Тайна старого замка

На скалистом берегу возвышающемся над водой небольшого лесного озера приткнулся невысокий каменный замок. Он так плотно сросся с камнем, на котором стоял, что его и прозвали — «Каменюка». Сложенный из темных валунов, с годами он еще больше потемнел, оброс у подножия мхом и выглядел неопрятно, хотя и очень живописно. Вверх от воды ко второму выходу боковой башни вела крутая вырубленная в скале лесенка. Подниматься или спускаться по ней мог только один человек за раз, двое уже не смогли бы разминуться. Стертые множеством ног ступени все еще оставались надежными, и при желании по ним можно было незаметно пройти к замку.

Вблизи строения выглядели неопрятными. Пара трещин в одной стене, вывалившийся из кладки камень — в другой. Рассохшиеся оконные рамы из темного дерева требовали ремонта, покраски, а кое где и замены нескольких стекол. Внутри главного здания постоянно гуляли сквозняки, невольно создавая таинственную и пугающую атмосферу замка с привидениями. Кто знает, случайно колыхнулась та портьера, или ее задел призрак дядюшки Алфи? И, что за странные шорохи слышны наверху под самой крышей? Ветер шуршит прошлогодним листом, гоняя его по полу, или призрачная первая баронесса Фэйт вышла прогуляться по коридорам? Тот слабый звон колокольчика и еле различимая брань, не старая ли грымза Агата фон Фэйт призывает челядь?

Немногочисленные слуги постоянно оглядывались, отрывисто крестились и старались без надобности не подниматься на верхние этажи. По этой причине хозяйские покои на втором этаже и гостевые комнаты на третьем делались все более пыльными и сырыми. Замок постепенно ветшал, а его молодой хозяин так давно в нем не появлялся, что и не знал, во что превращается его родной дом.

А между тем, дом был далеко не пуст. Его населяли те, кому смерть не показалась достаточной причиной, чтобы покинуть насиженные, хоть теперь и очень прохладные и сырые, места.

Дядюшка Алфи, если быть точным, Альфред Эллингтон, младший брат прадеда нынешнего хозяина, умер от несварения после чересчур обильного ужина в 1721 году и с тех пор считал, что имеет полное право критиковать повара, его рецепты и вообще всех работников кухни. Его призрак, полупрозрачный мужчина в выцветшем камзоле, обожал библиотеку. Там он проводил время, «нюхая» старые фолианты — единственное удовольствие, доступное бесплотной сущности. «Аромат пергамента, милейший, — обращался он к пустому креслу, — напоминает о временах, когда книги были толще, а вино — выдержаннее. Как и я, впрочем. Я теперь не старею, а просто медленно выцветаю, как бумажные обои». Его черный юмор был столь же сух, как и он сам.

На третьем этаже, в бывших апартаментах баронессы, обитала сама Агата фон Фэйт, урожденная Эллингтон. Она умерла от тоски, возмущения и всеобщей глупости, как гласила ее собственная версия, в 1765-м и не собиралась мириться с забвением. Ее прозрачная, но от этого не менее внушительная фигура, облаченная в кринолин, с грохотом, который слышали лишь избранные, расхаживала по коридорам. Браня на забытом диалекте нынешних обитателей, сквозняки, политику и особенно — молодежь, которая даже после смерти, по ее мнению, не имела «ни стыда, ни совести». Ее излюбленным развлечением было дребезжащим шепотом критиковать слуг: «Пыль! Везде пыль! При жизни я за такое горничных в подвал сажала! А теперь и мне сесть некуда — сквозь любое сиденье проваливаюсь!». Слабым утешением ей служил серебряный колокольчик, чей резкий звон она использовала, чтобы «созывать» несуществующую челядь. Она терпеть не могла Алфи за его легкомыслие, а он считал ее «старой ворчливой тушей, которой даже смерть не смогла заткнуть рот».

Были и другие. Призрак кота Корвуса, умершего от старости и теперь с блаженным мурлыканьем гонявшегося за лучами лунного света. Тень старого солдата-наемника, вечно стоявшего на посту у потаенной двери в подвал, которую никто уже не открывал. И несколько менее оформленных сущностей — просто ощущение чьего-то присутствия, вздох за спиной или внезапный холодок.

Слуги знали о них не понаслышке. Повар Бруно, угрюмый детина, клялся, что однажды ночью на кухне сам собой нарезался на идеальные колечки целый мешок лука. Горничная Лиза, девушка пугливая, раз десять на дню крестилась, заслышав знакомый скрип половиц наверху. А старый дворецкий Гораций, чье пристрастие к вину отчасти объяснялось желанием заглушить сверхъестественные впечатления, вел долгие беседы с пустотой в буфетной, утверждая, что обсуждает с дядюшкой Алфи погоду и цены на зерно. «Он хоть и призрак, а суждения о урожае имеет весьма трезвые. Жаль только, вино на меня одного действует», — бормотал Гораций.

Замок жил своей двойной жизнью: днем — полузаброшенное, покрывающееся плесенью поместье, ночью — пристанище для скучающих, ворчливых и вечно недовольных теней. У этого была причина, лежащая в сфере магии, недоступной большинству людей. Сама скала, на которой стоял «Каменюка», таила в себе кое-что. Старинные манускрипты, пылившиеся в библиотеке, намекали на «разлом», «тонкое место», «врата». Основатель рода — алхимик Вальтер Эллингтон, знал об этом и даже пытался как-то упорядочить, «запечатать» эту аномалию. Именно этим объяснялось такое скопление призраков. Они были не случайно задержавшимися в этом мире духами, а скорее… стражниками, якорями, мешающие тонкой ткани реальности в этом месте окончательно расползтись по швам. Но и они уже не справлялись.

В последнее время в замке стали слышны не только привычные постукивания и брань. Из глубин подвала, куда даже призраки заглядывали неохотно, временами доносился низкий, нарастающий гул, похожий на отдаленный стон, словно сама скала жаловалась на жизнь. Предметы в комнатах начинали вибрировать. Пыль на столах складывалась в странные, похожие на руны узоры. А однажды утром в большом зале обнаружили, что все портреты предков висят вверх ногами. Баронесса Агата была возмущена до глубины своей бесплотной души: «Это верх неприличия! Даже посмертно!».

✧ ◊ ✧ 

Молодой барон Райэн Эллингтон, наследник и хозяин всего этого «великолепия», должен был вот-вот прибыть в замок после долгих лет учебы в столице. Он помнил замок смутно, из детских визитов, — мрачным, но романтичным местом. Он верил в логику, счета и рациональное управление имением. Призраки, разломы, гулы из-под земли и говорящие портреты в его картину мира не вписывались. Он ехал наводить порядок в ветхом родовом гнезде, даже не подозревая, что порядок здесь поддерживался хрупким и совершенно нерациональным равновесием между мирами. И что это равновесие начало катастрофически нарушаться.

А накануне его приезда в замок пришло письмо. Узкий белый конверт с печатью графа Эванса, старого друга семьи и бывшего опекуна Райэна. В вежливых, почти отеческих выражениях граф выражал озабоченность плачевным состоянием поместья и, движимой исключительно заботой о молодом воспитаннике, предлагал избавить его от обузы — выкупить замок и прилегающие земли за сумму, которая, по странному стечению обстоятельств, была смехотворно мала.

«Это старая, ветхая и, смею утверждать, поглощающая средства постройка, дорогой Райэн. Не стоит цепляться за прошлое, которое тянет на дно», — писал граф.

Письмо это, забытое на серебряном подносе в гостиной, первым прочел не хозяин дома. Прочел его дядюшка Алфи, проплыв сквозь закрытую дверь из коридора. Его прозрачное лицо, обычно выражавшее лишь скуку и легкое презрение, на миг исказилось чем-то вроде беспокойства. Он перелетел к окну, за которым темнело осеннее озеро.

— Неудобная, говоришь? Поглощающая деньги?  — пробормотал он в пустоту.

— Ах, Эванс, Эванс… Уж кто бы говорил. Ты всегда знал цену этому месту. И цену эту, видимо, помнишь до сих пор. Жаль, что молодой хозяин не знает ни той, ни другой.

И где-то в самом низу, в каменных глубинах под фундаментом, в ответ на эти слова, слабо, но внятно, дрогнула и загудела скала. Будто проснулось что-то старое, голодное и давно забытое. Баронесса Агата наверху внезапно смолкла на середине тирады. Даже кот Корвус перестал мурлыкать и насторожил прозрачные, сотканные из тумана уши.

Тишина, наступившая в замке, была страшнее любого шороха. Она длилась ровно до того момента, как со стороны подъездной дороги не донесся отдаленный скрип колес кареты. И дом, и живущие в нем затаили дыхание, готовясь встретить своего хозяина.

Карета графа Эванса, любезно предоставленная опекуном «на первое время», скрипела и подпрыгивала на ухабах лесной дороги, будто пытаясь вытряхнуть из себя пассажира вместе со всеми чемоданами. Барон Райэн Эллингтон, крепко державшийся за поручень, смотрел в окно на мелькавшие сосны и уже сожалел о своем решении. Не то чтобы он скучал по душной столице, но мысль о том, что его ждет родовое имение — неопрятный замок на скале, вызывала скорее тягостное чувство долга, чем радость возвращения.

Он помнил «Каменюку» обрывочно: огромные темные стены, от которых веяло сыростью, бесконечные коридоры, где легко было заблудиться, и тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубах. Тогда, мальчишкой, он видел в этом романтику. Теперь, двадцатитрехлетний выпускник «Королевской Академии», он мыслил категориями смет, ремонта и рационального землепользования. «Замок — это актив», — повторял он про себя. «Пусть и проблемный. Нужно оценить ущерб, составить план восстановления, возможно, привлечь заёмный капитал». Мысль о призраках, которыми пугала его старая нянька, вызывала лишь снисходительную улыбку. Привидения не вписывались в бухгалтерские книги.

Когда карета наконец выехала на поляну и перед ним открылся вид на озеро и замок, Райэн невольно ахнул. Не от восторга, а от изумления. «Каменюка» выглядел еще более обшарпанным и унылым, чем в его памяти. Темные валуны стен, казалось, вросли в скалу окончательно и бесповоротно, а мох и лишайники покрыли их густым, неухоженным ковром. Окна, те самые, что он помнил, глядели пустыми, темными глазницами, в некоторых зияли дыры вместо стекол. Крутая лестница, ведущая от воды к одному из входов, казалась опасной даже если просто смотреть на нее. «Актив, — сухо напомнил он себе, чувствуя, как энтузиазм тает, как утренний туман над озером. — Очень проблемный актив».

Его встретили на крохотном мощеном пятачке перед воротами. Встретили без особой торжественности, что было неудивительно.

Первым шагнул вперед старик в потертом, но когда-то дорогом ливрейном сюртуке. О него пахло не столько нафталином, сколько дешевым бренди. Это был дворецкий Гораций. Его лицо, испещренное сетью морщин и красных прожилок, напоминало старую карту неизвестных земель, а глаза были мутными и слегка расфокусированными.

— Господин барон, позвольте приветствовать вас в родовом замке, — произнес он с церемонным поклоном, который едва не закончился падением.

Райэн инстинктивно протянул руку, но старик уже выпрямился, лишь слегка пошатнувшись.

— Дворецкий Гораций. К вашим услугам. Виноват за беспорядок… и за отсутствие парадного приема. Персики, что должны были прибыть из оранжереи графа… с ними произошел, хм, инцидент в пути.

Молодой барон посмотрел удивленно, но ничего не сказал. «Причем тут персики?» — только и успел подумать он.

За дворецким робко жались две фигуры. Молодая девушка, лет восемнадцати, с большими испуганными глазами и руками, красными от работы, — служанка Лиза. И угрюмый мужчина в заляпанном жиром фартуке, с руками, похожими на окорока, и взглядом полном всей скорби мира, — повар Бруно. Он лишь кивнул, не утруждая себя словами.

— Очень приятно, — сказал Райэн, стараясь звучать дружелюбно.

— Спасибо, что держите… форт.

— О, форт-то держится, милорд, — парировал Гораций, таинственно понизив голос.

— Вопрос в том, кто или что его еще не отпустили.

Райэн предпочел проигнорировать это замечание. Слуги расступились, и он вошел внутрь здания. Его тут же обдало знакомым холодным, сырым воздухом. «Да… Вот оно… величие рода», — подумал барон. Отчетливый запах плесени заставил его поморщится. «Как в склепе», — догнала его следующая мысль. Прихожая была огромной и почти пустой. Где-то высоко под потолком гулял сквозняк, заставляя колебаться огромную паутину в углу. С лестницы, ведущей наверх, донесся слабый скрип, будто кто-то осторожно наступил на давно не крашеную доску.

— Это… от ветра такой сквозняк? — не удержался Райэн.

— Ветер, милорд, конечно ветер, — быстро сказала Лиза, резко перекрестившись.

— Он у нас тут… очень изобретательный. То там скрипнет, то тут зашумит. А то и портьеру дернет, будто даже с шутками.

— Шутки у него мрачноватые, — пробурчал Бруно, поворачиваясь к кухне.

— Обед через час. Если, конечно, плита сегодня не взбунтуется.

Так началось знакомство Райэна с реальностью «Каменюки».

Его проводили в хозяйские покои на втором этаже, когда-то роскошные апартаменты предков, ныне представлявшие собой печальное зрелище. Облупившаяся лепнина на потолке, потемневшие от сырости гобелены на стенах, массивная кровать под балдахином, с которого свисали поеденные кем-то бархатные занавеси. Зато в окне открывался потрясающий вид на озеро, и это было единственным несомненным плюсом.

Райэн остановился перед высоким зеркалом в резной деревянной раме, висевшим напротив кровати. В нем отразился высокий, темноволосый молодой мужчина в слегка поношенном, но добротном кожаном сюртуке и белой сорочке. Короткая стрижка «по последней столичной моде», подчеркивала резкие черты лица и тот самый волевой подбородок, который он унаследовал от длинной череды упрямых предков. Он смотрел на свое отражение и видел растерянность и недоумение в выражении лица и глазах. Не такого ожидал он от своего главного наследства…

Мужчина дождался, когда его оставили одного, опустился в кресло с выцветшей обивкой и обхватил руками голову. Актив оказался уж слишком… пассивом.