следует успокоиться. Она пользуется моей эмоциональностью, доводит меня специально, чтобы я потеряла равновесие. Я из принципа не съеду из общежития и никому жаловаться не буду. Справедливости нет в этом мире, но я сделаю всё, чтобы её возродить.

Тряхнув головой, я собрала волосы в низкий хвост и начала понемногу разбираться с вещами. Туда же я запихнула коробку с подарком отца. Когда-нибудь я про неё вспомню. Буду чуть-чуть понаглей — попрошу Игоря закинуть сумки к себе в багажник, чтобы он после прогулки отвёз меня к Алисе. Когда я встречалась с Максом, он всегда рассчитывал, что я позову его к себе в комнату, выпроводив куда-нибудь Киру. Игорь вряд ли был таким же. Он так долго уговаривал меня, что я сомневаюсь, что он решит перейти границы.

В общежитии я теперь не чувствовала себя в безопасности. Кира, девочка, которая жила со мной второй год, оболгала меня, а Лерочка и вовсе не замечала никакой наглости в собственных действиях, пока неизвестно, сколько времени, сидела в чужой комнате. На всякий случай я проверила, на месте ли мои документы и прочие ценности. К счастью, она их не тронула.

На часах было без трёх минут шесть, когда раздался стук в дверь. Натягивая свитер поверх тонкой водолазки, я открыла и встретилась с обеспокоенным взглядом Зайцева. Он переминался с ноги на ногу, будто собираясь что-то сказать. Пауза затянулась.

— Привет! — Поздоровалась я буднично, скрывая грусть в голосе. На самом деле, мне уже расхотелось куда-то идти, я хотела лечь спать, чтобы забыть о неприятном разговоре с Игнатьевой.

— Привет… — Протянул Игорь, расплываясь в довольной улыбке, — ну, что, ты готова? — Он заглянул в комнату, вероятно, хотел поздороваться с Кирой, но, не обнаружив её, как-то поуспокоился.

— Да. Вполне. — Я залезла рукой под свитер, поправляя лямки дутых штанов. Если он соберётся вести меня в кафе, я буду выглядеть скорее смешно, чем красиво, — мы надолго?

Кажется, этот вопрос был не совсем уместным. Он сейчас подумает, что я насильно согласилась идти и теперь буду отсчитывать минуты до возвращения. Осознав, как нехорошо это звучало с моей стороны, я облизнула губы и попробовала исправить положение.

— Просто я оделась так тепло, ты меня заинтриговал. Не знаю, куда можно сходить погулять зимой… Я домосед, если честно… — Я улыбнулась Игорю, протянув к нему руку, чтобы погладить по плечу. Пусть думает, что он мне нравится. Не хочу в этот вечер переживать о том, что про меня говорит Лерочка. Мне важно спасти репутацию Вержбицкого и уберечь себя от косых взглядов. Прости, Игорь, никто не виноват в том, что ты так вовремя появился на моём пути.

— А это – сюрприз. Пойдём. — Ему явно понравилось то, что я сократила расстояние между нами. Я попросила закинуть вещи в автомобиль, и он не смог мне отказать. Наоборот, разложил всё так, чтобы ничего не моталось по салону, а аккуратно лежало в багажнике.

Более того, Игорь купил мне горячий чай с лимоном, помог мне пристегнуться, и мы куда-то поехали. И хоть из головы не выходили обидные слова Игнатьевой, мне стало немного лучше.

Я не заигрывала с ним, не флиртовала, вела себя прилично, как с другом. И его это устраивало. Мы говорили о насущном — Игорь рассказывал про победу в недавнем матче, говорил, как круто забил шайбу в последние секунды, я же поделилась тем, как провела день с Алисой в поисках одежды для поездки. Мы ещё немного обсудили завтрашние сборы, пофантазировали о том, как будем гулять по Питеру и, выехав в сторону окраины, Игорь повёз меня вдоль узкой улочки с односторонним движением. В этом районе жил Вержбицкий. Какое совпадение…

Игнорируя плотно припаркованные автомобили, Игорь удачно объезжал их, всё говоря о том, что меня ждёт увлекательный вечер. Я поверила ему, когда увидела впереди множество ярких фонариков. Мы приехали в парк, где был залит каток. В прошлом году у нас с Алисой так и не получилось сюда сходить — это был первый курс и самый разгар зимней сессии; мы слабо понимали, как устроить свой день так, чтобы всё успеть.

Я вышла из машины и осторожно закрыла дверь. Игорь светился от счастья. Ещё бы — он хоккеист, а я… Прикусив внутреннюю сторону щеки, я взяла Игоря под руки, чтобы не упасть.

— Какой у тебя размер? — Зайцев брал для меня коньки на прокат, для себя – очевидно, взял из дома. Громкая музыка звучала из колонок, и я не услышала вопроса. Тогда Игорь наклонился ко мне и повторил его мне в самое ухо.

— А! — Наконец дошло до меня, — тридцать восьмой. — Я неловко улыбнулась, перезавязывая шарф, чтобы он не слетел с меня при следующем дуновении морозного ветра.

Взяв коньки, Игорь бросил купюры на стойку и повёл меня к ближайшей лавке. Он смахнул с неё снег, и я села.

— Ух ты, великий хоккеист Игорь Зайцев позвал меня покататься на коньках. — Я села на лавку, и Игорь опустился передо мной. Он аккуратно обхватил мою ногу, снял с неё сапожок и помог забраться в коньки.

— Я подумал, что будет отлично пригласить тебя туда, где я буду чувствовать себя комфортно – на каток. Всё-таки, это для меня привычная среда обитания. — Он улыбнулся, туго шнуруя мне ботинки, — ты умеешь кататься?

— Немного. Почти не умею. Я училась, но было мало практики, и ещё я боюсь падать. — Опираясь на крепкую руку Игоря, я потрясла сначала одной ногой, затем другой, словно сомневаясь в том, что хоккеист с многолетним опытом не способен завязать мне нормально шнурки. Но ни для кого не секрет, что сами коньки были теперь прошнурованы надёжно, даже чересчур туго, но, полагаю, что так и надо, иначе травм не избежать.

— Тогда положись на меня. Я братишку с первого раза научил кататься! — Похвастался Зайцев.

— Я верю тебе, верю! — Воскликнула я, когда шагнула на лёд. Признаюсь, это было слишком смело. Тотчас же растеряв равновесие, я проскользила правой ногой вперёд, одной рукой схватилась за бортик, другой – за одногруппника. Кажется, будет безумно весело.

Бедро только отошло от предыдущих падений, а на мягкой коже до сих пор зиял тёмный синяк.

— Не торопись! Мы абсолютно никуда не спешим. — Парень обхватил меня сзади, под руки, создавая ощутимую поддержку, — всё хорошо? —  Я неуверенно закивала, — не переживай, я рядом. Просто не паникуй. Не думай о ногах. Пусть едут. На ботинках есть лезвие, оно режет лёд. А ты плавно скользишь… Вот так.

— Да это понятно… — Я попробовала расслабиться, — только не отходи! Мне так спокойнее.

Игорю было явно в радость держать меня в своих объятиях, но долго это продолжаться не могло. Через некоторое время, благодаря его уговорам и шуткам, мои неуклюжие шажки превратились в правильное скольжение. Мы хохотали так много и так долго, что вскоре закружилась голова. Иногда я впадала в ступор, не могла сориентироваться, какой ногой тормозить, спотыкалась, и Игорь приходил мне на помощь, подхватывая ровно в тот момент, когда я намеревалась шлёпнуться.

«Пусть нам говорят, что это сон, но может стать легко он явью…

Там моя любовь, моё тепло, и снежинки на ладонях тают».

Я обожаю новый год, обожаю всё, что с ним связано. Каждый раз ощущаю необъяснимый трепет в груди, будто сердце крутит кульбиты и делает сальто. История — мой любимый предмет ещё со школы. Но нравится она мне, потому что, когда я на грани, чтобы сдаться, вспоминаю, как Пётр 1 праздновал новый год впервые 1 января, как взрывались фейерверки, россыпью ослепительных огоньков предвещая эпоху реформаторства, когда открывались двери в будущее, впуская всех в лучшую жизнь. И сразу всё моё естество просыпается ото сна, каждая клеточка наливается энергией, и мне непременно хочется двигаться вперёд.

Так же, как и на коньках. Шаг, ещё один шаг, я набираю скорость и отпускаю Игоря. Ветер окружает меня со всех сторон, но я не останавливаюсь. Я полна сил, мне вовсе не страшно! Невероятное чувство свободы окрыляет меня, отправляя в полёт. Мне жарко, мне весело! Я смеюсь, не замечая никого вокруг, объезжая каждого, кто заглянул на каток в этот вечер. Может, это и есть чудо? Вот это огромнейшее желание жить.

— Кристина! — Меня зовёт Зайцев и я, наконец, торможу, упираясь боком лезвия в лёд. Не удержавшись, я влетаю в бортик и тяжело дышу.

— Ну ты даёшь! Может, к нам в команду пойдёшь? Будем вместе голы забивать. — Он приобнял меня за плечи, ущипнул за красный нос. Мне было так хорошо, что на холод я просто не обращала внимание.

— Конечно, давай мне клюшку. Сейчас я как… — Не удержавшись, я поехала назад, но упасть не смогла, так как Игорь, предвидев это, смог удержать меня, — ну, может, не сейчас.

Мы рассмеялись.

— С тобой так хорошо. — Внезапно признался Игорь и я, сняв варежки, коснулась его щеки. Он испугался, что я хочу его поцеловать, но у меня и в мыслях подобного не было. Вместо этого я заглянула ему в глаза и ответила:

— А с тобой ещё лучше. Ты замечательный, честно-честно. Но я немного устала.

— Там продают безалкогольный глинтвейн и пирожки. Я сейчас. — Не успев ничего ему сказать, я лишь проследила за тем, как Игорь покидает каток и стремительно направляется к ларьку. У меня есть несколько минут, чтоб продышаться.

Я тоже вышла из коробки, вернулась к лавкам, чтобы там на время снять шапку. Поскорей бы пересобрать волосы, выбившиеся из хвоста, пока не отмёрзли уши. Из-за фонарей на улице не было темно, и я могла разглядеть вдалеке проезжающие автомобили. Вот бы сейчас появился Вержбицкий… До его дома остаётся около трёх-четырёх кварталов. Это, на самом деле, не так уж и много.

Поразмявшись, чтобы не замёрзнуть, я решила вернуться на лёд. Не хотелось бы потеряться. Я осталась у самого входа, чтобы Игорю не пришлось меня искать. И, как оказалось, это было фатальной ошибкой. От скуки я стала рассматривать катающихся: грациозные опытные фигуристы показывают сложные элементы, привлекая внимание, кто-то исполняет «флажок» и «ласточку». Не сказать, что я сильна в фигурном катании, но пока Игорь со мной возился, он многое объяснил. Малыши, держась за родителей, делают первые шаги, так же забавно спотыкаясь. Я с ревностью поглядела на девочку, которую на руках нёс, вероятно, её отец, и отвернулась. Отовсюду слышится счастливый смех, мешаясь с попурри новогодних заводных песен.

Тарабаня в такт по бортику, я замерла, услышав знакомый голос, а потом и увидев того, кому он принадлежал. Прямо напротив меня располагался ещё один вход на каток, и оттуда, смахивая с плеч снег, медленно выкатывался никто иной, как Максим Елизаров, мой бывший. Первые несколько минут он не замечал меня. Люди ехали так быстро, что ему просто не удавалось сфокусироваться. Я тоже не могла разглядеть, с кем он пришёл. И тут…

— Кристинка! — Я хотела впечататься носом в лёд, выбив все зубы, но не себе, а ему, — Соболева! Ну-ка, стой!

Ага, сейчас, конечно. Держи карман шире. Поймав волну надвигающихся фигуристов, я смешалась с толпой и поехала, надеясь, что Максим не решит срезать по прямой. Его собьют, и ничем хорошим это не кончится.

«И уносят меня, и уносят меня

В звенящую снежную даль

Три белых коня, эх, три белых коня —

Декабрь, январь, и февраль!..»

Он гнался за мной, как волк за зайцем, обгоняя и объезжая толпы людей. Я, практически только что научившаяся держаться на льду, думать уже не могла. Мне нельзя было останавливаться ни на мгновение! Ели он догонит меня, то вечер будет испорчен. Зачем я ему нужна? Что за прилив доброжелательности? Не хочу! Не буду!

Вырисовывая круги, я двигалась вдоль бортиков, стараясь игнорировать Максима, зовущего меня по имени. Как громко он это делал! Почти перекрикивал музыку. Это что-то невыносимое! Он не выдумал ничего лучше, чем публично меня опозорить. Где ходит Зайцев? Он что, пирожки эти сам печёт? Или остался продавать их? Почему его нет, когда он так нужен?

На повороте меня занесло, и я врезалась в какую-то девушку в коротенькой шубке, сбив её с ног и свалившись следом. Бедро мучительно заныло. Бедное, я его совсем замучила за эти дни. Оклемавшись, я заползала на четвереньках, чтобы кое-как подняться. Девушка, тоже пытавшаяся встать, грубо толкнула меня, и я упала снова. Максим затормозил рядом, взял меня за плечи и разом поставил на ноги.

— Куда ты так разогналась? — Возмущался он, поднимая вторую потерпевшую. Я хотела было ответить, как вдруг поняла, что говорил он это не мне. Любопытство победило, и я принялась разглядывать девушку в шубе. Нет, Максим точно не в себе. Если ещё недавно он встречался со школьницей, то сегодня он пришёл на каток с пятикурсницей. Это была Женька Михеева с физмата. Я согласна с тем, что Елизаров с приветом, но как на него вообще клюют девчонки? Как могла когда-то клюнуть я?

— Я не виновата, что некоторые не смотрят по сторонам. Глаза разуй! — Ой, Женька была настроена поругаться со мной, чего я сама не очень-то хотела, — тебя кто вообще на каток пустил? Не видишь, куда движение направлено?

Чего-чего? А ничего, что это она не вовремя тормозить начала, ещё и посреди дороги? Вот же фифа! Это она перед Максимом красуется, на самом деле же и мухи не обидит.

— Девчонки, не ссорьтесь, ну подумаешь, упали. Детский сад устроили. — Вмешался Максим, а я чуть не поперхнулась. Детский сад? Серьёзно? Его не смущает, что я вообще молчу?

— Ладно, извини, что я в тебя врезалась. Нехорошо получилось. Ты не ушиблась? — Кто-то же должен был поступить по-умному. Женька оглядела меня с ног до головы, затем с насмешкой фыркнула и махнула рукой.

— Проехали.

— Вот и умнички! — непрошено похвалил нас Елизаров, — а ты одна… тут?

Клянусь, он не собирался говорить «тут». Ему было жизненно необходимо подчеркнуть, что я одна, что до сих пор не могу отойти от наших недоотношений. Слава Богу, он ошибался. Я никогда не была в него влюблена настолько, чтобы потерять голову.  Он не заслуживал моей искренности, добросердечия, человеколюбия. Он не заслуживал меня целиком, потому что сам был подлецом и трусом.

Ко мне подъехал Игорь с подстаканниками для глинтвейна и бумажным пакетом, из которого доносился аппетитный аромат пирожков с клубничным вареньем. И пускай на лёд нельзя было выходить с едой, он сделал это, чтобы выяснить, в чём дело. Да и мы стояли слишком далеко от выхода.

— Нет, я ни здесь, ни там не одна. Хорошего вечера! А у нас дела. — Я мило улыбнулась Женьке и Максиму, взяла Игоря под руку, посмотрела на него с нежностью, и он, не успев поздороваться с ними, был силой выпровожен мною за пределы коробки.

— До завтра, Кристина! — Бросил вслед Максим. Игорь напрягся. Я тоже.

Умеет Елизаров всё портить — и вечер, и настроение, и отношение к жизни.

Это напряжение ощущалось в воздухе. Я не подозревала, что Игоря так легко можно разозлить. Хотя Елизаров определённо способен и не на такое. Он, словно паразит, уничтожает всех, кто к нему хорошо относится. Мы стояли вчетвером на парковке, Женька нервно курила, я пыталась сформулировать свои мысли настолько мягко и лаконично, чтобы ненароком не подлить масла в огонь. Максим взъерепенился — он скинул с себя куртку, разминаясь. Игорь встал передо мной, закрывая собой. Ну что это такое? Как будто Максим собирался бить меня, а не его. Если кто-то узнает об этом, то ни в какой Питер мы втроём не поедем.

— В чём твоя проблема, друг? — Максим был ниже Игоря, поменьше в мышцах. Ему явно не стоило вынуждать Зайцева сломать ему нос. Вы вообще можете себе представить разъярённого хоккеиста? Это же буквально идеальная машина для убийств. Он его сейчас наизнанку вывернет.

— А твоя? По-моему, было очевидно, что Кристина тебе не рада. — Процедил сквозь зубы Игорь. Я вскинула бровями. Вообще-то, они начали толкаться на выходе, когда Максим намеренно поехал за ним и задел его плечо в попытке обогнать. Естественно, он сделал это назло нам, но можно же было и оставить эту выходку без внимания. Но нет, мы ведь так не умеем, нам же честь поважнее личного спокойствия.

— Это она тебе сама сказала или ты придумал? Потому что, если придумал, то получается, что соврал, а за такое придётся отвечать.

Зачем Максим играет словами? Ему же плевать на эту ситуацию, плевать и на то, какими путями он добивается реакции Игоря. Ему хочется задеть в первую очередь меня, показать, что он сильнее, хитрее, что он идеальный, а я, глупая, взяла и бросила его. И если я это сделала, прекратив отношения, то Игорь сейчас совершит это совсем не фигурально — обхватит под лопатки и швырнёт в ближайший сугроб.

— Успокойтесь, пожалуйста, много шума из ничего буквально! — Воскликнула я, — Макс толкнул Игоря, Игорь толкнул Макса, сами устроили здесь цирк какой-то. Как два петуха.

— Эй, ты язык попридержи! — Женька скинула пепел с сигареты и зажала её между зубов, — а то и тебе достанется.

— Ты мне угрожаешь? — Я была не в лучшем положении, чтобы такое спрашивать с заметной претензией у пятикурсницы, которая была выше и шире меня, но отмалчиваться было невозможно. Всё кипело во мне. Я никогда ни с кем не дралась, однако, если мне сейчас прилетит её кулак в лицо, придётся оттаскать её за волосы. Если такое удастся провернуть и остаться в живых...

— Да ты сама начала с Максом заигрывать, гоняла по катку, как сумасшедшая, а потом ноешь, почему твой парень решил начистить ему морду? — Рявкнула Женька как-то чересчур показушно. Я поморщилась.

— Хватит врать. — Отмахнулась от неё я, но Женьке мой ответ не понравился.

— Чужих парней уводишь, потом своего на них натравливаешь, мол, ты жертва обстоятельств. Мама не научила тебя, как правильно вести себя в обществе? — Она прыснула едким смехом, но эти слова не оценил даже Максим. Он схватил её под руку (о, это смотрелось комично, при условии, что она сама была выше него почти на голову) и потащил обратно к катку.

— Ах ты стерва! — Бросила я, — сама с малолетками бегаешь, потому что ровесники на тебя даже не смотрят. Не девушка, а быдло.

— Всё, закончили, до свидания. — Максим сдерживал Женьку, чтоб она не кинулась скорее расцарапывать мне лицо. Ну почему такое вечно приключается именно со мной? Я ведь действительно изо всех сил пытаюсь не создавать проблем и жить в мире и согласии!

— Держитесь оба от Кристины подальше! — Добавил Игорь, и мы сели в машину.

Кусок в горло не лез, как бы Зайцев ни уговаривал попробовать пирожок. Зато глинтвейн я выпила с удовольствием, жажда накинулась на меня, как зверь. Мы не обсуждали долго, что только что произошло, но я попросила его больше так активно за меня не вступаться. Михеева ничего мне не сделает — она вредная, но отходчивая. Если Максим её задобрит, то уже через полчаса она забудет, что вообще когда-либо со мной пересекалась. Мы познакомились с ней в прошлом году на научном слёте и, как я поняла, та встреча прошла мимо неё. А вот что касается Максима...

Этот жук ещё нескоро от меня отстанет. Правильный вопрос другой — отстанет ли вообще?

— Ты извини, что так вышло... Я не думал, что так быстро заведусь. Обычно я очень сдержанный, мне плевать на подобного рода кретинов. Но в этот раз почему-то не сдержался.

— Всё нормально, не переживай. Хорошо, что вы так и не подрались. По-любому бы кто-нибудь это заснял. Представляешь, какие проблемы бы потом были? Уж прости, но если у меня опять что-то с Питером сорвётся, то я буду вне себя. Я слишком долго Вержбицкого уговаривала. — Подложив под голову кулак, я не смотрела на одногруппника. Прикрыв глаза, я зевнула. Было почти десять вечера. Алиса, наверное, планирует ложиться спать, но вынуждена ждать меня, чтобы впустить в свою квартиру. Ключей у меня не было, но, видимо, стоило взять.

— Он объяснил тебе, почему не хотел, чтоб ты ехала? — Игорь сжимал руль и тяжело выдыхал. Эта ситуация вывела его из себя.

— Ну... Отчасти да. Это и неважно. Я еду, вот это главное. И я бы не хотела, чтобы все труды пошли насмарку.

— Понимаю тебя. Но ты вроде была в Питере, разве нет? У тебя полно фоток оттуда.

— Сколько бы раз я там ни была, мне хочется возвращаться туда снова и снова. Это волшебный город, олицетворение слова «история». Моя мечта — жить в Санкт-Петербурге. Каждое утро выглядывать в окно и наслаждаться видом на Невский проспект... Мои родители тоже любят этот город. Папа у меня вообще теолог. Он во всём ищет скрытые смыслы, а в этом городе их нескончаемое множество.

— Честно, ты говоришь так, будто учишься на историческом. Но ты будущий переводчик. — Игорь усмехнулся, но я заметила некоторую горечь в его голосе. Он и сам-то не особо горит желанием работать в какой-нибудь компании и проводить международные встречи. Он спортсмен, всего себя посвятил хоккею.

— Как и ты, Игорь, как и ты. Мы с тобой переводчики, и это круто. Keep your chin up. — Я пихнула его в бок, машина качнулась влево, — эй! Ты чего? Рули! Рули давай!

— Как ты смешно испугалась. Всё нормально, просто скользковато у вас тут. Тебе в общагу точно не надо?

— А что? Хочешь предложить мне съесть ещё одну пиццу? — Лукаво прищурившись, я нечаянно заставила его смутиться. Игорь посмеялся.

— Нет, но если ты хочешь...

— Ой, не надо. Кира и так нажаловалась на меня Лерочке, что я всякую гадость ем по вечерам. Нет, пицца — не гадость, Кира её за обе щёки так активно лопала...

— Она съела её вместо тебя? Вот же зелёная! — Игорь опять злился. О, это он всего о ней не знал. Я с этой предательницей живу не первый год, она мне и не такие палки в колёса вставляла. Теперь мне стало понятно, что инициатива никогда не шла с её стороны. Это ей Лерочка подсказывала, сама бы она не додумалась. Да и я ничего плохого ей не делала.

— Там какая-то запутанная история. Попробую сама разобраться, но если тебе интересно... Кира с Лерой затеяли игру против меня, обе доложили коменданту, что я им жить не даю. Тётя Маша мне ничего не сказала, когда мы уходили, значит, они пожаловались Наталье Сергеевне, а уж эта мымра устроит мне взбучку... Поэтому возвращаться в общагу мне сегодня не хочется. Одни проблемы. И так стараюсь питаться где-нибудь в столовой или у Алисы, нет, найдут, к чему придраться...

— М-да, меня поражают люди всё больше и больше. Ну, Игнатьева давно к тебе неровно дышит. — Он осёкся, — я имею ввиду, что ей как будто нравится тебя донимать. Не понимаю, что ей нужно. Учитесь на одни и те же оценки, получаете равное количество знаний, живёте отдельно друг от друга. В чём её проблема?

— Как раз в том, что ты назвал. У неё не получается быть лучше, чем кто-то, у неё выходит быть наравне. Но это уже совсем другая история. Мне не до выяснения отношений и конкуренции. Конечно, временами это здорово подстёгивает, мотивирует развиваться, но я очень устала морально. — Когда я вышла из машины, у меня подкосились ноги. Нужно было поскорее лечь и отключить голову, чтобы больше сегодня ни о чём не думать.

Мне не удалось закрыть дверь, потому что Игорь вдруг перелез с водительского кресла на соседнее, взяв меня за руку.

— Тебе понравилось? — Он в миг посерьёзнел. Сразу вспомнились слова Алисы о намерении Зайцева меня поцеловать.

— Очень. — Краешек губ пополз вверх. Несмотря на стычку с Максимом и его новой пассией, всё было просто шикарно. В воздухе кружились снежинки, плавно укладываясь на мех капюшона и шапку. Становилось зябко.

Парень вылез из авто, достал мои сумки, подтащил их к подъезду.

— Тогда спокойной ночи?.. — Мне показалось, или Игорь рассчитывал, что я позову его с собой? Ну, конечно, Алисе же спать не надо, она уже караваи печёт и ковры расстилает, чтоб я жениха привела в дом. Ну уж нет. Не сегодня. И не этот человек. Да и сумки я в состоянии донести до лифта.

— Да, и тебе. До завтра. Спасибо за вечер! — Я забежала в подъезд без оглядки, таща на себе груз пакетов. Вроде старалась выбирать самое необходимое, но получилось всё совершенно наоборот. И это я ещё собиралась самостоятельно, брала то, что было в общежитии. А если бы я ехала из дома и мне бы помогала бабушка?..

Когда Алиса открыла мне дверь, я растерянно покосилась на неё, прижимавшую к голове мокрую тряпку.

— Ты чего это? — Поставив сапоги рядом с другой обувью, я лениво стащила себя свитер. Волосы, выбившиеся из хвоста, наэлектризовались, я попыталась их уложить, но ничего не вышло. Всё равно я планировала вымыть голову утром.

— Мигрень. — Проронила Алиса в ответ и легла в постель. Я села рядом, стаскивая с себя шуршащие штаны. На столе стоял стакан с водой, валялись несколько вскрытых пачек обезболивающего. С Алисой такое случалось часто, и я очень за неё переживала, хоть она и отмахивалась, говоря, что это явно не то, из-за чего следует расстраиваться. Слушать про моё свидание с Игорем она вряд ли станет, а злить её внезапным появлением Максима с пятикурсницей не хотелось и вовсе.

— Может, тебе попробовать какие-нибудь другие таблетки? Или вызвать скорую… Головную боль терпеть нельзя. — Но Алиса на мои слова лишь пожала плечами.

— Не обижайся, пожалуйста, я тебя обязательно выслушаю. Утром. Хорошо? Сейчас всё перед глазами плывёт, а твой голос превращается в эхо… Я посплю. И ты тоже давай.

Мне ничего не оставалось делать, кроме того, что послушать её. Подтащив сумки к тем, что мы уже собрали днём, я написала Игорю, спросив, добрался ли он до общежития и, получив положительный ответ, поставила будильник на девять утра.

Я не помню, как я уснула. Это случилось, когда я бесцельно листала ленту в соцсетях. В наушниках на повторе играла «Дорога домой» Тоси Чайкиной. И мне было хорошо, несмотря на то, что вечер выдался не самым лучшим. Я устала — мышцы ныли, ноги гудели. Но я была благодарна Игорю за такую нагрузку. Послезавтра мне придётся долго-долго сидеть, и о катке я буду лишь мечтать.

После прогулки на свежем воздухе и правда спится очень здорово. Я легла на живот, уткнулась в подушку, и всё погрузилось во тьму. Однако у судьбы были совершенно другие планы на эту ночь. Кто-то тронул меня за плечо. Решив, что это Алиса, которой стало хуже, я подскочила на месте, широко распахнув глаза.

Ошиблась.

Надо мной склонилась миловидная дама в пышном нежно-розовом платье. Её тёмно-русые волосы были собраны в элегантную причёску, в них была аккуратно вплетена белая атласная лента. Несмотря на то, что она была довольно красива, её лицо, пускай и выразительное, выглядело болезненным. Дама чахла, но скрывала это за толстым слоем пудры и румян. Я огляделась — невероятно роскошные покои в синем цвете, которые, хоть и выглядели богато, завораживали своей скромностью. Обнаружив себя сидящей на краю широкой мягкой кровати, я поспешила встать. Это явно мне не принадлежало — ни отливавшие золотом зеркала, ни огромный балдахин, обрамлённый сложными драпировками, над кроватью, ни величественный камин, в котором танцевал огонь. Дама взяла меня за руку, прощупывая пульс.

— Кристина Владиславовна, душечка… — Я крутила головой, пытаясь осознать, где нахожусь и как сюда попала. Что со мной вечно приключается? Почему я не могу просто спать без этих приключений? И почему меня так назвали? Меня ли?..

— Простите, я… Я дурно себя чувствую. — Слетело с моих губ в ответ на чужие переживания. Корсет стягивал талию, не давая полноценно дышать. Платье пунцового цвета натянулось в этом месте, вероятно, я предпринимала тщетные попытки спасти себя от недостатка воздуха. К моему носу поднесли мешочек с чем-то сильнопахнущим. Стоило мне вдохнуть, как я тотчас же зажмурилась. Мне кажется, мне поплохело ещё сильнее, чем было до того, как мне дали нюхательную соль. По крайней мере, я надеюсь, что это была именно она.

— Я сейчас же позову лекаря, он тут, он всегда тут… — Суетилась дама, но открыть двери она не успела. Они сделали это за неё, как бы самостоятельно, однако на пороге вместо слуг появился высокий подтянутый мужчина с обеспокоенным выражением лица в мундире. Он оглядел нас, закрыл за собой двери, прошёл в покои и замер, не решаясь что-либо сказать.

Если бы мне такое раньше не снилось, я бы сразу не смогла узнать Вержбицкого. Ему так шли эти исторические наряды, а обстановка словно создавалась специально под него. Я могла бы сказать ему что-нибудь на этот счёт. Но не сейчас. Когда-нибудь, обязательно, когда будут позволять обстоятельства.

— Николай Павлович! — На изнеможённом лице дамы отразилось изумление. Она первым делом встала передо мной, будто пряча. Может, я не должна была здесь быть? Мне нельзя? Тогда кем я им прихожусь? На служанку не похожа. Хотя я не исключаю, что могу быть камеристкой. Встать всё никак не выходит, ноги ватные, голова тяжёлая. Мне натурально плохо или я прикидываюсь, играю роль? Вержбицкий кажется мне и вправду встревоженным.

— Александра Фёдоровна, потрудитесь объясниться, что здесь происходит? — Император говорит с супругой крайне строго, словно та нанесла ему нестерпимую обиду. Мне неуютно. Я не хочу быть мебелью и выдавать себя тоже не желаю. Как гадко – приходится становиться невольным участником их ссоры.

— Вы спрашиваете это у меня столь бесцеремонно, зная прекрасно о том, что утаивать мне от Вас нечего. Я рассказала Кристине Владиславовне о её помолвке, и ей сделалось нехорошо. — Александра Фёдоровна говорила обо мне так, словно меня тут и не было. Я не знаю, что случилось до этого, но предполагаю, что я каким-то образом растеряла всё уважение к себе. Но было ли оно вообще?

— Мы это уже обсуждали, а ты посмела перечить великой воле твоего государя! Кристина Владиславовна не выйдет замуж, ибо нет на то у неё желания. — Вержбицкий был взбешён, но отлично держал лицо. Ни один мускул не дрогнул.

— Позвольте заметить, вопрос о свадьбе госпожи Соболевой подняли именно Вы, решив связать её судьбу с тем, кого она не любит. Я же посодействовала тому, чтобы пожелания моей фрейлины были учтены. — Александра Фёдоровна всё ещё закрывала меня собой, она не хотела, чтобы её муж смотрел на меня. Из-за чего она так поступает? Что я упустила, пока бодрствовала? В прошлый раз я спасала с Андреем какую-то шкатулку, пока он ожесточённо бился с Паленом. Теперь меня собираются выдать замуж. Всё идёт в обратном порядке… Может, когда-то мне удастся добраться до начала этой истории?

— И кого же Вы любите, Кристина Владиславовна? — В вечно холодных глазах Вержбицкого отразилась болезненная печаль. Он заглянул за фигуру жены, и наши взгляды встретились. Моё сердце забилось чаще, в груди возник жар. Имею ли я право во всём сознаться или я вынуждена лгать?.. Но что делать, если у меня просто не получается говорить неправду?

Нервно сглотнув, я посмотрела на Александру Фёдоровну. Та долго не могла держаться на ногах, однако садиться не спешила. Только не в присутствии государя. Мне стало её бесконечно жаль. Почему-то я почувствовала вину.

— Вам ответить честно? — Насколько было дерзким и бестактным говорить так с императором, никто мне не мог подсказать. Я держалась слишком смело, что-то позволяло мне поступать именно подобным образом. Александра Фёдоровна поджала губы. Николай Павлович втянул носом воздух и медленно его выдохнул.

— С государем велено говорить честно всегда. Не лукавить и не лгать. — Он резал меня своим голосом, и мне впервые стало не по себе.

Всё сжалось внутри меня. Я не могу. Только не при Александре Фёдоровне. Это будет скандал, если я сознаюсь во всём. У меня только вышло заполучить её доверие. Но разве я способна вырвать из груди сердце и бросить его на растерзание? Поднявшись с кровати, я села обратно. Как же ужасно кружится голова.

— Я люблю… — Андрей, пойми же, что я намереваюсь солгать, не держи на меня зла! — Моё сердце отдано…

— Довольно! Я не потерплю сиих пыток. Мне нужно лечь, немедленно! — Ругалась императрица, пока я пыталась выдавить из себя хоть слово. И тогда Вержбицкий пошёл ва-банк: он схватил меня за руку, вынуждая встать, и потащил к дверям, чтобы я ответила на его вопрос уже там, вне покоев Александры Фёдоровны, которая затевала ссору вновь, — оставьте её! Оставьте немедленно! Это моя фрейлина, и её судьбой буду распоряжаться только я!

— Выздоравливайте, Александра Фёдоровна. — Строго ответил мужчина, выпроваживая меня за дверь, которой он после так громко хлопнул, что, как мне показалось, сотряслись двери.

Мы ни о чём не говорили. Я пыталась проронить слово, но Андрей шикнул на меня. Молча мы проследовали по коридору, игнорируя стражу. За окнами было темно, а во дворце все спали. Безлюдно, тихо.

Я еле поспевала за широкими шагами Вержбицкого, волоча подол пышного платья с множеством подъюбников. Он всё тащил меня, не ослабевая хватку. Что на него нашло? Почему он так себя ведёт?

Резко император изменил маршрут, дёрнулся вправо, сворачивая к лестнице. Тусклый свет не давал мне разглядеть ступеньки, и я стала спотыкаться. Не выдержав, Андрей остановился, взял меня на руки и понёс, стремительно минуя широкий пролёт. Я стала стучать по его плечам, но ему было всё равно. Даже когда я назвала его открыто кретином, он ничего мне не сделал. Как мы оказались в Малиновой гостиной, я не успела осознать. Тут было совсем темно, Андрей не спешил зажечь свечи. Он грубо усадил меня за стол, пододвинул ко мне стул и сел совсем близко.

— За кого она собирается выдать тебя?

— За Александра Петровича. Младший сын графа Палена. — Ответила я, хотя говорить не хотелось совсем. Он как зверь! Вот-вот проглотит.

— Я аннулирую помолвку. — Процедил он сквозь зубы. Что-то ужасное завозилось в моей душе. То есть ему можно жить с женой, а мне нельзя рассчитывать на отношения с другим мужчиной? Что за внезапное чувство собственничества!

— Ты сам сказал, что меня следует выдать замуж. А Александр Петрович ко мне чрезвычайно хорошо относится… Все при дворе уверены, что он ухаживает за мной, и это правда. — Я скрестила руки на груди и отвернулась. Глаза понемногу стали привыкать к темноте, и фигура императора стала различимой. Не хочу на него смотреть!

— И ты отвечаешь взаимностью на его чувства? — Его голос в первый раз дрогнул. Ком возник в горле. Я была такой жестокой в эту минуту. Но он заслужил!

— Он просил моей руки… И… Да. Да! Да, я люблю Сашу! — Я хлопнула ладонью по столу. Переусердствовала в своей игре. Сейчас он раскусит меня. Вержбицкий внезапно прыснул смехом, таким протяжным, раскатистым.

— Хочешь, я докажу тебе, что это совершенно не так? — Он подсел ещё ближе, обхватил мою руку, развернул её к себе и оставил лёгкий поцелуй на запястье, в том месте, где бился пульс. Я кивнула, ввязываясь в неприличную ситуацию.

La nuit, tous les chats sont gris.

Сейчас мне сложно разобраться в том, кто прав, кто виноват. Я хочу, чтобы он целовал меня. Чтобы мы забыли обо всём том страшном, что ждёт нас утром.

Но я слышу чёртов будильник, и место, где только что были губы Андрея Михайловича, остывает. Там нет ничего — ни следа, ни намёка на то, что ночью мы были вместе. Всем назло.

Но этого ещё не случилось. Наверное. Ведь если девятнадцатый век прошёл, значит ли это, что всё-таки это было с нами когда-то? Мы просто этого не помним. Забыли, потому что постеснялись признать.

Алиса была бодрой, когда готовила нам завтрак. Так и не скажешь, что прошлым вечером она не могла побороть страшную головную боль. Я же, искупавшись, чувствовала себя несколько помято, словно была лимоном и меня выжали. На кухне пела Zivert, прямо из телефона моей подруги. До меня еле-еле долетали слова песни «Wake Up», я сушила волосы феном, из-за шума которого мало что было слышно. Сон так потряс меня, что до сих пор я находилась в эйфории, столь неописуемой, что, когда Алиса позвала меня, я не сразу поняла, что это именно её голос.

— Значит, Макс теперь с той дурой... — Алису эта новость явно смешила. Михееву знали как обычную девчонку с пятого курса, на которую мальчики редко обращали внимание. Удивительно, как Елизаров вообще с ней сошёлся. Хотя зная его натуру… Он всегда выбирал особенных, тех, для кого мог бы стать героем. И даже я не исключение.

— Да Бог с ними. Не называй её дурой. Если они вместе, видимо, им хорошо. — Я убрала фен на пол. Пусть остывает. Главное – не забыть его уложить в чемодан. Неделю без него я не выдержу.

— Ничего себе. Он для меня навсегда останется придурком. Он не заслужил счастья. Вот и всё. — Зачерпнув ложкой гречневую кашу с молоком, подруга заглянула в телефон, куда только что пришло сообщение. Мой гаджет, оставленный в комнате, тоже напомнил о себе, — ой, напоминают о сегодняшней встрече. Тут уже кто-то пишет, что не сможет прийти. А так сражались за места…

— Это Вержбицкий прислал?

Алиса помотала головой.

— Декан истфака. Твоего со вчерашнего вечера нет в сети. Спит ещё, наверное. — Она улыбнулась, продолжая завтракать. Я обхватила обеими руками чашку с чаем, чтобы согреться, — может, ждал, что ты напишешь?

— Ой, нет. Вряд ли. Он просил держаться от него подальше. Я, конечно, его не послушаю, но то, что он ожидает послушания, факт. Пусть выходные проведёт в спокойствии. А завтра я подумаю, что можно сделать. Меня напрягает ещё Лерочка. Я подозреваю, кто ей всё рассказал… — отхлебнув чай, я помрачнела. Вот же стерва.

— Все знают, что Варька с Иркой – балаболки. Вспомни, что они в сентябре сказали про нашу англичанку. Что она, бедная, слегла с сердечным приступом, а она медкомиссию позже всех проходила, переносила занятия. Если Лерка додумается написать жалобу, то ей никто не поверит. Нет никаких доказательств. Да и все видели, что Вержбицкий тебя не особо жалует, вон как брать с собой не хотел. Не бери в голову, Игнатьева просто блефует. Ешь лучше. Скоро выезжать. — Алиса посмотрела на меня, как мать на ребёнка, подвинула тарелку с кашей поближе ко мне.

— Мы на твоей машине или на такси? — Я взяла ложку и начала есть. Она права. Лере не за что уцепиться, чтобы нас скомпрометировать. Я буду действовать осторожно.

— На такси. Что-то там слишком скользко стало, мне за руль садиться страшно.

Про свой сон я снова ничего не рассказала. Почему-то мне хочется верить, что это то, что связывает меня с Вержбицким, то, о чём должны знать только я и он. И мне важно поделиться этим с ним. Сделаю это сегодня же, после собрания. Он же поведал мне о своём сне, почему я не могу поступить так же? Это сблизит нас. Важно сделать это не намеренно, а как бы невзначай. Ведь я исполняю его просьбу — держу дистанцию. Но ничто не мешает мне обсудить с историком предмет, который он преподаёт.

Сдав в гардероб пуховики, мы пошли на второй этаж, где располагался актовый зал. За нами потянулось ещё несколько ребят. Нас встретила сцена невероятный размеров и множество рядов мягких кресел. Часть из них уже была занята, кто-то до сих пор стоял, кто-то расхаживался вдоль сцены из стороны в сторону. Было шумно, все обсуждали предстоящую поездку или говорили на отвлечённые темы. Из толпы вышел Игорь и помахал нам, чтобы мы подошли к нему.

— Как настрой? — Спросил он первым делом у меня, и я улыбнулась.

— Боевой. — Алиса позади меня хмыкнула, услышав это, — все пришли? Или мы кого-то ждём?

— Вержбицкого и Кучерова, декана физмата. Больше никого из преподов не будет.

— Фу, и она тут. — Алиса поморщилась, заметив, что к нам приближается Лерочка. Она была одета в спортивный костюм розового цвета, её светлые волосы были подняты кверху и собраны в пучок на макушке. На лице нет макияжа. Будто она уже собирается ехать. Девочка явно перепутала время.

— Добрый день, товарищи. — Она остановилась рядом, и только сейчас я заметила нашу разницу в росте. Маленькая Барби была ниже меня на полголовы, — Андрей Михайлович написал мне, что задержится. Поэтому ждём его ещё десять минут.

Меня будто ошпарило кипятком. Он? Написал? Ей?

— Но мы не видели его сообщений в чате… — Алиса вскинула бровями. Я была благодарна ей за то, что она аккуратно решила обо всём разузнать.

— Ну, это естественно. Он написал лично мне, чтобы я предупредила всех. Ему же нужен был ответственный поверенный. — Её взгляд остановился на мне, явно ожидая реакции, но я сумела удержать себя в руках. Вместо этого я прислонилась к Игорю, уложила голову ему на плечо, демонстрируя усталость; тот, к счастью, не растерялся — он приобнял меня за талию и прошептал на ухо, но так, чтобы было слышно:

— Не выспалась после вчерашнего? — Возможно, я добилась совершенно не того эффекта, на который рассчитывала. Мне показалось гениальным запутать Лерочку, чтобы она ничего не могла подумать про меня с Вержбицким. Алиса покосилась на нас удивлённо. Только утром я ей высказывала, что мне абсолютно не нравится Игорь и что моё сердце принадлежит Вержбицкому, как вдруг стала ластиться к Зайцеву. Я кивнула в ответ на его слова.

— Распишитесь пока что вот здесь. Мне нужно передать информацию Андрею Михайловичу о том, кто посчитал нужным прийти на собрание. — Я мигом отлипла от Игоря, взяла протянутый планшет со списком и ручку из рук Леры, и она, выхватив его у меня, передала его Игорю. О как! Отчего такое недоверие?

— Ну, необязательно вести себя как дикарка. — Прокомментировала это я, заглядывая в список, чтобы отыскать свою фамилию. Сначала я обращала внимание на начальные буквы, уверенная в том, что она затерялась среди фамилий на С, но никакого алфавитного порядка здесь не было. Вместо этого я обнаружила, что за каждым человеком уже было прикреплено место в автобусе. Достав из кармана джинсов телефон, я сфотографировала список. Мне нужно узнать, где сидит Вержбицкий.

— Дикарка — это ты! Зачем ты сфоткала список? Кто тебе разрешал? — Лера дождалась, пока Игорь распишется, и отобрала у него планшет, — вот придёт Андрей Михайлович, тогда и подходи. А то порвёшь ещё.

У неё что, не все дома?

— Как я фотографией порву твой список? У тебя с головой какие-то проблемы? Ты зачем выдумываешь ахинею какую-то? — Я не собиралась с ней ругаться, но выходило само по себе. Она меня безумно бесила, ещё чуть-чуть, и я её ударю! Если бы она подружилась с Женькой, это был бы просто убийственный дуэт. А ведь друзей у Лерочки не было…

— Лер, ну правда, не веди себя как зазнайка. Аж тошнит. — Алиса взяла силой планшет и расписалась. Вышло криво, но это лучше, чем дожидаться конца очереди. После этого свою подпись оставила я. Ставлю тысячу рублей на то, что Лерочка нажалуется Вержбицкому. Интересно, как он отреагирует. Снова скажет, что я нарушаю дисциплину? Пускай. Я не дам ему спокойной жизни. Видите ли, Лерочка — его поверенное лицо.

Она, разъярённая и обиженная, ушла от нас, раскрасневшись. Переведя дух, я заглянула в телефон. Вержбицкого до сих пор в сети не было. Значит, он написал ей вчера. Здорово! Я в это время каталась на коньках с Игорем. Это что, такая месть?

Хотелось бы в это верить, но Алиса просила меня не впадать в грёзы. Сохраняя холодный рассудок, я дождалась, пока двери актового зала отворятся и зайдёт Андрей Михайлович, как всегда угрюмый и отчуждённый. Я никому не скажу, что ты меня обидел. Но поверь, намёки будут.

Где Вержбицкий успел задержаться, я пока не подозревала. Он знал заранее, что опоздает, значит, кто-то поменял его планы ещё вчера. Мы расселись по залу, заняв, в основном, несколько первых рядов. Андрей Михайлович расхаживал по сцене, переговариваясь с Борисом Геннадьевичем, деканом физмата. Он, как оказалось, тоже едет, сопровождая своих подопечных. Неудивительно, что Игнатьева кружилась рядом с ними, отчитываясь, сколько людей соизволило прийти на сборы. Что ж, почти все пятьдесят человек. Не могу представить, как мы вообще уместимся в автобусе и как будем передвигаться по Питеру. Пусть его дворцы огромны, но будет достаточно тяжело улавливать речь экскурсовода. Отсутствия практичности я в принципе ожидала, но по большому счёту меня волновало другое — не отдалит ли меня вся эта толпа от Вержбицкого, если между нами уже удалось встать Лерочке?

Алиса коснулась моего плеча, чтобы я вырвалась наконец из размышлений и обратила внимание на происходящее вокруг. Кучеров что-то вещал в микрофон, перечисляя не в первый раз необходимые вещи, просил проверить документы, взять студенческие, чтобы потом выкупить билеты со скидкой. Игорь записывал все его слова в заметки на телефоне, за что я была ему благодарна. Теребя рукав тёмно-зелёной толстовки, я заметно нервничала. За всё время Вержбицкий не посмотрел в мою сторону ни разу. Да, он кремень, держится отменно, сохраняет видимость того, что между нами исключительно деловые взаимоотношения. Это мне позавчера показалось, что мы стали кем-то вроде друзей.

Когда послышался его голос, я встрепенулась. Дремота исчезла, появилась бодрость. Он перечислял фамилии присутствующих, чтобы каждый мог поднять руку и подтвердить, что он действительно здесь.

— Соболева Кристина Владиславовна. — Назвал Андрей Михайлович меня, так на меня и не глянул. Он знал, что я тут, но я всё равно подняла руку и пропищала нечто похожее на маленькое слово «здесь».

— Не переживай, зато мы сидим вместе. Будет нескучно. — Алиса улыбнулась мне, но её весёлость мне не передалась. Теперь, как мне кажется, мигрень начиналась у меня. Я принялась изучать план рассадки.

— Это здорово, мы всегда рядом, но в этот раз я хочу кое-что изменить. Пока я могу вообще на что-то повлиять… — Мне повезло, что Вержбицкий сидел впереди с одногруппником Елизарова. Если я не ошибаюсь, то это его довольно близкий друг, надоедливый, но сговорчивый. По крайней мере, когда я встречалась с Максом, он частенько напрашивался с нами и выносил мозг, потом я заводила разговор о том, как быстро может испортиться погода и он может заболеть. Кирилл верил мне на слово, потому что очень за себя переживал. Если внушить ему, что ему там будет сидеться плохо, то я смогу сесть с Вержбицким, а он — пересесть к Алисе. Но согласится ли она?

— Я не буду с ним сидеть! — Шикнула она, когда я вкратце объяснила свой план. Игорь вмешиваться не стал. Сомневаюсь, что он ничего не слышал. Но мне нравится его учтивость. Вероятно, я ему и вправду нравлюсь, что он прощает мне странные дерзновения.

— Миленькая моя, Алисочка, я тебе отдам все свои конфеты, весь мармелад забирай, только дай мне посидеть с Вержбицким! — Шептала я, заикаясь от восторга. Это же будет просто восхитительно! И он ничего не сможет сделать против. Я не позволю.

— У Вержбицкого двадцать пятое место, у Кирилла… Двадцать девятое? Что-то как-то странно напечатано. Как будто пропущено двадцать шестое. — Алиса вглядывалась в фото и пыталась в воздухе начертить салон автобуса, — бред какой-то. А-а, так он двухэтажный! Ёлки-палки, ну и махина. Теперь понятно, почему список на два блока поделён, это этажи. Но всё равно там место пропущено.

— Это опечатка, я уверена. — На моих щеках резвились ямочки от улыбки, — с ним должен сидеть Кирилл. Я его заболтаю и отправлю к тебе. Вуа-ля.

— Тебя не смущает, что сзади будет сидеть огородник?

Я закатила глаза. Главное, чтоб не его бешеная пассия по имени Женька. На всякий случай я посмотрела, где будет сидеть Игнатьева. Эта злыдня расположилась на первом этаже, рядом с водителем. Ой, это они зря. Всю голову забьёт человеку.

— Огородник может сидеть где угодно, важно, где в это время буду я. А я буду рядом с Вержбицким. — Подмигнув подруге, я продолжила слушать наставления Кучерова, не сводя глаз с историка.

И когда собрание было окончено, я попросила Алису подождать меня у гардероба, протянула ей номерок и стала дожидаться, когда Вержбицкий спустится со сцены, чтобы взять свой дипломат, оставленный на кресле первого ряда. Я встала как раз рядом, чтобы он точно меня заметил, но, увы, план с треском провалился. Мужчина собрал вещи и отправился уверенной походкой к выходу, проигнорировав моё неловкое «здравствуйте». Кучеров продолжал говорить ему вслед что-то про список, с которым он стоял, размахивая им как-то чересчур активно, и про ошибку. Я предположила, что дело в той самой опечатке, и поспешила за Вержбицким.

Тем временем, он покинул актовый зал, свернул налево, направляясь в кафетерий. Я послушно шла за ним, всё никак не решаясь окликнуть. В коридорах никого не было. Эхом отдавались наши шаги. На лестнице он наконец остановился и развернулся. Меня ударило током, когда рука легла на перила — не следовало перед этим прикасаться к собственным распущенным волосам.

— Какие-то вопросы? — Безэмоционально спросил Вержбицкий, и я немного растерялась.

— Не то чтобы… Просто Вы меня как будто избегаете. Я понимаю, мы договорились, но… — Я остановилась, предупреждая момент, когда мой язык начал заплетаться от переживаний.

— Если есть вопросы, спрашивайте. У меня мало времени. — Исподлобья я взглянула на него. В серо-голубых глазах отразился Северный Ледовитый океан. Холод обжёг меня. Почему он так со мной говорит? Почему так смотрит?

— Может, выпьем вместе кофе? — Язык вообще надобно отрезать. Мало того, что заплетается, так с него ещё и слетает какая-то околесица. На мгновение мне почудилось, что Вержбицкий переменился в лице, но это было не так. Непроницаемость никуда не ушла.

— Полагаю, это нецелесообразно. Я не планирую задерживаться, у меня много дел. И Вам рекомендую отправиться собирать чемодан. До встречи, Кристина.

Я не успела ему ответить. Не нашлось слов, чтобы возразить. Он ушёл, а я так и продолжила стоять на месте, не в состоянии даже пошевелить пальцем. Что с ним происходит? Зачем он так со мной поступает? Если ему нравится этот контраст, то я, в свою очередь, с ним в горячо-холодно играть не собираюсь. Возмутившись, я хотела было заблокировать его номер, но не смогла. Я не маленькая, чтобы действовать столь импульсивно. Он всё равно не отвертится.

На часах было за полночь, когда мы с Алисой подтаскивали сумки к лифту. Открыть папин подарок снова не получилось, поэтому я запихнула увесистую коробку в рюкзак и пообещала узнать, что там, завтра утром. Полагаю, что это не украшения. Они бы столько не весили. Может быть, там книги. Трактаты по теологии. Я бы, честно сказать, не отказалась и от них. Мне были бы полезны любые идеи, которые помогли мне закончить анализ «Пленницы». Я всё никак не могла разгадать, отчего главный герой так одержим своей возлюбленной, почему он хочет обладать ею, а не восхищаться каждым мгновением, проводимым подле неё.

В такси мы ехали молча. Обеим хотелось спать. Алиса часто зевала, надеясь, что успеет надуть подушку под голову, прежде чем уснёт. Шея потом будет болеть зверски. Мы уже ездили на экскурсию в Москву, когда учились на первом курсе. Это было ещё тем испытанием на выносливость. Сейчас дорога предстояла потруднее. Но и мы, наученные горьким опытом, запаслись всем необходимым. Я купила после собрания таблетки от укачивания и несколько бутылок воды без газа.

— Я всё прекрасно понимаю, все мы люди взрослые. Мимо меня не проходим, сумками не гремим, алкоголь вынимаем… — Перед входом в автобус с раскрасневшимися щеками и с курткой нараспашку стояла худощавая седовласая женщина, Галина Яковлевна, декан исторического факультета.

Мне довелось с ней познакомиться два года назад в кабинете приёмной комиссии. Я долго смотрела на табличку с названием института, стоявшую на её столе, говорила с Галиной Яковлевной, когда я чуть не исполнила свою мечту, показав ей свои высокие баллы за экзамен по истории. Но сдавала его я только чтобы поступить на переводчика. Отец планировал приобрести для меня курсы менеджмента, чтобы впоследствии отправить работать в одной из ведущих компаний страны.

Галина Яковлева хоть и была достаточно высокой, но по сравнению с двухэтажным автобусом, на корпусе которого растянулось название нашего университета, она казалась крошечной. Я показала ей содержимое наших сумок, Алиса помогла мне передать их мальчикам, которые складывали все чемоданы в багажное отделение. Игорь почти поймал мою руку, вероятно, хотел так поздороваться, но я уже шла обратно.

— Тридцать пятое и тридцать шестое… — Услышали мы, после чего поднялись в салон, миновав первый этаж. Мы оглядывали автобус, как диковинку. Он был настолько большим, что от изумления мы воскликнули в один голос: «Вау!».

Но у меня не было времени на любование. Мне нужно было действовать. Я высчитала наши законные места, запихнула Алискин портфель на полку и, сжав кулаки, отправилась в начало. Подруга, выглядывая из-за кресел, с неподдельным интересом наблюдала за тем, что я буду сейчас делать. А я и сама не знала, на что могу быть способна. Вержбицкого пока не было. Уверена, он вот-вот придёт. Кирилл уже во всю раскладывал свои вещи, на весь салон распространился аромат сыра, который он уплетал, едва ли не давясь. И тут от этого зрелища мне вспомнился один случай.

Алиса — талантливая шахматистка. Вы не думайте, что я ищу повод похвастаться своей подругой (хотя мне и повод не особо нужен, она и вправду гений!), но она даже входила в сборную по шахматам и ездила от университета на конкурсы. Вместе с ней когда-то катался Кирилл, но именно в одну из таких поездок его ужасно стошнило. Прошу у вас искренне прощения, если, читая эти строки, вы ели какую-нибудь вкусненькую булочку и пили чай. Моя Алиса в тот момент наслаждалась яблочным соком. Об этом знали все, поэтому странно, что его решили посадить вперёд, а не в середину автобуса.

— Тебя же укачало, да? — Я бесцеремонно плюхнулась рядом с Кириллом, деловито закинув ногу на ногу. Во мне просыпался Воланд.

— Когда? — Пробубнил он, пережёвывая сыр.

— Как когда? Да месяц назад. Мы ездили на турнир по шахматам, и ты сидел впереди, а потом я же тебя водой отпаивала, когда ты кресло всё... Ну, ты понял.

— Я тебя не помню... Что ты делала на турнире? Ездили только участники и... — Он проглотил наконец свой бутерброд, что меня порадовало. Больше в меня не летели крошки. Вержбицкий, я тебя буквально спасаю!

— И болельщики. Ага. Вот поэтому ты ничего и не помнишь, потому что ты тогда вырубился. Слушай, ты едешь рядом с Вержбицким, не в твоих интересах стошнить ему в ладошки.

— И что мне делать? Не ехать вообще? Я лучше пакет с собой возьму. Вон, как доем бананы... — Он показал на связку бананов, что лежала у него на подставке, вытащенного из кресла перед ним. Я поморщилась.

— Бананы? Нет, Кирюш, ты какую-то ерунду несёшь. Давай-ка я с тобой местами поменяюсь. Тебе впереди вообще не вариант сидеть, а в середине автобуса укачивать не будет. Да и девчонка там хорошая. Алиска Кирсанова. Будете шахматы обсуждать! Ехать долго, есть возможность ноги протянуть в салон.

— Не хотелось бы потом от твоих затей ноги в принципе протянуть. — Кирилл выглянул в салон, пытаясь разглядеть в полумраке Алису. Она специально спряталась за кресла. А народ всё прибывал и прибывал. Времени становилось меньше.

— Нет, это что такое? Я его спасаю, а он ёрничает. Вот и сиди с Вержбицким, потом не жалуйся.

— Ладно-ладно, всё, я согласен. Только что я должен тебе за это сделать? Ты же просто так никогда ничего не делаешь.

— Ты меня плохо знаешь, Кирюша. Я на самом деле очень добрый и понимающий человек. — Я ухмыльнулась. Кто его научил таким словам? Макс?

— Хорошо, по рукам. — Он стал собираться, а я — помогать ему.

— Ура! Кхм. То есть... Да, без проблем. Моё место под номером «тридцать шесть». Теперь оно твоё.

— Спасибо, Кристина. — Почти искренне произнёс Кирилл, направляясь к моей подруге, пока я затаскивала на полку свой рюкзак, вытаскивая оттуда коробку с папиным подарком. Распакую-ка я его при Андрее Михайловиче. Так и найдётся тема для разговора.

— Помни мою снисходительность и благосклонность к тебе, помни и никогда не забывай. — Я помахала ему вслед и глубоко выдохнула, подвигаясь к окну и убирая шторку. Пока всё идёт как нельзя хорошо. Руки похолодели. Я слишком нервничаю, надо успокоиться, иначе опять наговорю глупости. Но разве предложение попить вместе кофе — это глупо?

Сзади послышались неспокойные вопли. Это Алиса спорила с Кириллом, сражаясь за место у окна. Вот же… Я ведь умаслила его тем, что будет возможность вытянуть ноги в проход, что он к этому окну прицепился? Мне захотелось пойти к ним и во всём разобраться, но вставать было опасно. Сначала дождусь Вержбицкого. А Алиса… Она обязательно справится со своим неугомонным соседом. Сейчас тоже его чем-нибудь запугает. Застаиванием крови в сосудах, например.

Внезапно на кресло рядом со мной опустилась спортивная сумка. Я закусила нижнюю губу, предварительно её лизнув, чтобы подавить смешок. Представляю лицо Вержбицкого! Медленно оборачиваюсь. Улыбка быстро сползает с моего лица. Елизаров смотрит на меня с тем же непониманием, с которым на него гляжу я.

— Ты куда Кирилла дела? — Задаёт он вопрос в лоб. Я хмурюсь, ища галерею на телефоне. Не могла же я так ошибиться. Независимо от опечатки в списке, я должна была сесть верно. Нет, Максим не может мне опять всё испортить.

— Кирилла здесь укачивает, и мы поменялись местами… — Объяснила суетливо я, всматриваясь в фотографию. Считаю, проверяю, встаю, чтобы посмотреть, какие номера стоят над креслами. И тут до меня доходит… Двадцать девять. Тридцать. Места вообще иначе расположены, чем они были указаны в списке. Они всё напутали! Вот что хотел сказать Кучеров. Мне вмиг стало жарко.

— Ой, да ладно, не ври самой себе. Ты по-любому хотела сесть со мной, вот и уговорила бедного Кирилла. Ты ещё на катке вчера себя странно вела. Зачем-то с Женей спорить начала, оскорбила её. — Он самодовольно хмыкнул, снимая шапку и куртку и складывая их в сумку, — ну, посмотрим, смогу ли я дать тебе шанс. Хотя, погоди, а что с твоим кавалером?

Боже. Зайцев.

Игорь только зашёл в автобус и сейчас располагался сразу позади Алисы. Я слышала, как он позвал меня по имени, и подруга начала ему что-то сумбурно объяснять, но он её, вероятно, отказывался слушать. Я была готова выбежать из автобуса и броситься на проезжую часть, под колёса автомобиля. Он шёл прямо к нам. Его ноздри раздувались, нижняя челюсть напряглась. Он грубо дёрнул Максима за плечо, разворачивая к себе.

Ой-ой. Не на такое развитие событий я рассчитывала.

— Руки убери, животное! — Прорычал Елизаров, толкая Игоря, но тот и не двинулся. Да уж, Слон и Моська. Я вскрикнула от неожиданности.

— Мальчики, прекратите! Нас сейчас выгонят всех! — Ребята из других институтов, услышав мои крики, подорвались с мест, трое из них поспешили разнять Игоря и Макса, последнего я проклинала всеми возможными словами.

— Почему ты с ним сидишь? Он же ненормальный. — Рявкнул Игорь. Я впервые видела его настолько сердитым. Максим развлекался, посмеиваясь. Его эта ситуация явно забавляла.

— Вы придурки? Преподы идут, заткитесь и разойдитесь по углам! — Предполагаю, что говорящий был со спортфака, занимался борьбой или боксом (в этом я мало что понимала, но его широкие плечи и сильные руки говорили сами за себя), он развёл дерущихся по разные стороны не без помощи товарищей. Девчонки вопили на весь автобус. Тишина наступила, когда на втором этаже появился мой высокий рыцарь.

Вержбицкий оставался таким же невозмутимым. Ему, по всей видимости, успели доложить о происходящем, потому что он быстрым шагом надвигался на виновников торжества. Оглядев их с ног до головы и сразив меня холодным взглядом, он тяжело вздохнул и произнёс:

— Я не желаю знать, по какой причине вы решили, что вам всё можно, потому что это далеко не так. Если вы хотите, чтобы я вас вышвырнул, то можете собирать свои сумки и продолжать начищать друг другу носы на улице. Здесь, в салоне данного автобуса, петушиные бои не приветствуются, как и в культурной столице нашей страны. — Он жестом велел им разойтись, и они, последний раз друг друга толкнув, вернулись к своим местам. Максим уселся рядом со мной и подмигнул мне. Я попыталась встать.

— Андрей Михайлович! В списке ошибка. Мы запутались, кто где сидит… — Промяукала я, боясь, что Вержбицкий в гневе меня задушит. Он медленно стащил с себя шарф, забросил его на полку и достал из кармана сложенный вдвое лист бумаги.

Не посмотрев на меня, он протянул мне его. Как оказалось, это был план рассадки. Обновлённый. Между двадцать пятым и двадцать седьмым ручкой было подписано и двадцать шестое. В этот момент я захотела разучиться читать. Но глаза сделали это быстрее. Шварц София Александровна. Именно она должна была сидеть рядом с Вержбицким. И именно её голос я теперь слышала сзади себя.

— Кристина, пропусти меня, пожалуйста! Не стой на проходе. — Эта красивая женщина, молодая и умеющая себя подать, была одета в тёмно-фиолетовые штаны и бежевую кофту на молнии. Волоча за собой маленький чемоданчик, она пыталась снять с себя короткую дутую куртку. Но ничего не выходило. А где же Ваша красненькая?.. Я опустилась на кресло, сдерживая слёзы.

— Погоди, не торопись. — Необычайно добро обратился к ней Андрей Михайлович, останавливая её тщетные попытки выпутаться из куртки, — не спеши, дай помогу.

И он снял эту дурацкую куртку с неё, сам сложил и убрал. Софии Александровне и не нужно было его ни о чём просить.

— Oh, mon Seigneur, merci! — Она улыбнулась, уступая ему место у окна, — не пойду, мне будут мешать шторки. Мне и тут хорошо.

Нет, Вам не должно быть тут хорошо, только не рядом с моим мужчиной!

Я обернулась к Алисе, ища в ней спасение. Она с сочувствием глядела на меня, раздосадованная не меньше меня. Конечно, при таком раскладе она ничем не могла мне помочь. Может, карты соврали? Или я неправильно растолковала то, о чём они хотели меня предупредить?.. Всё-таки катастрофа случилась, но не у Вержбицкого. А у меня.

— Добро пожаловать, дорогие друзья, в наш комфортабельный автобус! — Настасья Алексеевна, появившаяся как-то неожиданно, выглядела очень бодрой и свежей, несмотря на то, что на часах было три утра. Она стояла в начале салона, крутя в руках микрофон. На ней была жёлтая кепка с широким козырьком, чёрный спортивный костюм и тёплая жилетка, — поездка продлится чуть более двадцати часов, но хочу вас заверить, что они пролетят очень быстро, если мы будем вести себя хорошо и соблюдать технику безопасности. Сейчас я пущу по рядам список правил, после которого нужно будет расписаться. Каждые пять часов мы будем останавливаться, чтобы перекусить, размяться и справить нужду, поэтому надеюсь на ваше благоразумие. Не кричите, не мешайте соседям, не отвлекайте водителя, не вставайте с мест без причины, чтобы побегать по этажам. В общем, держите список и поедемте.

Широко улыбнувшись, Настасья Алексеевна передала лист первым сидящим и расположилась рядом с преподавателем политологии, Юрием Ивановичем Морозовым. Я подозревала, что он человек не особо приятный, именно его я встретила, пока искала Вержбицкого в корпусе историков и юристов. Тогда я его не признала, но, просмотрев сайт с фотографиями, поняла, что его стоит опасаться.

Максим рядом со мной не чувствовал никакой неловкости. Безусловно, он был не особо рад, что здесь сижу я, а не его друг, да и стычка с Игорем немного на него повлияла, но и я не испытывала никакого удовольствия — впереди сидела София Александровна, без умолку рассказывающая Андрею Михайловичу о том, как она любит путешествовать и что поездка в Петербург на новый год — лучшее, что могло с ней случиться. Да ладно. А если бы Вержбицкий не поехал, как бы ты запела?..

— Кристина, распишись, пожалуйста, — улыбнулась София Александровна, передавая мне инструкцию, — после своей фамилии.

— Но сначала обратите внимание на вышеуказанный список правил поведения. — Добавил ко всему Андрей Михайлович, не оборачиваясь. Я приподняла бровь в недоумении. Мало того, что он со мной так и не поздоровался, так ещё и не смотрит совсем на меня! И это после его ночных звонков?..

— Да-да, конечно. Я же часто нарушаю дисциплину. — Пробурчала я, не глядя ни на какие правила и, расписавшись в листе, отдала его Максиму.

— Ну, ты всегда была моторчиком. Поэтому не переживай, тебе повезло, что ты села со мной, я смогу тебя усмирить. — Максим подавил смешок, стараясь говорить абсолютно серьёзно. Я так разозлилась, что захотела выскочить из автобуса и поехать в общежитие. Оглянувшись, я заметила Алису, которая сидела хоть и далеко, но тоже могла меня видеть. Кирилл забивал ей голову какой-то чепухой.

Скривившись, она показала на него пальцем и покрутила у виска. Зайцева хорошо разглядеть не выходило, но он и не высовывался. Я набрала ему сообщение, но он так не просмотрел его, хотя был в сети. Это будет весёлая поездочка...

Вскоре погасили свет, давая возможность отдохнуть и доспать недостающие часы. Я написала маме, что мы поехали. Потом, засунув наушники в уши, я закрыла глаза, предварительно положив коробку с подарком под кресло. Максим уже дремал, когда я включила «Фамильяр» Лилу и погрузилась в музыку. Можно было бы подслушать, о чём шепчется София Александровна с Вержбицким, но мне было слишком плохо. Меньше всего я хотела, чтобы она сидела с ним. Что между ними? Почему он такой обходительный с ней? Уснуть не получилось.

Ближе к семи утра я разрешила себе побыть немного громкой — специально разбужу эту сладкую парочку. Мне вообще не стыдно. Достав-таки коробку, я покрутила её в руках. Она была упакована в подарочную бумагу синего цвета и перевязана красным бантом, который к этому времени весь измялся. Я не могу признать, что я люблю своего отца, когда поступаю таким образом. Но то, что я без уважения отношусь ко всему, что он делает, отрицать не стану. Хорошо, что защитный пакет я сняла в общаге. Сейчас бы ещё и им шуршала, и так бы не смогла открыть.

Сняв бант и бумагу, я сумела оттащить крышку и заглянуть вовнутрь, подсвечивая себе включенным экраном телефона. Там лежала книга про монаха Авеля коллекционного издания, та самая, которую я так и не успела заказать. О том, что я читала про эту историческую личность, знала мама. Она привыкла к тому, что я частенько рассказывала про Вержбицкого и его достижения… Значит, сказала об этом и отцу. Помимо книги, на дне коробки нашлась миниатюрная открытка с медвежонком. Я невольно улыбнулась. Не ожидала, что папа захочет побыть милым по отношению ко мне. Более того, я не подозревала, что он вообще так умеет…

В середине автобуса проснулся Игорь. Не знаю, спал ли он на самом деле, но он всё-таки ответил мне, объяснив, что интернета почти нет. Да, это так, однако я не глупая, я понимаю, что он обижен и не представляет, как ему себя со мной вести. Позавчера я жаловалась на Елизарова, а сейчас еду с ним совсем близко. Со стороны это выглядело отвратительно, будто я правда очень этого хотела, поэтому попросила Кирилла пересесть.

Убрав телефон с наушниками, я прислушалась. Было тихо. София Александровна сопела, Вержбицкий, по-моему, тоже спал. Бумагу я сложила в карман кресла и откинулась назад, выискивая удобное положение. За окном было темно. Было невозможно понять, где мы едем; я мечтала об остановке — прошло всего четыре с половиной часа, а мне уже было необходимо размять ноги. Клянусь, как только окажемся в Санкт-Петербурге, я буду гулять, гулять и ещё раз гулять!

Услышать слова Настасьи Алексеевны о том, что мы приближаемся к заправке и можем выйти, было для меня поистине наградой. Не пугал ни снег, ни морозный ветер, от которого было так холодно после тёплого автобуса, что стучали зубы. Мы с Алисой вышли, прижавшись друг к другу, обе сонные и замученные. Я обернулась, когда Вержбицкий подал Софии Александровне руку, помогая той спуститься по крутым ступеням.

— Они встречаются? — Выпалила я так злобно, что сама испугалась. Мы зашли на заправку, но я всё ещё смотрела на эту парочку, о чём-то снова увлеченно беседовавшую. Какая прелесть.

Нас встретила огромная очередь в туалет. Алиса недовольно запыхтела.

— Не думай о них. Они же коллеги, да и сидят вместе, им нужно говорить, иначе скучно. Хотя сидел бы с ними Кирилл… Какой же он мерзкий, как он меня достал! — Алиса гуляла между прилавками, выбирая, что бы купить. У нас было столько пакетов с едой, но про жевательную резинку мы не подумали, а дыхание очень хотелось освежить. Подруга остановилась рядом со сладостями, выискивая пачку жвачек.

— У меня тоже сосед не лучше. Ещё и Игорь обиделся на меня. Наверное, он рассчитывал, что я захочу сесть с ним. А тут такой сюрприз… — Стряхивая снег с капюшона, я нажала на банановый раф на кофейном аппарате, приложила карту и стала ожидать, когда напиток заполнит пластиковый стаканчик. Всего лишь двадцать минут девятого. Начало утра.

— Сколько-сколько? — Раздражённо воскликнула Алиса, указывая на ценник, — мы в каком регионе вообще? У вас тут принято слитки золотые жевать? Сумасшедшие, куда такие цены драть!

— Тебе купить жвачку? — Лерочка подкралась к нам, надувая пузырь и хлопая жевательной резинкой, — родители не дали денег в дорогу? Бедная.

Вряд ли она имела ввиду, что Алиска несчастная. В её понимании она, скорее, нищая.

— Нет, спасибо, красителей слишком много. Вредно для здоровья. — Кирсанова натянуто улыбнулась старосте, — но ты не переживай, жуй побольше. Можешь их даже глотать.

— Обязательно. — Лерочка хмыкнула, — впрочем, если вам не по душе мой жест доброй воли, может, Кристина обратится к одному из своих мальчишек? И Игорь у неё в услужении, и Елизаров с агропрома.

— Завидуешь? — Я взяла с прилавка энергетик. Я их не пью, но он в тяжёлой железной банке, могу ею огреть Лерочку по затылку, между двумя косичками.

— Да было бы чему, Кристина, было бы чему… — Она покачала головой и прошла мимо, задев меня плечом. Сначала я разозлилась, но потом рассмеялась, толкая вбок Алису и показывая на ноги Игнатьевой.

К ботинку на правой ноге пристал кусок мокрой туалетной бумаги. Мы обе поморщились от отвращения. Зато какой модельной походкой прошла! Какая же она смешная. Ну, ничего, притащит мусор в салон, будет сама с ним разбираться. Меньше пафоса, дорогая, побольше благоразумия!

Я забрала свой раф, Алиса взяла чёрный чай с малиной, и мы вернулись в автобус. Игорь в это время щедро намазывал булку гречишным мёдом. Он слабо улыбнулся, когда увидел меня. Не удержавшись, я обняла его, особо не касаясь руками, чтобы не пролить на него кипяток. Я чувствовала себя виноватой. Грязной. Слова Лерочки меня, по правде говоря, задели.

— Вы снова на проходе. — Я отскочила от Игоря, кое-как удержав стаканчик с рафом. Вержбицкий, сложив руки за спиной, наблюдал за всей этой картиной, не выказывая особого неудовольствия. Я кивнула друзьям и зашагала к своему месту. К счастью, Максима всё ещё не было.

Андрей Михайлович сел впереди. Я слышала, как он зевает, прикрывая рот рукой. Хотелось с ним поговорить, но меня окутал страх. Он был каким-то странным сегодня. И вчера тоже. Определив напиток в подстаканник, я набралась смелости, взяла книгу про монаха и заглянула между кресел. Вержбицкий смотрел в окно, явно не настроенный на разговор.

— Мне тут, кстати, подарили… — Мой голос потерялся в поднявшемся шуме. Ребята возвращались в автобус, Настасья Алексеевна громко хохотала, под мышкой неся игрушечную обезьянку. Видимо, купила её на заправке. София Александровна шла следом, в её руках было две пачки ирисок. Я не успела ничего сделать. Пришлось смириться и сесть обратно.

К полудню стала болеть спина. Когда появлялась сеть, я жаловалась на это Алисе, отправляя ей гневные сообщения. В автобусе тихо не было — все пели, шутили, громко смеялись. Кто-то играл на гитаре, кто-то шуршал пачкой чипсов. Неоднократно Настасья Алексеевна просила не мусорить, все понимающе кивали. Кучеров, человек вполне себе добродушный, сажал её обратно, уверяя в том, что как бы нам ни угрожали, всё равно кто-нибудь точно додумается заткнуть под сиденье фантик.

С Максимом мы не говорили, как бы он ни пытался меня растормошить. Я то жевала мармелад, то пыталась посмотреть фильм, который кое-как удалось скачать.

— Кристина! — Окликнул меня Игорь, и я машинально повернулась. Он стоял около наших с Елизаровым мест, улыбался, — в мафию играть пойдёшь?

— О! Да, иду. — Я покосилась на Макса, ожидая, что он подвинется и выпустит меня. Но он делал вид, что его это никак не касалось, играл на телефоне в игру, — дай пройти.

Он продолжал игнорировать меня. Какой же он противный!

— Пропусти меня, пожалуйста. — Заприметив, как меняется в лице Игорь, я сменила гнев на милость. Не хотелось, чтобы они опять затеяли драку. Уж лучше я буду с Елизаровым поласковее, нежели мы сейчас разнесём автобус.

— Ну, вообще-то, передвигаться запрещено. — Нудно протянул он, сдвигая ряды алмазов вправо, из-за чего исчез предыдущий, — извините, — Макс использовал запрещённый приём; он тронул Софию Александровну за плечо, и она обернулась, оглядывая нас заинтересованно, — нам тут мешают. — Большим пальцем он указал на Игоря, и я округлила глаза от возмущения.

— Зайцев, ну что это такое? Ступай на своё место. На остановке гулять будешь. — София Александровна, по всей видимости, несколько секунд назад дремала, отчего была заметно заспанной и слабо разбиралась в том, что происходит.

— А можно, пожалуйста, я быстренько к ним сбегаю? Они там в мафию играют. — Невинно прощебетала я, и София Александровна, обменявшись взглядами с Вержбицким, медленно кивнула. Это что за совещание? Это Андрей Михайлович там решает, что мне можно, а что нельзя? А ничего, что он меня обижает второй день подряд? Нет! Третий! Это рекорд!

Максим уже не мог протестовать. Но, когда я пролезала через него в проход, он всё равно посчитал необходимым упереться коленями в кресло Шварц, чтобы я не могла нормально пролезть. Из-за него застряла нога, и я буквально выпала на Игоря. Тот подхватил меня вовремя, взял за руку, чтобы я особо не шаталась, пока автобус подпрыгивал на дороге.

Компания, собирающая играть в мафию, расположилась в конце салона, на пяти смежных креслах. Ведущим выбрали того самого парня со спортфака. Как я потом узнала, его звали Антон. Он раздавал всем карточки персонажей, новенькие, покрытые лаком. Алиса сидела ближе к окну, и я сразу поспешила усесться рядом с ней. Развернув свою карточку к себе, я разочарованно вздохнула. Класс. Мирный житель!

— Все помнят правила игры? — С задором спросил Антон, — для тех, кто забыл, я повторю: есть две основные команды — Мафия и Мирные жители. Мафия хочет уничтожить мирных жителей, а они хотят вычислить и казнить Мафиози. Игра делится на два этапа — ночь и день. Когда я объявляю ночь, то все закрывают глаза. Мафия выбирает, кого уничтожить. Важно не выдать себя. Днём все открывают глаза, и начинается обсуждение. Мирные жители обсуждают, кого подозревают в том, что он Мафия. В конце дня все голосуют за того, кого хотят казнить. У кого больше голосов — тот выбывает. Игра заканчивается, когда Мафия уничтожает всех жителей, или когда вся Мафия выбывает. Помимо них, у нас есть ещё доктор, шериф и любовница.

— Ну, это понятно, что доктор лечит, то есть даёт иммунитет игроку на один раунд, шериф выбирает, кого арестовывать, а любовница… — Добавил Игорь, крутя между пальцев свою карточку. Я не пыталась жульничать, всё равно мне ничем это не поможет, наоборот, никакого интереса не будет.

— А любовница просто любит. — Хихикнула рыжая девчонка с серьгой в носу. У неё было чёткое каре и вздёрнутый нос в россыпи веснушек. Она представилась Дашей и без всякого зазрения совести заглянула в карточку своего парня Вани. Они оба были экономистами.

— Итак, город засыпает! Просыпается Мафия… — Скомандовал Антон, и все закрыли глаза. Кто может быть Мафией? От кого ждать предательства? Алиса не убьёт меня первой, она так никогда не делала. Даша с Ваней точно знали роли друг друга, Игорь крутил карточку так, будто не переживал, что кто-то узнает, какой персонаж ему выпал. Может, он доктор? Нет, вряд ли. Невыгодно убирать первым его, он ещё пригодится. Кирилл вполне мог оказаться Мафией, ему есть за что мне мстить. Кроме них, играл парень с истфака, миленький блондин по имени Саша, отстёгивающий время от времени непристойные шутки, а ещё Аня, девочка с физмата в свитере с оленем. Она то и дело поправляла съезжающие с переносицы очки, и я прислушивалась, чтобы уловить хоть какое-то действие с её стороны, — Мафия сделала свой выбор и засыпает. На ночное дежурство выходит доктор…

Так, я не доктор. Я простой мирный житель, не знающий ничего о своей судьбе. Кто может меня атаковать? Может, всё-таки Алиса? Ну, нет, глупо на неё думать. Она меня не подведёт, как и я её, невзирая на то, что это обыкновенная игра, чтобы убить время.

— Доктор вылечил одного жителя нашего города и пошёл домой. Выходит Шериф, кто-то доложил ему, что этой ночью были совершены зверства. — Антон умел нагнать жути. Так и не скажешь, что он со спортфака. Здесь чистый руслит!

Сидеть долго с закрытыми глазами оказалось пыткой. Как минимум потому, что я начинала погружаться в мысли и думать совершенно не об игре. София Александровна сейчас наслаждается компанией Вержбицкого, и тому это определённо нравится. Он настоящий джентльмен рядом с ней. Не такой, каким был со мной. Между ними точно что-то есть. Она что, ему нравится? Или пока это не взаимно?

 — Город просыпается! — Антон вырвал меня из размышлений, и я распахнула глаза. Солнышка не было видно. Часть салона была зашторена, а за окном было пасмурно. На самом деле страшно ехать зимой так далеко на автобусе. Если начнётся метель и ударит мороз, на дороге появится гололедица, — итак, убит Сашок, доктор вылечил Аню, шериф арестовал Дашу.

— Ты обалдела! — Уверена, Даша это не со зла, а, скорее, от обиды, — то есть мой доктор тебе иммунитет дал, а ты меня в тюрягу!

Упс.

— Значит, доктор — это Ваня. — Ухмыльнулась Алиса победно, — одного раскрыли!

— Да вы издеваетесь… — Иван закатил глаза и упёрся лбом в плечо Даши. Та погладила его по голове. Какие же они хорошие!

— Мафия — это сто процентов Кирилл. — Сухо высказался Игорь, — он дружок того кретина. А как известно, с кем поведёшься…

— Эй! Ты на что намекаешь? Я твоих друзей разве оскорблял? Макс, тут на тебя… — Как бы противно мне не было, я закрыла Кириллу рот рукой, тот укусил меня, и уже вскрикнула я.

— Ты что, бешеный! — Мне проще отрезать руку, чем осознать, что слюни Кирилла сейчас стекают по моим пальцам. Аня протянула мне влажную салфетку, и я стала ею усиленно утираться.

— Ребята, слишком шумно! Потише, пожалуйста. — Заговорила в микрофон Настасья Алексеевна, как вдруг…

— Кто сможет продержаться в тишине, не произнося ни звука, следующие полчаса, тому куплю пирожное на следующей остановке. Нас ждёт придорожное кафе, где мы будем обедать. — После слов Андрея Михайловича в салоне сделалось тихо. Замолчали и на первом этаже. Он же разорится, если купит пятидесяти людям пирожное… Ну, спасибо, а играть нам дальше как?

— А если кто-то из нас на диете? — Лерочку я узнаю из тысячи. Вот кто тебя вообще просил напоминать о себе? Сгинь, нечистая сила, сгинь!

— Не участвует. Я же сказал, что куплю именно пирожное, и от своих слов не отказываюсь. — Он помолчал. Предполагаю, София Александровна подсказывала, пока он её внимательно слушал, потому что вскоре он добавил, — но, чтобы и вы замолчали, гарантирую, что оплачу вам любой напиток. В пределах разумного. На алкоголь не рассчитывайте.

Как будто бы есть в этом подвох.

Мы продолжили играть, стараясь общаться невербально, показывали пальцами друг на друга, рычали и злились, когда не попадали и теряли одного мирного жителя за другим. Забавно то, что в первом раунде убили Сашу, который был любовницей. Смеяться с закрытым ртом не получалось, но выиграть пирожное очень хотелось. Особенно получить его из рук Вержбицкого.

Алиса тоже оказалась мирным жителем. Она разозлилась, когда узнала, что Кирилл и вправду был мафией. Именно он и решил её прихлопнуть. Теперь она сидела, обернувшись к окну, и нервно постукивала ногой. Говорить было запрещено, поэтому она просто теребила край шторки.

Мы обе прогадали с соседями. Но виновата в этом была я. Было бы неплохо поменяться местами обратно, чтобы я села к ней, а Кирилл вернулся к Максиму, однако при таком раскладе я не буду знать, о чём София Александровна говорит с Вержбицким. Я поступаю очень эгоистично по отношению к Алисе, и она даже не может нормально на меня разозлиться, потому что понимает меня, принимает и прощает… Как же я ей благодарна.

Последним убитым мирным жителем была я, Даша, в отличие меня, оказалась среди выживших. К тому моменту мы разгадали, что Аня была шерифом. Победила Мафия. Стоит отдать должное — Игорь играл филигранно. Облокотившись на спинку кресла, он возвышался над нами, довольный и непревзойдённый. Он жевал яблоко, хрустя намеренно громко. Подложив руки под подбородок, я подвинулась к нему. Между нами было кресло. Игорь смотрел в мои глаза и улыбался. Я тоже не смогла удержаться от улыбки. Он замечательный друг. И мне больно от того, что я ему нравлюсь, увы, как девушка, а не как подруга. Он ждёт от меня большего, ему, может, хочется, чтобы я, сев рядом, позволила себя обнять. Испугавшись своих мыслей, я кивком поблагодарила ребят за игру, кому-то пожала руку, помахала Алисе и вернулась на своё место.

Максим позволил мне пройти, я села к окну и открыла книгу. Читать в движении вредно, но больше мне занять себя нечем. Мой телефон стоял на зарядке, наушники я убрала в сумку. Пока светло, изучу хотя бы несколько глав. Но стоило мне только открыть книгу, пролистать страницы со вступительным словом, как почувствовала на себе сосредоточенный взгляд. Ну что за проклятие!

— Просто это так необычно. — Максим выставил вперёд руки, показывая, что никаких других намерений он не имеет.

— Уметь читать? — Я изогнула бровь. Говорить с ним сейчас означает проиграть и остаться без пирожного. Наверное, стоило его просто проигнорировать, но у меня не получалось.

— А что читаешь? Про любовь?

— Почему сразу про любовь? — Понятно, пирожного мне точно не видать.

— Ну, девчонки про неё читают. Анна Джейн, Ася Лавринович, Пенелопа Дуглас... — Начал он перечислять современных авторов любовных романов. Когда-то они мне нравились. До поры до времени. У Алиски вообще полки ломились от триллеров. Нам явно не до романов… Но знания Елизарова меня смущали.

— Погоди, откуда ты их знаешь?

— Мне рассказывала подруга. Вернее, моя бывшая девушка. В общем, я просто об этом наслышан. Так что читаешь? — Максим с заметным любопытством пытался подглядеть название или хотя бы автора.

Я захлопнула книгу, вложив закладку, и продемонстрировала Максиму аккуратную обложку, на которой был пропечатан портрет монаха Авеля. Выкуси!

— Серьёзно? Учишься? Мы едем отдыхать... — Устало протянул он.

— Слушай, ты чего ко мне пристал? Лупись дальше в свой телефон, а меня не трогай.

— Ты сама ко мне села. — Он развёл руками. В чём-то он, к сожалению, прав…

— Кирилла укачивает здесь! Я не знала, что он сидит с тобой. Надоел!

— Ладно, будем считать, что так. — Махнув, он ухмыльнулся. Нет, он явно от меня не отстанет.

— И запомни: девочки читают не только о любви.

— Да, они ведь ещё и заучки. Кто у тебя ведёт историю? Мне так хочется посмотреть в лицо этому человеку, который настолько тебя запугал, что ты, бедная, даже сейчас учишь даты вместо того, чтобы расслабиться. — Максим попытался отобрать у меня книгу, но я прижала её к груди. Боже, лишь бы Андрей Михайлович ничего не слышал. Так стыдно мне ещё не было.

— Замолчи! Ты слишком много разговариваешь. Тебе что в начале сказали? Не отвлекай соседей, ага?

Мне стало жутко на мгновение. Конечно, Вержбицкий всё слышал. Это было невозможно просто взять и проигнорировать. Я не выслуживаюсь перед ним, мне правда нравится изучать историю, особенно читать про музеи, которые мы вот-вот посетим... Я сохранила несколько статей, чтобы полистать перед самим приездом. Да и книга про Авеля была крайне для меня важна… Это не делает меня заучкой. Я вообще не из таких! Но Максима было не остановить.

— Так кто у тебя ведёт историю?

— Какая разница? Я читаю, пожалуйста, не отвлекай меня. — Мне хотелось открыть люк и вылезти на крышу автобуса, чтобы больше его не слышать.

— Мне интересно. У нас вела Пожарская. Так себе, если честно, мы записывали лекции, потом она проверила их на зачёте. И всё. После первого курса нам никто больше историю не ставил. Она не особо нужна на агропроме.

— Да, действительно, а если ты нечаянно окаменелость откопаешь, ты её сразу на мусорку отволочишь. Я уже поняла.

— Хватит делать из меня идиота. — Произнёс Макс как-то несерьёзно, скорее, с долей шутки.

— Не поверишь! Я не приложила ни единого усилия. Природа и без меня постаралась.

Больше мы не разговаривали. Желание читать пропало. Я убрала книгу в сумку, опустила на глаза повязку для сна, прислонилась виском к окну и задремала. Максим, надев наушники, продолжил играть. Что он делал дальше — я не видела. Да и мне было не интересно.

Я проснулась, когда он тронул меня за плечо. Это была очередная остановка, и мне пришлось уговаривать себя встать. Нужно было размять ноги, выпить чего-нибудь горячего. Мне было зябко, несмотря на то, что печка работала исправно.

Мы с Алисой осторожно спустились на первый этаж. Кто-то продолжал спать, выставив ноги в проход, кто-то потягивался и зевал. Мне спешить было некуда. В туалет уже и без меня выстроилась огромная очередь. Придорожное кафе было полно людей. Взяв под руку Алису, чтобы не потеряться, я взглянула на табло с меню, ярко светившее над витриной с блюдами.

— Я, кстати, проиграла. — Грустно сообщила я подруге, — если бы я сидела сзади, никто бы не услышал, что я разговариваю. Но Елизаров…

— Тупой огородник. — Проворчала Алиса, бросая монетки в аппарат с жвачками, — и почему его нельзя было забыть на заправке?

Мы рассмеялись. Потирая друг о друга руки, чтобы согреться, я пожалела, что оставила в автобусе перчатки. В кафе не было тепло. Входная дверь то и дело открывалась, запуская в зал сильный поток морозного воздуха. Хорошо, что снег не шёл. Не представляю, как бы мы ехали в метель.

Ребята набирали различные вкусности. Мы решили в этот раз не отказываться от еды. Живот урчал от голода. На одних шоколадных батончиках долго не продержишься. Алиса взяла нам по тарелке лапши с курицей, и мы подсели за столик к нашим новым друзьям. Игорь купил для меня горячий чай с лимоном, за что я была ему очень признательна, хоть и по большей части мне было безумно неловко.

Интерьер кафе был простеньким, без какой-либо тематики — деревянные столы, металлические стулья с мягкими подушками, которые, кстати, были чистыми, невзирая на то, что ежедневно тут был бешеный наплыв посетителей. Всё-таки трасса. В этом же здании, на втором и третьих этажах, располагался хостел. Саша пошутил, что нам всем стоит заночевать там, так как было невозможно спать сидя. И естественно, что шутки в его словах было меньше, чем жалобы. Но никто не унывал. Наоборот, нетерпение росло. Все мечтали поскорее приехать в Петербург.

Но главным, что порадовало всех и явно подняло настроение, была красиво украшенная ёлка, а также множество фонариков, мишуры, блестящего дождика и шариков. Играла новогодняя музыка, и на душе был праздник.

— Налетаем. — София Александровна поставила на наш стол коробку с пирожным, очень красивым, стоит признать. Они были голубенькие, покрытые кокосовой стружкой, — мы на всех купили, угощайтесь!

Вержбицкий сдержал слово. Более того, пирожных действительно купили всем. Сам он сидел в углу. Один. Куртка Софии Александровны висела на спинке соседнего стула. Андрей Михайлович не спеша ел плов вприкуску с чёрным хлебом и смотрел в планшет, что-то внимательно изучая. Взяв своё пирожное и ложку, я отправилась к нему.

Сейчас он снова меня прогонит. Я подошла к его столу и нервно сглотнула.

— Приятного аппетита. — Получилось вполне себе доброжелательно и беспечно. Он поднял на меня глаза. Лёгкая тень улыбки отобразилась на его лице, — и спасибо большое. За пирожные.

— Я слукавил. Они от всего педсостава. Если бы я сказал сразу, что мы собираемся их купить, то игры бы не случилось, да и мы не были уверены в том, что имеющихся здесь пирожных хватит на всех. — Прожевав, спокойно ответил мне Вержбицкий, и на душе стало так светло! Ну, наконец-то! Он говорил со мной, не игнорирует, — водитель сказал, что будем останавливаться в этом кафе и что здесь вкуснейшие пирожные. Не знаю, насколько это правда…

Правда на все сто. Студенты лопали эти пирожные с необыкновенным удовольствием. Даже Лерочка наворачивала их, облизывая пальцы. А кто это там говорил, что сидит на диете?

— А почему Вы себе не взяли? — Оглядев его стол, спохватилась я. Да пусть забирает моё, мне не жалко!

— Я не люблю сладкое.

— А-а… — Нужно что-то ещё спросить. Я не могу уйти ни с чем, — знаете, отец подарил мне книгу про монаха Авеля. Я взяла её с собой. Может, Вы уже её читали.

Вержбицкий поднял голову и озадаченно посмотрел на меня. Я не могла разглядеть, что было отражено на экране его планшета. Много текста и какая-то иллюстрация.

— Может быть. Не исключено.

— Ой, позвольте, я сяду на минутку, пока Софии Александровны нет! — Я поставила тарелку с пирожным на стол и села на место Шварц, — понимаете ли, мой отец и сам очень любит историю… — Пытаясь говорить свободно, я заглядывала в планшет. Может, это непорядочно, всё-таки какое-никакое нарушение личных границ, однако… На войне все средства хороши, особенно если она ведётся со скрытным и загадочным мужчиной, чьё сердце так и хочется взять штурмом.

— Кто автор? — Вержбицкий сделал правильный выбор, когда решил не слушать мои россказни про отца. Не было никакого удовольствия про него говорить, даже ради выгоды.

— А… Автор? — Я моргнула, отводя взгляд в сторону, когда поняла, что Вержбицкий поймал меня. Он заметил, что я таращусь в его планшет. Ну, извините! Вёл бы ты себя по-человечески! — Виноградов.

Надеюсь, что я не ошиблась. Когда я обнаружила эту книгу на маркетплейсах, мне захотелось её приобрести, но её то не было на складе, то дата доставки совпадала с датой поездки. Отец заработал себе плюс к карме, когда отправил мне её к новому году. И ведь как успел!

Как бы то ни было, я успела разглядеть несколько строчек и кусочек иллюстрации. «…Он был далёк от истины, но знал наверняка, что когда появится на небосводе лик Всевышнего, то он сумеет отойти от дел своих…» — прочитала я, пока к столику не подошла София Александровна. Да чтоб тебя!.. По обрывку картинки я особо ничего не поняла и не узнала. Нечто, что похоже на древний свиток. Вержбицкий, как и всегда, увлечён раскрытием тайн мироздания.

— Кристина, что-то случилось? — Преподавательница протянула мне ещё одно пирожное, наверное, она подумала, что я пришла за добавкой. Но я не такая наглая… То, что я залезла в планшет Андрея Михайловича, не считается. По крайней мере, мне за это уже стыдно.

— Просто хотела спросить, сколько у нас есть времени. — Буднично объяснилась я, собираясь уходить. Алиса, тем временем, доедала пирожное, запивая его чаем. Мне пора бы присоединиться к ней.

— Минут пятнадцать-двадцать. Постарайтесь не опаздывать. Что-то можно взять с собой. — София Александровна расположилась рядом с Вержбицким и полила сметаной блинчики, — Андрей Михайлович, ну заканчивай читать, сейчас ложку мимо рта отправишь.

Раскомандовалась. Я не стала при ней фыркать, только кивнула и вернулась к подруге. Алиса погладила меня по плечу, успокаивая. Ревнуют неуверенные в себе люди. А я ведь не такая! Наверное.

Игорь, хоть и был весел, угрюмости скрыть не мог. Когда мы говорили друг с другом, он отводил взгляд. Неоднократно я замечала, какие молнии он отправляет в сторону Елизарова. Я пыталась объяснить ему, как так вышло, что я сижу с ним, но всё это звучало больше как оправдание. Кириллу на самом деле я бы вряд ли помогла, потому что знала прекрасно, чей он друг и во сколько потом обойдётся мне такая благотворительная акция. Врать я не умела. Горели уши, пока я на ходу сочиняла, как так вышло, что я перепутала места. Но было же правдой!

В автобусе было удивительно тихо. После обеда хотелось спать. Все заметно устали. Все, попрошу заметить, кроме проклятого Елизарова. Он, вдоволь наевшись картофельного пюре и рыбных котлет, которые всё это время вёз с собой, пальцем тронул моё предплечье. Я, до этого момента погрузившаяся в чтение, недовольно дёрнулась и сделала вид, что не замечаю его. Тогда он ткнул меня ещё разок, с силой надавив.

— Что ты делаешь? — Зашипела я, как кошка, — я сейчас тебя так кольну!

— Мне скучно. — Какой несчастный, скучно ему. Макс прятал улыбку, а глаза блестели озорством; как бы то ни было, я была готова его ударить. Он опять мне мешал и не давал сосредоточиться.

Я прочла вступительные главы о жизни монаха до принятия нового имени, перелистнула страницы, дойдя до его скитаний, но внезапно он вырвал книгу из моих рук и закинул её на полку, и теперь она, буду надеяться, оказалась рядом с сумками, — давай поболтаем, хватит делать вид, что меня здесь нет. Это некультурно!

— Отдай! — Воскликнула я и полезла за книгой, однако Макс схватил меня и усадил обратно. Это повторилось несколько раз, прежде чем к нам обернулся Вержбицкий. Ух ты, какой сюрприз!

— Что у вас опять случилось? — Он был чрезвычайно строг, а я — безумно раздражена очередной выходкой Макса. Я везучий человек, как мне казалось, судьба порой как-то слишком ко мне благосклонна, однако в последнее время всё значительно ухудшилось, словно я где-то ненароком провинилась, и она нарочно решила меня наказать.

— Ничего! — Бойко ответил Макс, грубо хватая меня, как бы приобнимая, — общаемся, не более.

По моему лицу так не скажешь. Я сразу же выбралась из его объятия, гневно стреляя глазами. Мне нужно было заполучить свою книгу, пока не перемялись страницы и не сбился корешок. В печатном варианте её было и вправду тяжело достать, отчего она была мне слишком дорога, да и это подарок всё-таки, пускай и от папы.

Но могла ли я в этой ситуации жаловаться? Конечно, я имела полное на это право, всё-таки Макс взял без спроса мою личную вещь. А не посчитает ли Вержбицкий меня ябедой? Если воспринимать его как преподавателя, то тут больше нет, чем да. Если вспомнить, сколько мне лет, то можно расстроиться. Неужели я не в состоянии за себя постоять?

— Кристина, у Вас всё в порядке? — Его голос прозвучал на удивление встревоженно, это был едва приметный надлом. Я неуверенно кивнула. Он внимательно посмотрел на меня, его глаза помрачнели, стали совсем пасмурными. Он знал, что я лгу. Раскусил.

Я не выдержала и больно стукнула Макса по спине, стоило ему меня отпустить. На руках от его хватки остались красные полосы. Он вскрикнул и громко рассмеялся. Окружающие на нас осуждающе покосились.

— Да что вы как кошка с собакой! — Вмешалась София Александровна, чуть ли не подавившись минералкой, — кто первый начал?

Мы, словно дети, указали пальцами друг на друга.

— Он отобрал мою книгу. — Я не ябеда! Пусть уже кто-нибудь меня от него избавит, он, как паразит, лезет туда, куда не просили и уничтожает всё вокруг. Всю дорогу он забивал мне голову странными вопросами, интересовался, люблю ли я сдавать кровь из вены, сколько птиц в небе я способна сосчитать за минуту и как я себя оцениваю, будь я буквой в алфавите.

Да никто в здравом уме не станет о таком спрашивать! Максу нужны были мои эмоции, он — энергетический вампир! Понятное дело, что сейчас я начала его игнорировать, лишь бы не вступать с ним в конфронтацию. Но книги… Это святое!

— При всём моём уважении… — София Александровна резко вскочила, собирая свои вещи, — но вас просто невозможно терпеть. Пока ехали, я думала, что сзади нас рой пчелиный, всё жужжите и жужжите. Пересаживайтесь. Раз ты, Елизаров, жизни Кристине не даёшь, она поедет с Андреем Михайловичем, а я буду тебя весь остаток пути учить манерам и хорошему поведению.

Я едва не поперхнулась. Это что такое? Высшие силы меня услышали, объявили мученицей и выдали приз? Если так, то я от всего сердца их благодарю. София Александровна торопила меня, чтобы я быстрее пересаживалась. Распихав наушники и телефон с зарядкой по карманам, я перетащила свои вещи, достала с полки книгу и повернулась к Алисе. Та, естественно, всё слышавшая, открыла рот от шока и показала мне класс. Я, вероятно, до конца не успела осознать своё счастье, но меня знатно потряхивало.

— Да понял я, понял… Ну за что Вы так, ну София Александровна… — Тянул капризно Макс, пока я упивалась собственной победой. Настолько тесного контакта с Вержбицким у меня ещё не случалось. Он выглядел отстранённым, но помог мне расположиться так, чтобы было комфортно и мне, и ему.

— Пропустить Вас к окну? — Готова поспорить, ему было очень неловко! Да и мне тоже… Поджав ноги, я не могла расслабиться несколько минут. Я трепетала рядом с ним, меня била мелкая дрожь. Между нами совсем крошечное расстояние. Несколько миллиметров. Я почти касаюсь его, улавливаю аромат его терпкого парфюма.

— Нет-нет, всё хорошо. — Жар обдаёт лицо. Я стараюсь дышать ровно, но не получается. Желание взять его за руку нарастает. Что, если сделать это как бы случайно? Как он на это отреагирует? А если сплетёт наши пальцы?..

Он включил планшет, уменьшил яркость.

— Если я вдруг Вас задену или займу слишком много места, не стесняйтесь, скажите мне об этом. — Я кивнула в ответ, и он продолжил читать.

Я от него не отставала — распахнула книгу, но ошиблась со страницей, открыла не на той, потому что первым, что мне бросилось в глаза, были иллюстрации подлинного экземпляра «Жития и страдания отца и монаха Авеля». Если повезёт, то Вержбицкий этим заинтересуется и заговорит со мной. Первой я ничего делать не буду. Пусть рыбка сама бросается на крючок.

Когда я в следующий раз посмотрела на часы, было почти шесть вечера. Настасья Алексеевна предупредила, что до ближайшей остановки ехать как минимум ещё час, и большинство студентов разочарованно завыло. Мне и самой надоело сидеть. Снаружи было темно, временами шёл лёгкий снег. В салоне включили тусклое освещение. На задних рядах баловались с лампочками, щёлкая то на красный, то на фиолетовый, то на жёлтый цвет. Кто-то предложил сыграть в крокодильчика, и Алиса позвала меня к себе, но я не хотела разлучаться с Вержбицким.

Он дремал, а я любовалась его лицом, красивым, взрослым, с аккуратной бородкой и миниатюрными морщинками. Если бы я умела рисовать, я бы обязательно запечатлела этот момент… Я забыла, где нахожусь. Вот-вот, и коснусь его щеки, проведу пальцами вдоль подбородка, спущусь к шее. Автобус наехал на кочку, и морок спал. Я огляделась — всем было всё равно, чем я занимаюсь. На чтение никакого вдохновения не было, оно пропало, когда глаза перестали улавливать буквы ввиду слабого света и полумрака. Представляю, как на улице сейчас холодно. От одной мысли вдоль позвоночника пробежали мурашки.

Закрывая книгу, я пробежалась взглядом по страницам «Жития», в котором монах излагал собственную биографию. Много странных символов, которые я замечала и в других работах; Вержбицкий даже разбирал их в одной из своих статей. Авель рисовал круги и прочие геометрические фигуры, формируя образы Святой Троицы. Когда-нибудь я спрошу Андрея Михайловича об этом. И он поговорит со мной чуть дольше, чем сегодня… Может, это случится раньше, чем я думаю?

Не удержавшись от любопытства, я подогнула одну из страничек и прочитала первые строки последнего абзаца: «И была открыта ему тайна, да вложено время в руки его на сохранение, ежели тот сумел бы преподнести его как дар тем, кто времени этого не ведает. Он был далёк от истины, но знал наверняка, что когда появится на небосводе лик Всевышнего, то он сумеет отойти от дел своих». Что-то знакомое. Будто где-то я это уже читала. Много работ было мною изучено, прежде чем я купила книгу Виноградова, преподавателя московского вуза, в котором работал и мой отец. Но никто не использовал именно эти строки. Текст Виноградова уникален.

— Так ты её и читаешь… — Прошептала я, и сердце заворочилось в груди. Почему он мне не сказал об этом? Почему скрыл?..

Вержбицкий открыл глаза, и я отвернулась, чтобы он не понял, что я всё это время на него откровенно пялилась. Он зевнул, прикрывая рот кулаком, ему явно хотелось потянуться, но рост под два метра не позволял ему это сделать. Бедный.

— Вы могли бы… — Начинает он, но я его останавливаю.

— Ты. Пожалуйста. — С нажимом на первое слово и с мольбой при втором говорю я. Клянусь, я удерживаю себя от того, чтобы взять его за руку. Он так смотрит на меня, что я теряюсь.

Мне кажется, мы хотим одного. И совсем скоро потеряем контроль.

— Ты могла бы поспать. — Вержбицкий приподнимается, тянется, чтобы схватиться за полку. Я чувствую эту близость, и мне хорошо. Между нами чуть меньше миллиметра. Подаюсь вперёд — кончик носа касается его свитера, и я вдыхаю его аромат в полной мере. Он дурманит меня своей насыщенностью.

Вержбицкий достаёт плед и укрывает им меня.

— Спасибо. — Не мигая, произношу я, не веря в то, что это происходит на самом деле. Он снова отворачивается к окну, и мы едем дальше, пока на фоне играет «Зима-холода» Андрея Губина. Ребята хором подпевают, а я чувствую себя самым счастливым человеком.

Не знаю, что у него до этого перемкнуло в голове и почему он так меня избегал. Знаю лишь то, что всё только начинается.