Тайная помощница для ректора-орка

— Ой, — вырвалось у меня.

— Я же сказал, отодвинуть плавно, а не лить!! — от громового мужского рыка задрожали колбы.

От нового окрика моя рука дёргается — сильнее, чем следует, давит на рычаг.

Устройство заклинивает.

К моему ужасу, тонкая струйка драгоценного компонента так и продолжает поступать в колбу с мутным стеклом.

Тщательно отмеренная мною скорость смешивания неизбежно нарушается. Поступает намного быстрее, чем нужно!

Такое тут устройство — с латунными трубами, с рычагами и крупными шестерёнками.

Плавно надо было. Эх…

Я торопливо пытаюсь исправить, остановить струйку состава, но из-за того, как я дёрнула рычаг во время появления ректора, механизм заклинило.

Холодея, я пытаюсь выправить процесс, но с отчаянием понимаю: никак! Моей силы не хватает!

Всё больше и больше экстракта эмоциональной проявленности, то есть эмориума, льётся в колбу.

С катастрофической неотвратимостью эмориум смешивается с густым раствором, который я тут два часа готовила, — совсем скоро коснётся кристаллов на её дне.

Обычно моя рука тверда. Я всегда гордилась тем, как точно отмеряла ингредиенты. Особенно мне удавалось настроить скорость смешивания состава.

Только вот никогда до этого на меня не рычал громадный разъярённый орк, в своём устрашающем мускулистом великолепии наводящий страх и трепет.

Так-то наш ректор, хоть и является орком с матово-изумрудной кожей, весьма впечатляющий мужчина. На редкость привлекательный. С крупными гармоничными чертами сурового мужественным лица, с высоким и широкоплечим рельефным телом.

Сильный, здоровенный, даже с некоторой грациозностью отточенных уверенных движений.

Особенно он впечатляет сейчас, и это невозможно игнорировать даже в моей ситуации полной моей катастрофы. Так ему идёт парадный камзол, идеально сидящий на высоком мощном теле, длинные чёрные волосы, стянутые в густой хвост на затылке, и разъярённый взгляд золотистых глаз.

Всё женское население нашей Королевской Академии синтеза магии и технологий без ума от ректора-орка, утверждая, что будь он эльфом, или даже драконом, было бы уже точно не то.

Я бы, наверное, тоже была бы от ректора без ума. Если бы мой ум не был занят собственными проблемами.

У меня есть цель: освободить моих обожаемых родителей от кабального контракта с корпорацией. Заодно не позволить этим хищным дельцам вынудить меня подписать такой же контракт.

Поэтому, мне совершенно не до того, чтобы засматриваться на мужчин. Мне нет дела ни до ректора, ни до хоть кого-нибудь из мужской части синтезистов, как называют учащихся в нашей академии.

Здесь, в этой навороченной мастерской, закрытой для всех ниже четвёртого курса, я намеревалась одним махом решить все проблемы — свои и своей семьи.

Вот только сейчас, когда сюда заявился великий и ужасный Дорхар Ирд, ректор Королевской академии, мои проблемы, очевидно, не только не решаются. Они множатся.

Я бессильно дёргаю рычаг, стараясь остановить смешивания состава.

Из колбы начинает подниматься плотное облако белого дыма.

Мои глаза расширяются от того, как стремительно рядом со мной оказывается ректор.

— Замри! Я сам, — чуть более тихий рык ректора. — И не дыши!

Запоздало задерживаю дыхание, пугаясь ещё больше. Ведь я настолько растерялась, что успела вдохнуть воздух, насыщенный дымом — его всё больше, обильно валит из колбы, окутывая меня и ректора.

Ректор не медлит. Его здоровенная ладонь накрывает мою руку на рычаге.

Он плавным уверенным движением выправляет положение рычага — вот ведь силищи у него…

Слышу характерный звук задвижки внутри большой латунной трубы, соединённой с одним из десятка конденсаторов.

Ректор Ирд сжимает свои крупные пальцы поверх моих, доводя рычаг до конца. Я думала, будет больно, но этот громадный орк умудрился нисколько не сдавить мои пальцы.

Уф… Эмориум всё же коснулся кристаллов на дне колбы. Наверное, от этого столько дыма. Замираю, как и приказал ректор, стараясь не дышать.

Стою неподвижно, глядя, с какой скоростью и выверенной чёткостью ректор продолжает останавливать процесс синтеза.

Щёлкают клапаны на трубах.

Натужно ревёт система принудительной вентиляции.

Густые клубы пара, заполнившие всю мастерскую, стремительно втягиваются в потолок.

Выключив всё, ректор хватает меня за талию, поднимает как пушинку и несёт вглубь мастерской, к едва заметной двери в дальнем углу.

— Куда?.. — мой тихий выдох.

— Кьяра Линд, у вас высший балл по технике безопасности, — усмехается он, толчком ботинка распахивая дверь. — Что нужно в первую очередь при соприкосновении с неизвестной парообразной субстанцией?

— Провентилировать лёгкие и немедленно помыться… — заученно выдаю я и распахиваю глаза от осознания всей катастрофичности происходящего.

Мы оказываемся в белой прямоугольной комнате с гладкими стенами и каменной скамьёй вдоль стены.

Ректор ставит меня в центре. Хватает из шкафа пакет с клапаном и трубкой с особым составом для очищения лёгких — бросает мне один, вскрывая другой.

Я торопливо срываю пломбу, хватаю ртом трубку и глубоко дышу, позволяя очищающему воздуху убрать всё лишнее из моих лёгких. Ректор делает то же самое.

Пакет издаёт шипение, говоря о том, что артефакты отработали успешно.

Ректор забирает у меня пакет, вместе со своим бросает в нишу для утилизации. Стягивает свой парадный камзол, небрежно бросает его на скамью.

Я оторопело смотрю, на него, как он резкими быстрыми движениями растёгивает шёлковую рубашку.

Сглатываю, уставившись на умопомрачительный рельеф его гармонично-бугристых мускулов с мощными пластинами груди и тугими кубиками пресса.

— Что стоишь? Немедленно раздевайся! — приказывает ректор.

От приказа раздеваться я краснею до корней своих золотистых волос.

— Тебе незнакомо слово «немедленно»? — неожиданно спокойным голосом спрашивает ректор. — Здесь одна душевая. Мне самому тебя раздеть?

Он уже сбросил штаны и рубашку, возвышается рядом, почти совсем голый.

Сбрасываю с себя оцепенение. Торопливо расшнуровываю корсет и, пунцовая от смущения стягиваю с себя платье.

Но ректор прав. Эмориум с кристаллами памяти ещё никто не соединял. Учитывая, насколько ядрёную смесь катализаторов я подготовила, последствия соприкосновения дыма с кожей непредсказуемы.

Тут не до смущения. Возможно, наша жизнь от этого зависит, а я туплю.

Раздеваюсь, а в голове мешанина. Мне ведь наверняка придётся объясняться.

Только вот поймёт ли ректор мои причины?..

Причины, причины.

На всё есть причины.

Вот и у меня на поясе был увесистый мешочек причин, когда я пробралась ночью сюда, в мастерскую — в отдельное одноэтажное здание, отведённое под работу с опасными техно-магическими штуками.

Снимаю корсаж и пояс с украшениями в виде шестерёнок и цветов, расплетаю завязки на длинной юбке изящного бального платья.

Ведь я сбежала с бала, посвящённого началу третьего года обучения. Каждый учёбный год начинается с бала для всей академии. Такая тут странная традиция, заведённая ректором — здоровенным орком с внешностью маскулинного эльфа, суровым нравом дракона и безжалостностью прожжённого дельца.

Почему-то испытываю волнение, вспоминая ректора Дорхара Ирда во время его торжественной речи, открывающей бал. Его безупречный парадный вид в строгом дорогом камзоле, ледяной тяжёлый взгляд и красивую улыбку, так не вяжущуюся с каменным лицом.

Похоже, улыбаясь, ректор Ирд делал попытку поменьше пугать преподавательский состав и учащихся в академии. Но по факту пугал больше. Намного больше.

Его вообще люто боятся. Что не мешает уважать и даже восхищаться. Но боятся его всё же больше. Особенно за то, как умеет ректор наказания выбирать.

Самое смешное, что никого никогда не отчисляет. Но наказывает за провинности и неуспеваемости так, что провинившийся в итоге входит в число лучших выпускников.

Меня обдаёт холодом, даже думать боюсь, как будет ректор наказывать меня…

— Сорочку тоже, — распоряжается ректор и подходит к рычагам на стене.

Не дожидаясь, пока я разденусь, дёргает рычаги, и с потолка льётся плотный поток воды.

Становится легче морально. Тугие струи душа отсекают меня от ректора.

Впрочем, намочив нас, он выключает воду. Повернувшись ко мне спиной, стягивает последнюю часть одежды, оставаясь полностью голым. Берёт с полки бутыль с очищающим раствором, льёт на себя и начинает намыливаться.

Сглатываю от вида его широкой рельефной спины, крепких ягодиц, сильных ног и рук. Рехнуться можно… Высокий ещё такой. И ещё этот изумрудный оттенок кожи смотрится так завораживающе… Очень органично и красиво.

Мысленно одёргивая себя, приказываю себе перестать пялиться на ректора и спасать, наконец, свою жизнь от возможных последствий соприкосновения с дымом от моего нарушенного эксперимента.

Торопливо стягиваю сорочку и трусики, хватаю бутыль с очищающим раствором с полки и начинаю намыливаться.

Стараюсь успокоиться. Мы просто помоемся, просушимся, а потом я постараюсь выжить при неминуемом наказании от ректора. Мне ведь нельзя было находиться в мастерской. Допуска ещё нет.

Замечаю краем глаза движение сбоку. Вздрагиваю: там, оказывается, большое зеркало во всю стену, которое я сначала не заметила.

Ловлю свой взгляд в отражении. На меня смотрит огромными напуганными глазами невысокая блондинка с высокой полной грудью, тонкой талией и плавными изгибами голых бёдер.

Рядом со здоровенным мускулистым орком я кажусь особенно хрупкой.

При этом мне совершенно не нравятся изменившиеся ощущения в моём теле.

Дыхание учащённое, внизу живота тянет. Тело напрягается. Кожа стала невероятно чувствительной, особенно ставшими тугими соски, которые отзываются сладкой болезненностью, когда я их задеваю намыленными руками.

Ловлю себя на том, что я не столько намыливаю себя, сколько глажу, наминая грудь. А ещё чаще, чем следует, ныряю в пульсирующую и увлажнившуюся промежность.

Одёргиваю себя, призывая себя намыливаться быстрее.

Хоть я и девственница, но с сексуальным образованием в королевстве всё нормально. Я прекрасно знаю про физическую сторону отношений между мужчиной и женщиной.

И я чётко понимаю, что происходит с моим телом. Оно всё больше и больше хочет мужчину. Причём не абстрактного, а вот этого голого орка, который молча и быстро намыливается за моей спиной.

Моё возбуждение стремительно усиливается.

Я отчётливо понимаю: это ненормально. Может ли это быть из-за действия дымной смеси эмориума с кристаллами?

Очень похоже на то. Ох, как возбуждение накатывает.

Нестерпимо хочется повернуться к ректору и прикоснуться к нему.

Ужас какой…

Я холодею от новой мысли.

Это происходит только со мной? Но ректор же был рядом и тоже попал под воздействие дыма!

Может ли быть так, что он сейчас испытывает то же самое… ко мне?!

— Намылилась? — хрипло спрашивает ректор.

От звука его низкого роскошного голоса с чувственной хрипотцой меня просто в жар бросает.

— Да… — едва слышно отвечаю я.

Боюсь оборачиваться. Мне показалось, что его голос прозвучал ближе.

— На спине пропустила, — раздаётся рядом с моим ухом.

Замираю от всплеска возбуждения, чувствуя большие и горячие мужские руки — они плавным движением распределяют густую пену по моей голой спине.

Кьяра Линд

Дорхар Ирд, ректор

Кьяра в мастерской

Ректор входит в мастерскую

Его ладони — твёрдые и чуть шершавые. И движение на удивление плавное.

Ректор гладит меня по спине, распределяя густую пену широкими неторопливыми кругами.

Замираю, не в силах пошевелиться. Внутри всё сжимается от страха и чего-то ещё, острого и сладкого. От его прикосновений по коже бегут мурашки, а низ живота сжимается тугой горячей пружиной.

Он намыливает мне плечи, спускается к пояснице, тщательно проходит по каждой мышце, каждому позвонку. Я чувствую жар его тела совсем близко за своей спиной, слышу его ровное глубокое дыхание.

Мысли путаются, не желая осознавать происходящее.

Что привело меня к тому, чтобы оказаться здесь, голой, наедине с ректором… 

Мои причины, как я оказалась здесь, из-за чего вообще пошла в эту мастерскую…

Будто наяву перед глазами всплывает уставшее лицо моего отца в тот вечер, когда он вернулся из главного офиса корпорации Веритек.

Не произнеся ни слова, отец просто сел за стол, положив перед собой тубус для хранения договоров и спрятал лицо в руках. Мама обняла его, едва сдерживая слёзы.

У меня внутри всё похолодело. Я подошла и вынула контракт из тубуса. Расправила тонкий латунный лист с текстом контракта, нанесённой особой гравировкой с защитой от подделки и прочими техно-магическими наворотами.

Я попыталась почувствовать…. Ведь у меня и у отца особый дар. Мы слышим эмоции металла. У мамы такого дара нет, но она очень хороша в работе с документацией и помогает отцу в его деле свободного инженера.

В этот раз я ничего не почувствовала в металле контракта. Лист был холодным и молчаливым под пальцами, будто его эмоции кто-то выжег.

Мама порывисто выпрямилась, достала самый сильный резонатор. Это особое устройство, которое проявляет эмоции того, кто подписывал. Этим можно было бы доказать, что отца вынудили подписать контракт на кабальных условиях. Что он поставил свою подпись на нём не по доброй воли, а из-за угроз.

Только вот резонатор ничего не показал. Корпораты научились скрывать правду. Замораживать её.

Кто бы ещё мог это сделать, как не Веритек Индастрис — главный поставщик магических штук для юристов.

Мой взгляд тогда упал на рекламу Веритек, лежащую рядом с тубусом.

На блестящей поверхности гордо значилось: «Мы делаем не артефакты. Мы производим саму законность. Наши приборы следят, чтобы все сделки были честными, свидетели не лгали, а контракты выполнялись».

Какой цинизм… Содрогаясь от отвращения к двуличности лидеров корпорации, я открыла проспект и пробежалась взглядом по строчкам.

Передовые исследования… Ментальная магия… Криптозаклинания…

И красивая надпись сбоку на каждом листе: «очищаем информацию ото лжи, создаём идеальные инструменты для закона».

Я пролистала проспект. А потом, в описании одного из приборов, кое-что навело меня на мысль.

Потом уже она оформилась в отчаянную надежду. Обычный резонатор на кристаллах памяти не мог вскрыть слой правды, истинные эмоции отца, когда он подписывал контракт.

Но если я создам что-то сильнее… что-то жидкое и проникающее, что сможет добраться до истины.

Я начала исследования, когда корпораты пришли за мной.

Ведь я помогала отцу в работе. И уже получила лицензию свободного инженера. Они хотели и меня прибрать к рукам, заставить работать на себя.

Мне удалось выторговать отсрочку.

Я сказала, что хочу учиться, что поступлю в королевскую академию магии и технологий. Во время учёбы я не смогу работать, но зато, после обучения, как актив корпорации я стану ценнее. И они согласились.

Мне потребовалось проучиться два курса, чтобы создать рецепт.

Всё лето каникул, советуясь с папой и мамой, мы смогли всё же собрать все необходимые компоненты для жидкого резонатора на основе кристаллов памяти и эмориума.

Без помощи родителей у меня бы и не получилось. Несмотря на то, что они работали на износ, чтобы выполнять все требования корпорации, а я помогала как могла, у нас получилось. Только сделать было негде.

Именно поэтому я решилась воспользоваться особой мастерской в академии. Самое передовое место в королевстве, единственное, где я смогла бы создать жидкость, которая вскроет ложь и спасёт мою семью.

Пришлось действовать тайно, потому что мне никто бы не разрешил.

Я закусываю губу, чувствуя руки ректора на спине.

Как так произошло, что всё сорвалось? Ведь всё было рассчитано безупречно. Я бы спокойно сделала жидкий резонатор, потом убрала бы следы своей работы.

Процесс шёл как надо! Рецепт был рассчитан безупречно, папа и его надёжный друг и постоянный заказчик, лорд Руфус, подтвердил это.

Я всё настроила правильно! Что пошло не так? Из-за вмешательства ректора?

Если быть честной с собой, то ректор явился тогда, когда я уже заметила повышение температуры и взялась за рычаг именно для того, чтобы подправить. Но всё было под контролем!

Почему ректор вообще пришёл? Как он узнал, что в мастерской кто-то есть? Ведь даже охранные големы меня не заметили. А ректор должен был быть на балу!

Слёзы наворачиваются на глаза, но я заставляю себя не плакать. К тому же, эти размышления не помогают от решиться от горячих и больших ладоней ректора на моей спине.

Вздрагиваю от нового движения его рук. Его пальцы вдруг проводят по моим бокам, чуть ниже груди, и я вздрагиваю, подавляя стон.

Возбуждение накатывает волной, горячей и влажной, пульсируя в самом низу живота. Тело предательски отвечает на его влажные прикосновения, я едва удерживаюсь, чтобы не повернуться к нему, чтобы не выгнуться навстречу.

Что-то с моим телом точно не так. Точно это из-за дыма от эмориума и кристаллов памяти. Но я ведь всё просчитала, подобного не может происходить!

Ректор тем временем убирает руки.

— Всё. Повернись, — его голос звучит глухо, почти приглушённо.

Я, прикрывшись руками, поворачиваюсь и вижу, что он стоит ко мне спиной.

— Намыль мне спину, — распоряжается он. — Тщательно.

Слушаюсь тут же. Беру с полки бутыль с раствором.

Мои пальцы дрожат. Он стоит ко мне спиной — высокий, огромный, мощный. Его спина широкая, с глубокой ложбиной позвоночника и рельефными валунами мышц. Кожа матово-зелёная, гладкая, мокрая. Невероятно притягательная для меня… очень хочется прикоснуться.

Я выливаю немного средства на ладони и робко прикасаюсь к нему.

Его могучие мускулы вздуваются от напряжения, под моим пальцами пробегает лёгкая дрожь. Я начинаю водить ладонями по его спине, чувствуя под пальцами каждую выпуклость, каждую твёрдую мышцу.

Я намыливаю его лопатки, сильные плечи, поясницу. Движения мои становятся увереннее, шире. Я чувствую, как напрягаются его мускулы в ответ на мои прикосновения, как его дыхание становится чуть глубже.

А внутри всё закручивается туже. Жар разливается по всему телу, заставляя сердце биться чаще. Уговариваю себя, что это просто реакция на компонент. Надеюсь, мы успели всё смыть, и это скоро пройдёт…

Я заканчиваю и отступаю на шаг, стараясь дышать ровнее.

— Готово, — шепчу я.

Ректор не оборачивается, просто кивает, и включает воду. Моется. Не поворачивается. Стоит ко мне спиной, а потом опирается ладонями о холодную каменную стену, и тяжело дышит. Молчит.

Его молчание пугает и возбуждает одновременно. Я боюсь пошевелиться, боюсь даже дышать.

Меня бьёт мелкая дрожь. Каждая секунда тишины растягивается, становясь невыносимой.

Страх сжимает горло, но ниже пояса всё затягивает горячей, влажной пустотой, которая требует заполнения.

Ректор резко выпрямляется и усиливает напор воды, заодно делает её намного холоднее. Начинает смывать с себя пену, не поворачиваясь.

Я тоже заставляю себя опомниться. Торопливо моюсь. Холодная вода помогает.

Возбуждение ослабевает, и уступает место страху.

О чём ректор Ирд сейчас думает?

Какое наказание мне назначит? Отчисление? Или что-то хуже? В тюрьму за незаконное проникновение со взломом?

— Смыла? — его голос хриплый и резкий.

— Д-да… — испуганно отзываюсь я.

Ректор, так и не обернувшись, кивает, выключает воду. Резко, даже яростно дёргает другой рычаг на стене.

С шипением из скрытых в стенах и потолке форсунок хлещет густой белый пар. Он обеззараживающий и просушивающий, но в первые секунды он ослепляет и оглушает.

Горячее белое марево окутывает меня с головой, скрывая всё вокруг. Я ничего не вижу, только чувствую едкий запах озона и чистой магии.

В клубах дыма я не вижу ректора, но чувствую его присутствие кожей. Это страшнее, чем видеть его. Моё воображение дорисовывает его образ — огромный, разгневанный. Сердце колотится где-то в горле, а между ног пульсирует влажное и предательское тепло.

Пар так же резко, как и появился, рассеивается, втянутый мощной вентиляцией.

Ректор стоит уже одетый в свои мокрые штаны, натягивая на мощный торс рубашку. Его лицо — каменная маска. Он не смотрит на меня.

— Одевайся, — его голос звучит тихо, но с такой яростной властностью, что я вздрагиваю. — Немедленно.

Он не ждёт. Хватает свой камзол с каменной скамьи и стремительно выходит из душевой, аккуратно прикрыв дверь. От тихого щелчка я вздрагиваю в испуге, будто это резкий и быстрый, несомненно очень сильный мужчина, хлопнул ею со всего размаху.

Я остаюсь стоять одна посреди белой комнаты, мокрая, голая и совершенно растерянная.

Дрожь не проходит, а внутри всё замирает в тяжёлом, тревожном ожидании.

Наказание неминуемо. Оно ждёт меня за дверью.

.

Пламенные мои! С огромным удовольствием показываю роскошную новинку нашего литмоба от Таши Тоневой и Елены Сергеевой!

Там такой мужчина, такой мужчина!! Естественно, 18+

— Я снял все со счетов. Мне срочно нужны деньги, сестренка.
— Но это мои деньги, Рик! Я их заработала! — вырывается у меня.
Взгляд брата тяжелеет.
— Мои, сестренка. И дом тоже мой. Ты забыла? Ни в одном документе не стоит твое имя.
Он растягивает губы в победной ухмылке.
— Ты никто без моего имени, Ларрин, — глаза брата опасно сверкают. — Хватило ума работать и прикрываться мной, значит, и это в состоянии понять.
Я понимаю, что спор бесполезен. В нашем мире у женщин почти нет прав. Я знаю, что брат заберет все. Но это не значит, что я сдамся.
Пусть для этого мне и придется пойти на настоящее безумство — стать помощницей орка. 

Я торопливо, дрожащими руками, натягиваю на всё ещё чуть влажное тело платье.

Пальцы плохо слушаются, шнуровка корсета никак не поддаётся.

Мысли путаются, возвращаясь к рассказам о том, как ректор Дорхар Ирд умеет назначать наказания.

Ректор Дорхар Ирд никогда не кричал. Не унижал.

Он заставлял учиться. До седьмого пота. До полного изнеможения.

Студента, подсунувшего экзаменатору артефакт с чужой клеймовкой, ректор Ирд запер на неделю в архиве с первоисточниками. Поручил вручную составить каталог всех известных подделок за последние пятьдесят лет.

Говорили, парень потом с лёгкостью сдал самый сложный экзамен по экспертизе.

Двух старшекурсников, устроивших драку в теплице с ядовитыми мандрагорами и повредивших систему климат-контроля, ректор Ирд заставил вдвоём, молча, сутками чинить сложнейший механизм.

Они выучили его устройство так, что потом оба получили лестные предложения от мастеров-климатологов.

А того, кто украл чертежи у однокурсника… Ректор заставил его публично, перед всем курсом, защищать не только свой украденный проект, но и детально разобрать ещё три альтернативных решения, которые он сам же и должен был придумать за одну ночь.

Ректор Ирд не ломал. Он переплавлял. Делал лучше. Сильнее. Но процесс этой переплавки был ужасен.

Что же он сделает со мной?..

Застегнув последнюю пряжку, я с глубоким вздохом выхожу из душевой.

Воздух пахнет озоном и горелой магией.

Ректор стоит спиной ко мне у того самого злополучного аппарата.

Его мощная фигура, теперь в шёлковой рубашке, освещена холодным синим светом от многочисленных циферблатов и экранов на стенах мастерской.

Он молча изучает хаос, который я здесь устроила.

Латунные трубы, всё ещё дымящиеся, заклиненный рычаг, колба с мутным остатком жидкости на дне.

Я делаю несколько шагов, стараясь дышать тише.

Возбуждение, угасшее было от страха и холодной воды, снова просыпается внутри от его близости.

Я замечаю, как напряжены его широкие плечи под дорогой тканью, как сжаты кулаки.

До меня отчётливо доходит, что он тоже возбуждён. Сдерживает себя. От этой мысли становится жарко.

— Объясни последовательность, — приказывает он, наконец поворачиваясь ко мне и устремив на меня ледяной взгляд золотистых глаз, сейчас тёмных, почти янтарных. — Детально. С чего начала.

От одного взгляда на ректора, мне очевидно: приказ нужно выполнять немедленно. Без вариантов. Я уже попалась. Надеюсь, чистосердечное признание мне поможет. Хотя ох вряд ли…

И всё же я заставляю себя говорить, запинаясь, объясняя выбор компонентов, расчёты скорости.

Мой голос звучит чужим. Но всё же мне удаётся связно выдать последовательность реакций.

Выслушав, ректор начинает говорить. Я слушаю, сама слежу за его руками — большими, с длинными пальцами, — которые водят по схеме установки, указывая на узлы.

— Ошибка здесь, — он тычет пальцем в место соединения двух латунных труб. — Ты не учла резонансную частоту конденсатора. При такой концентрации эмориума вибрация смещает фазу. Здесь, — его палец перемещается к заклинившему рычагу, — ты должна была предвидеть обратную отдачу. Недостаточное демпфирование. Из-за этого дозатор выходит из строя, и компонент льётся бесконтрольно.

Он говорит чётко, безжалостно, разбирая мой труд на винтики.

С каждым его словом, с каждым точным замечанием, моё возбуждение растёт.

Он так умен. Так невыносимо компетентен.

Он видит всё.

Я ловлю каждый его взгляд, каждое движение губ, и мне хочется… мне хочется совсем другого.

— В итоге, — заключает он, и в его голосе впервые звучит сталь, — ты не только нарушаешь правила академии. Ты проявляешь непростительную халатность. Из-за твоих ошибок…

— Я всё сделала правильно! — вдруг вырывается у меня, от отчаяния, от накопленного напряжения. — Расчёты верные! Компоненты…

— Подойди, — он перебивает меня, и в его интонации нет места возражениям.

Я робко делаю ещё шаг. Он не двигается, заставляя меня подойти к самому столу, к сияющему массиву приборов.

— Смотри, — он указывает на один из датчиков, стрелка которого замерла в красной зоне. — Видишь? Показания давления в системе охлаждения. При твоём наборе компонентов и заявленной скорости синтеза, они должны быть здесь. — Он проводит пальцем по зелёному сектору.

Я расширяю глаза, а ректор продолжает с холодной безжалостностью:

 — Ты не учла экзотермическую реакцию эмориума с кристаллической решёткой. Она дала скачок температуры, пар перегрелся. Это и вызвало тот самый пар. Непредвиденную, опасную реакцию. Из-за невнимательности.

— Но я всё рассчитала верно! — выпаливаю я, отчаянно защищая свою работу. — Я знала про возможный перегрев! Дозировка катализатора даже ниже требуемой, я специально занизила её на три процента!

Ректор смотрит на меня, его лицо остаётся непроницаемым, но взгляд тяжёлый, обжигающий.

— Ты добавляла стабилизатор «Ксилан»? — спрашивает он, и его голос звучит чуть глубже, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой.

— Да! Конечно!

— И какой степени очистки? Шестую?

— Пятую. Самую высокую из доступных в центральной лавке.

Его взгляд на мгновение скользит вниз, по моему платью, прилипшему к ещё влажной коже, и тут же возвращается к моим глазам.

От этого мимолётного касания его взгляда, по моей спине пробегают мурашки, а между ног предательски теплеет. Впрочем, там уж давно всё мокро, даже пульсировать начало.

— Для такой концентрации эмориума нужна минимум шестая степень, — спокойно поясняет он, — иначе воздействие катализатора с каждым тиком растёт по экспоненте. Лучше восьмая.

— Даже третьей степени было бы достаточно, — возражаю я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Я взяла пятую, чтобы подстраховаться.

Мне горячо не только от возмущения. Я вижу, как напрягается ткань его штанов в паху, там огромный, твердый бугор.

Но лицо ректора при этом остаётся абсолютно бесстрастным. А у меня самой предательски промокают трусики.

— Вон в том шкафу, — он показывает головой в сторону глухой стены с матовыми дверцами, не отрывая от меня взгляда, — лежит «Ксилан» восьмой степени. Моя личная заготовка. Я думал, ты воспользовалась им.

— Я не воровка! — возмущаюсь я. — Я пришла со своими компонентами, купленными законно. Мне было нужно только оборудование. Я бы сделала и всё убрала.

— Мы пока опустим причины, толкнувшего тебя на твой странный эксперимент, — лицо ректора становится мрачным. — Но ты, Кьяра Линд, похоже не понимаешь причин, из-за которых мастерская закрыта.

Он делает паузу, и воздух снова наэлектризовывается.

— Если бы я не остановил процесс, через пятнадцать секунд произошёл бы взрыв. Мощность достаточная, чтобы сравнять эту мастерскую с землёй. А заодно и парочку соседних зданий академии. Из-за неверного стабилизатора и вызванного им цепного распада.

У меня перехватывает дыхание. Весь мой пыл, всё возмущение мгновенно улетучиваются, сменяются леденящим ужасом. Я едва не убила множество людей...

— Ты поняла меня, Кьяра Линд? — с нажимом спрашивает ректо.

— Да, — севшим голосом отвечаю я. — Я поняла. Спасибо вам. Огромное спасибо, ректор Ирд.

Он медленно кивает, и что-то в его взгляде меняется. Стальная строгость сменяется сложным, тяжёлым выражением.

Ректор делает шаг ко мне, затем ещё один. Теперь он стоит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

— Теперь о другом, — его голос становится тихим, низким, проникающим в самое сердце. — Дым эмориума  от реакции с кристаллами памяти. Ты знаешь, на что он воздействует?

Я молча качаю головой, не в силах оторвать от него взгляд.

— На гормональную систему. На самые глубинные, животные инстинкты. Он не просто возбуждает. Он создаёт связь. Эмоциональную. Физическую. Между теми, кто подвергся его воздействию. Связь не будет статичной. Только усиливаться.

Я сглатываю, пытаясь осмыслить его слова. Связь. Которая будет усиливаться…

— А... а можно это как-то остановить? — выдыхаю я, отчаянно надеясь, что он знает ответ.

.

Пламенные мои! Ещё одна новинка нашего литмоба от Таи Мару и Рины Мадьяр:

Мой отец умер и оставил мне только чудовищные долги. Чтобы выжить я решаюсь на отчаянный шаг. Устроиться на работу к орку!

Да только это не нравится ни знати, ни другим издательствам, ведь личной ассистенткой он нанял женщину!

Но под таким властным взглядом и уверенным руководством забываешь о любых проблемах. 

— Антидот? — его красивые губы изгибаются в жёсткой усмешке, но в звуке его низкого рокочущего голоса нет ни капли веселья, лишь сухая, безжалостная реальность. — Его создание займёт дни, если не недели. А напряжение...

Взгляд ректора, тяжёлый и обжигающий, медленно скользит по моему лицу, опускается ниже, к вырезу платья, где бешено стучит моё сердце. И снова возвращается к моим глазам, заставляя меня сгорать со стыда и проклятого, предательского желания.

— Оно нарастает, — с безжалостностью сообщает он, — с каждым часом. Пока не начнёт разрушать организм изнутри.

Мои ладони становятся ледяными. Воздух в мастерской, пахнущий озоном и горелой магией, вдруг кажется густым и спёртым.

— Ты помнишь раздел «Эфирно-телесной симбиотики»? — его голос звучит как удар хлыста, заставляя вздрогнуть. — Влияние подобных веществ на физиологию?

В памяти сами собой всплывают чёткие, отточенные строчки из учебника, заученные до автоматизма во время ночных бдений.

Мои губы, будто независимо от воли, беззвучно повторяют их, а потом сипло выдавливают:

— Неудовлетворённое возбуждение, вызванное эфирно-гормональным катализатором, приводит к перенапряжению нервной системы, мышечным спазмам...

Я замолкаю, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки. Осознание, тупое и тяжёлое, начинает пробиваться сквозь туман влечения.

— И к чему? — он мягко, почти шёпотом, подталкивает меня к продолжению, но в этой мягкости сквозит стальная неумолимость.

Я сглатываю комок в горле, заставляя себя договорить, произнести вслух собственный приговор.

— ...а в долгосрочной перспективе — к повреждению каналов проведения магии и... — мой голос снова предательски дрожит.

— И к чему, Кьяра? — настаивает он, и его золотистые глаза, кажется, видят меня насквозь.

— К мучительной деградации организма, — выдыхаю я, и слова повисают в воздухе ледяными осколками. — Превращающей его в оболочку без сознания.

Я смотрю на него, на его сжатые челюсти, на капли воды, всё ещё скатывающиеся с тёмных волос по мощной матово-изумрудной коже широкой шее.

Спускаюсь взглядом по мощной рельефной груди, обтянутой шёлковой рубашкой. На тот самый явственный, пугающий своими размерами бугор на штанах, который кричит о его собственном, сдерживаемом железной волей, возбуждении.

— Вижу, ты всё понимаешь, — его голос звучит тихо, почти интимно, и это звучит страшнее любого его самого громкого обвиняющего рыка.

Я молчу, опустив глаза в пол, и киваю. Понимаю, я конечно. Мы в одной ловушке. Связанные одной цепью, одним ядовитым дымом.

И отчётливо понимаю, что именно придётся сделать, к чему ректор сейчас ведёт разговор. Ужас-то какой… Не может быть, чтобы это была правда…

— Остаётся только один выход, — его слова падают в гулкую тишину мастерской, как тяжёлые, отполированные камни, — единственный способ сбросить это напряжение и дать телу то, чего оно требует. Настоящие гормоны, которые в данный момент мы ничем не сможем заменить. Аналог которых попросту нет времени синтезировать.

Я опускаю голову, чувствуя, как по щекам разливается огненная краска. Жар пышет от кожи, а внутри всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий комок.

Знаю я, всё ведь знаю, что он прав. Другого пути нет.

Знания, выстраданные за годы учёбы, безжалостно подтверждает его слова. Подобные побочки экспериментов с эмориумом — далеко не новость. Я-то думала, что я в безопасности, потому что десятки раз всё просчитала.

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Стыд и отчаяние сдавливают горло, но под ними — тлеющая, готовая вспыхнуть искра облегчения.

Ведь я всё ещё жива. И… как бы это не было страшно и стыдно признавать — он знает, что делать. Я не одна…

Ректор медленно приближает пальцы к моему лицу.

Его движение плавное, почти гипнотическое.

Он не хватает меня, не принуждает. Мягко, но без возможности отказа, поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его пальцы кажутся обжигающе горячими на моей коже.

— Не бойся, — говорит он, и в его низком, всегда таком твёрдом голосе вдруг слышатся новые, незнакомые нотки. — Я буду нежен с тобой.

Эти слова обрушиваются на меня.

Они звучат как приказ, от которого невозможно ослушаться, и как обещание, от которого перехватывает дыхание.

По моей коже бегут мурашки, а низ живота сжимается судорожно и влажно. Весь мир сужается до его золотистых глаз, до его лица, до густых теней, лежащих на его суровых чертах.

Он не ждёт моего ответа. Возможно, он видит его в моих широких зрачках, в предательской дрожи, что пробегает по моим рукам.

Его руки медленно, почти плавно обнимают меня. Одна ложится на спину, чуть ниже лопаток, вторая — на поясницу. Его ладонь — огромная, тяжёлая и невероятно горячая. Он властно, но без грубости прижимает меня к себе.

Я чувствую всю разницу в наших размерах. Его высокое, могучее тело полностью подчиняет моё.

Твёрдые, рельефные мышцы груди и живота упираются в меня, а тот самый жёсткий, огромный бугор врезается в низ моего живота, заставляя меня непроизвольно выдохнуть и прижаться к нему сильнее.

Он пахнет озоном, дорогим мылом и чистой, животной мужской силой. От этого запаха кружится голова.

Его лицо приближается. Я инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая… чего? Грубости? Нетерпения?

Поцелуй оказывается неожиданно медленным. Властным, но изучающим.

Его губы, тёплые и чуть шершавые, прикасаются к моим, и всё моё естество сжимается от внезапной, ослепительной вспышки желания.

Ректор не спешит, словно пробуя меня на вкус, исследуя каждую секунду этого первого соприкосновения. Потом кончик его языка касается линии моих губ, требуя подчинения, и я безропотно, с тихим стоном открываюсь ему, позволяя ему углубить поцелуй.

Мир пропадает. Остаётся только влажный жар его рта, твёрдость его рук, вжимающих меня в него, и оглушительный гул крови в ушах.

Когда он наконец отрывается, у меня перехватывает дыхание. Губы горят, распухшие от его поцелуя.

— Вы… — я с трудом выговариваю, удивляясь как хрипло звучит мой голос, — вы накажете меня? Отчислите?

Его золотистые глаза смотрят на меня безжалостно и прямо. В них нет ни капли снисхождения.

— Да, — отвечает он просто, и это слово бьёт точнее любого удара. — Ты нарушила прямой запрет на пользование этой мастерской. Ты подвергла опасности не только себя, но и всю академию. Не отчисление. Я не отчисляю. Но наказание будет.

Он делает крошечную паузу, и его взгляд становится ещё тяжелее, ещё неумолимее.

— Но сначала мы должны замедлить влияние эмориума. На нас обоих. В мои планы не входит валяться где-нибудь на больничной койке без мозгов. Надеюсь, в твои тоже. Не входит же? — он вопросительно приподнимает бровь.

— Нет, конечно… — выдыхаю я, умирая от желания снова ощутить его властные губы на своих губах.

— Отлично, — хрипло выдыхает он и опускает на мои губы тёмный взгляд.

Моё тело сходит с ума. Нестерпимо хочется обвить его мощную шею руками, потянуться за новым поцелуем.

Ректор прижимает меня к себе чуть крепче, рассматривая мои губы. После чего резко вскидывает глаза и обводит пристальным взглядом мастерскую.

Тёмное помещение залито холодным синим светом приборов, заставлено хрупким и опасным оборудованием.

Его взгляд скользит по заклиненным рычагам, дымящимся трубам, разлитому эмориуму.

— Не здесь, — хрипло говорит он.

.

Пламенные мои! Приглашаю вас в новинку нашего литмоба от Дины Дружининой!

Отчаянные ситуации требуют от женщин отчаянных мер. Мой отец разорен и требует от меня выйти замуж, чтобы поправить свои дела. Лучшее, что я смогла придумать - это сбежать от навязанного жениха и... стать личной помощницей орка. Очень личной!

Не выпуская моей руки, ректор разворачивается и решительно ведёт меня к выходу.

Его хватка на моём запястье не оставляет ни единой возможности для споров или побега.

Я почти бегу за его широкой спиной, спотыкаясь о собственные ноги, оглушённая гулкой тишиной — нарушаемой лишь мерным гулом механизмов в стенах и отголосками музыки с ещё не закончившегося бала.

Моё сердце колотится, и не только от страха.

С каждым его шагом, широким и уверенным, жар в низу живота разгорается всё сильнее, начинает навязчиво, требовательно пульсировать в такт нашему движению.

Я боюсь. Боюсь его, этого большого орка, его нечеловеческих размеров, его неумолимой воли, которая сейчас ведёт меня в неизвестность.

Боюсь того, что скоро произойдёт. Ведь я ещё девственница, а он… он такой огромный. Успела разглядеть внушительный бугор в паху.

Мысль о том, что весь этот размер ворвётся в меня, заставляет сжиматься от леденящего страха и… предвкушать! Желать этого!

Проклятое неконтролируемое возбуждение неумолимо вытесняет и стыд, и страх.

Мы выходим в ночной воздух, и становится чуть легче.

Академия в темноте производит величественное и пугающее впечатление. Башни из чёрного камня впиваются в небо. Клубы пара из медных труб, подсвеченные алым снизу, заставляют ёжиться.

Огромные, неподвижные шестерни декоративных механизмов отбрасывают чудовищные, искажённые тени. Окна дальних лабораторий светятся тревожными, ядовитыми цветами — зелёным, синим.

В небе плывут дирижабли. Воздух щекочет ноздри озоном, маслом и густой, старой магией.

Я чувствую его руку на своей коже, стальную хватку ректора-орка, и это ощущение прожигает меня насквозь, становится единственной точкой отсчёта в этом слишком реальном кошмаре.

Только вот это не сон. Всё на самом деле.

Ректор Дорхар Ирд собственной персоной ведёт меня через внутренний двор академии по затемнённым каменным дорожкам.

Механические големы-стражи поворачивают к нам свои безликие, полированные головы. Их оптические сенсоры холодно блестят в темноте, сканируя нас.

И в этот момент я чувствую, как по его руке, держащей меня, пробегает лёгкая, почти незаметная дрожь.

Крошечный сбой в его абсолютном самообладании.

Но я её улавливаю. Я чувствую её кожей своего запястья.

Он тоже возбуждён. Он тоже хочет меня. И его желание, как и моё, продолжает усиливаться.

Эта мысль заставляет меня сглотнуть пересохшим горлом.

Не только я горю желанием. Он тоже.

В тени у высокой каменной арки ждёт «Аврора» — летающий аппарат новейшей серии, из последних, лучших разработок.

Я замираю, поражённая видом красивой хищной машины.

Матово-чёрный, обтекаемый корпус. Отполированная до зеркального блеска сталь. Тончайшие серебряные руны, светящиеся тусклым внутренним светом.

Мой отец, Арнис, с благоговением рассказывал о таких машинах. О том, как он настраивал их «голос» — гармонизировал магические потоки. Восхищался, а я под его рассказы мечтала, что тоже когда-нибудь буду работать с таким совершенством.

Видела только на рекламе, но никак не думала, что так быстро смогу не только полюбоваться вблизи, но и потрогать…

Ректор резким, точным движением распахивает купол. Стекло исчезает, обнажая кожаный салон.

— Садись, — его голос низкий и хриплый, будто ему физически трудно говорить.

Не только посмотреть и потрогать это сокровище смогу, но ещё и полечу!

Я робко, с благоговением устраиваюсь в пассажирское кресло. Кожа сидения холодная и мягкая.

Ректор опускается за штурвал, резко втягивая воздух сквозь плотно сжатые губы. Его могучее тело кажется ещё больше в этом ограниченном пространстве.

Он произносит одну короткую команду, и купол закрывается с едва слышным щелчком.

Идеальный механизм поднимается в воздух.

Двигатель мерно гудит, но я, дочь Арниса Линд, слышу больше —  идеально слаженный, мощный гул маховиков где-то в глубине корпуса — ровный, глубокий, почти живой. Отец гордился бы такой работой.

С каким бы удовольствием я бы подольше послушала Аврору.

Но сейчас концентрации нет, я полностью поглощена другим — звуком тяжёлого дыхания ректора.

Вижу боковым зрением, как его брюки туго натянуты в паху, как его большие руки с белеющими костяшками пальцев вцепляются в штурвал.

Он сидит неподвижно, его челюсти сжаты, а на скулах играют желваки.

Ректор пытается скрыть это, контролировать, но его тело выдаёт его с головой. Зрачки расширены, поглотив почти всю золотистую радужку, оставив лишь тонкое сияющее кольцо.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, пытаясь отвлечься на мелькающий внизу город.

Огни Механического театра, дирижабли-паромы на тёмной ленте реки…

Воспоминания о прогулках здесь с моей семьёй, о счастливых, спокойных временах накатывают волнами, но тут же разбиваются о реальность. О его молчаливое, напряжённое, пышущее жаром присутствие.

Возбуждение нарастает, становится нестерпимым, физически ощутимым. Внутри всё ноет и пульсирует, требуя облегчения. Требуя его.

Мы приближаемся к Серебряным высотам. Роскошные особняки с парящими садами и стеклянными куполами проплывают под нами.

Я украдкой бросаю на ректора взгляд. Он весь — одна натянутая, готовая лопнуть струна. Хорошо, что нас никто не видит за затемнённым стеклом, но от этого уединения откровенно страшно.

Аврора плавно приземляется на площадке на крыше строгого особняка.

Двигатель затихает. Купол беззвучно отъезжает, впуская внутрь прохладный ночной воздух.

Ректор с невозможной для такого крупного тела скоростью спрыгнул, и теперь стоит рядом, выпрямившись во весь свой исполинский рост.

— Выходи, — его голос звучит хрипло.

И моё тело отзывается на звук его роскошного низкого голоса немедленной и стыдной, мокрой волной между ног.

Двигаюсь на автомате по-деревянному, неуклюже. И замираю: рука ректора — большая, с длинными красивыми пальцами — направлена ко мне.

Ждёт. Я вкладываю свою ладонь в его.

Опираюсь, выскальзываю из кресла. Стою рядом, чувствую, как колотится сердце.

Его пальцы смыкаются вокруг моей кисти — не железной хваткой, как раньше, а... плотно. Твёрдо. Как будто он держит что-то хрупкое и бесконечно ценное, что может ускользнуть.

Держит бережно. Обещал, что будет нежен со мной. От этой мысли становится горячо, но спокойнее. Как же сложно довериться. Хотя…

Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, острый, пахнущий высотой и остывающим металлом. Слишком остро чувствуется моя рука в его руке.

Прохлада ночи уже не помогает. Не в состоянии охладить пылающую кожу.

Ректор ведёт меня к двери. Его шаги мерные, быстрые, полные той же сдерживаемой ярости, что и в машине. Я едва поспеваю, спотыкаясь о гладкий камень под ногами. Всё во мне кричит, вихрится хаосом из страха, стыда и этого клятого, влажного ожидания.

Он прикладывает ладонь к пластине считывателя у косяка — магия щёлкает тихим разрядом, и дверь отъезжает в сторону с едва слышным шипением. Оттуда вырывается струя тёплого воздуха, пахнущего кожей, старыми книгами и… им. Чистым, концентрированным им.

Резко вдыхаю, чтобы прийти в себя от осознания, от понимания: это его дом… Его дом! Он привёл меня не куда-то в гостиницу… Он привёл меня к себе домой!

Ректор переступает порог, втягивая меня за собой в полумрак прихожей.

Позади нас дверь так же бесшумно задвигается, и щёлкает замок. Тихий, чёткий звук, который отдаётся в тишине громче любого хлопка.

Мы стоим в темноте. Слышно, как тяжело дышит он.

Слышно, как стучит моё сердце.

Глаза медленно привыкают к слабому свету, пробивающемуся из огромного окна где-то в глубине. Я смутно различаю очертания высоких потолков, полок с книгами, массивной мебели.

Он всё ещё держит мою руку.

Его большой палец непроизвольно проводит по моему запястью, по тонкой коже, под которой бешено пульсирует кровь.

Это крошечное движение, почти неосознанное, заставляет меня затаиться и закусить губу, чтобы не застонать вслух.

Ректор сжимает мою руку чуть крепче и уверенно увлекает меня в глубину своего дома.
.

Пока герои уверенно идут к "очень 18+", я покажу ещё новинку литмоба!

(Горячо! Строго 18+) 

На собеседовании на главного инженера я ляпнула, что сделаю работу потенциального босса лучше него. Да-да, так и выдала. Ему. Суровому орку и самому опасному мужчине Искрограда.

На работу-то он меня взял... Только вот не инженером! В смысле, я теперь его личная помощница? И почему это мы должны жить вместе?!

Почти не замечаю пути по затемнённому особняку.

Дверь в его спальню закрывается с тихим, но окончательным щелчком.

Я замираю на пороге, сердце колотится, кровь стучит в висках, между ног пульсирует.

Комната огромная, тонец в полумраке, где-то вдалеке мерцает свет ночного города через панорамное окно.

Ректор быстро проходит по комнате, зашторивая окна и что-то активируя на стенах, а затем поворачивается ко мне.

В полумраке мне видны его глаза. В них не осталось ни ректорской строгости, ни холодной ярости.

Только тлеющая, животная страсть, от которой у меня подкашиваются ноги. Та же, что пульсирует и во мне, разливаясь по жилам жидким огнём, сжигая всё на своём пути.

— Кьяра, — он произносит моё имя низким, хриплым голосом, и это звучит как приговор и обещание одновременно.

Он не спрашивает. Он действует. Его шаги неслышны по густому ковру.

Приближается, и я инстинктивно отступаю, пока спиной не упираюсь в холодное дерево двери. Он останавливается, подойдя вплотную. Его тело излучает жар, который опаляет мою кожу даже сквозь ткань.

На мои плечи опускаются его большие ладони, тяжёлые и властные.

Чуткие пальцы с лёгким, но твёрдым нажимом проводят по коже, сдвигая тонкую ткань моего платья с плеч, обнажая их прохладному воздуху. Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь сдавленный стон.

— Молчи, — его приказ тихий, но не терпящий возражений.

Моё тело повинуется ему сразу.

Подчиняясь его уверенным движениям, моё платье падает к ногам шелковой волной.

Я остаюсь перед ним лишь в корсете и нижней юбке. По коже бегут мурашки от стыда, холода и жгучего, нестерпимого возбуждения.

Его взгляд, тяжёлый и почти осязаемый, скользит по моему телу, медленно, изучающе, останавливаясь на каждом изгибе, на каждом участке обнажённой кожи.

— Красивая, — произносит он хрипло, и это слово звучит как величайшая похвала.

Его пальцы, ловкие и опытные, касаются шнуровки моего корсета.

Он развязывает узел одним точным движением и начинает медленно, мучительно медленно ослаблять шнуровку, с каждым движением освобождая моё тело.

Когда корсет соскальзывает на пол, он отводит кружевные чашечки моего лифа в стороны, и прохладный воздух комнаты обжигает обнажённые, напряжённые соски. Они моментально наливаются, становясь твёрдыми, болезненно чувствительными.

Его большая, тёплая ладонь накрывает одну грудь, и… стыд отступает перед накатывающей волной наслаждения.

Он медленно, изучающе мнёт нежную плоть, его большой палец проводит по напряжённому соску, и по моему телу пробегает дрожь, заставляя стиснуть бёдра и глубоко задышать.

Я боюсь его — его размеров, его грубой силы.

Мы ведь едва знакомы, я студентка, а он — ректор, могущественный и пугающий.

Хочется сбежать, но я слишком хорошо помню его слова о влиянии веществах на нас. Слишком хорошо понимаю правоту его слов, основанные на моих точных знания. Знаю про все разрушительные последствия, что ждут и его, и меня, если мы не сделаем этого.

Его руки скользят по моим бёдрам, с лёгкостью сдвигая последние преграды, обнажая меня полностью перед его горящим взглядом. Я зажмуриваюсь.

— Открой глаза, — приказывает он мягко, но непререкаемо.

Я повинуюсь, и мои глаза встречаются с его.

— Первый раз? — спрашивает он.

Моё лицо вспыхивает краской, я киваю, снова глядя вниз, готовая сбежать прямо сейчас.

 — Понятно, — его голос смягчается, — Кьяра, я сказал, смотри на меня.

Поднимаю взгляд. Красивый. Очень. В полумраке суровые грубоватые черты его лица гармоничны и основательны, будто рукой искусного скульптора высечены.

И сам он красивый. Весь. Дышит силой и мощью.

Взгляд не отвожу. Он молча смотрит, а затем улыбается краешком губ.

— Умница, — хрипло хвалит он.

Не отводя взгляда, он обхватывает меня руками, как пушинку поднимает и переносит к постели.

Продолжаю смотреть в его глаза, когда он опускает меня, совершенно голую, на прохладный шёлк простыней и ложится рядом, всё ещё одетый.

Только тогда он отводит взгляд от моих глаз — опускает вниз.

Он наклоняется к моей шее, и его дыхание горячим потоком обжигает мою кожу.

Поцелуи в шею. Грудь. Живот. Его сильные руки, раскрывающие мои бёдра.

Его голова склоняется между моих дрожащих ног.

Прежде чем я успеваю что-то понять, его язык, горячий и влажный, проводит длинным, уверенным движением по самой сокровенной, самой чувствительной части меня.

Я вскрикиваю от неожиданности, мои пальцы впиваются в его густые волосы.

Он не останавливается, только мои бёдра фиксирует шире.

Его язык двигается медленно и плавно, то кружась вокруг чувствительного бугорка, заставляя его пылать, то погружаясь глубже, исследуя каждую складку, каждую подрагивающую частичку меня, заставляя сходить с ума.

Волны удовольствия, всё более мощные, накатывают на меня одна за другой, смывая остатки страха и стыда. Я уже не думаю ни о чём, кроме этих всепоглощающих ощущений. Мои бёдра сами начинают двигаться в такт его ласкам, подчиняясь древнему ритму.

Он доводит меня до самого края, до дрожи в коленях и спазмов в животе, и затем — останавливается, оставляя меня висящей в пустоте, на самой грани.

Ректор поднимается, быстрыми и резкими движениями срывая с себя одежду. И вот он предстаёт передо мной — весь, во всей своей могучей, изумрудной красоте. Высокий, рельефный, идеальный. И огромный.

Его возбуждение пугает и завораживает. Красивый, крупный член нацелен прямо на мня.

На миг страх возвращается, сжимая горло ледяным комом.

Он пристально смотрит на меня, но не говорит ничего.

Позволив мне себя рассмотреть, медленно склоняется,  нависает надо мной. Его пальцы, такие ловкие и уверенные, снова находят мою грудь, затем скользят вниз по животу, снова возвращаются между моих ног, к влажному жару, который я уже не могу скрыть.

— Расслабься, — шепчет он у моего уха. — Да, большой. Но больно не будет.

Его низкий голос — единственный якорь, что удерживает меня от паники. Его взгляд, пристальный, глаза в глаза, удивительным образом подавляет мой страх, даёт уверенность, что он сдержит слово.

Ректор не отрывает от меня взгляда. Его пальцы гладят по линии половых губ, ласкающе плавным движением давят и… сначала один палец проникает внутрь меня.

Осторожно, но настойчиво, давая привыкнуть к растяжению. Потом второй. Чувство наполненности, плотности заставляет меня застонать.

Но боли нет. Только нарастающее, нестерпимое желание, тугая пружина где-то внизу живота.

Он двигает пальцами, находя внутри меня ту самую точку, от прикосновения к которой всё моё тело вздрагивает и выгибается ему навстречу, полностью ему отдаваясь.

Снова целует. Ласкает. Готовит меня, терпеливо и тщательно. Его опыт, его внимание к малейшим моим реакциям убеждают меня расслабиться и довериться ему полностью.

— Пожалуйста… — я сама не узнаю свой голос, хриплый и прерывистый.

Ректор понимает меня. Располагается между моих раздвинутых ног.

Я чувствую давление на половые губы его члена — твёрдого, горячего, пугающе огромного. Он смотрит мне в глаза, и я киваю, давая последнее, безоговорочное согласие.

Да, я всё ещё боюсь, но ещё больше боюсь последствий, того, что эмориум сделает с нашими телами, если мы не завершим начатое.

Хотя ещё больше боюсь того, что мы остановимся, что не испытаю близость с ним.

Эмориум, или не он, не важно уже. Я до безумия хочу его — этого огромного, внешне грубого, но такого внимательного и бережного со мной ректора-орка.

Смотрю ему в глаза, подрагивая под тяжестью его рельефного огромного тела. Чувствую, как его каменный член вторгается между моих мокрых половых губ.

Он входит в меня. Медленно, невероятно медленно, с непреодолимой силой, давая каждому сантиметру моей плоти привыкнуть к его размерам.

Совершенно без боли… Погрузившись не полностью, он замирает и целует меня.

Властные, требовательные движения его жёстких губ и умелого языка заставляют меня забыться.

Я вдруг полностью расслабляюсь, и в этот момент — его плавный уверенный толчок!

Мой стон, растяжение и чувство полного, совершенного наполнения. Он замирает глубоко внутри, давая мне время осознать весь его размер.

Не давая мне произнести ни звука, он продолжает целовать меня. Властно. Глубоко.

Двигается. Его язык повторяет движения его тела. Не давая мне осознать происходящее, он делает медленные, глубокие, выверенные толчки.

Каждое движение доставляет невыразимое наслаждение, восхитительно растягивая меня.

Я протяжно стону в его губы, обнимаю его и выгибаюсь навстречу ему.

Оторвавшись от моих губ, смотрит в моё лицо. Двигается глубоко внутри меня, смотрит на меня, с лёгкостью удерживает себя, такого огромного, надо мной на локтях.

Молчит. Всё его внимание сосредоточено на мне, на моих реакциях.

Наблюдает, как меняется моё лицо, когда я всё больше привыкаю к нему. Слушает мои прерывистые стоны, и меняет ритм, угол, глубину, чтобы подарить мне ещё больше удовольствия.

Действительно нежен, как и обещал. Стыд и смущение окончательно тают, сожжённые этим огнём.

Не соображая, что делаю, обхватываю его ногами вокруг талии, прижимаюсь к нему.

Мои пальцы скользят по его мощной спине, впиваются в напряжённые мышцы.

Он совсем немного ускоряется, и этого оказывается достаточно. Оргазм накрывает меня с головой, волна за волной, выжигая изнутри. Мой сладостный громкий стон наполняет его спальню. Всё моё тело бьётся в спазмах наслаждения под ним.

Его тело напрягается, ректор издаёт низкий, сдавленный рык и изливается в меня, заполняя меня горячим семенем, я даже чувствую, как он пульсирует глубоко внутри.

Он тяжело дышит, но не позволяет себе навалиться на меня всем своим весом — тут же перекатывается на бок, не разрывая нашей связи, и прижимает меня к своей груди.

Его сердце бьётся так же часто и громко, как моё. Лежим молча, и только наше тяжёлое дыхание нарушает тишину комнаты.

Жар в крови понемногу отступает, оставляя после себя приятную, томную истому и лёгкую боль в мышцах. Он медленно проводит рукой по моим спутанным волосам и хрипло сообщает:

— Сейчас повторим.

.

Ректор продолжит в следующей проде, а пока — новинка литмоба!

Я – сирота, беглянка и девушка с необычным даром. Я умею видеть то, что не видят другие. Теперь я – новая помощница легендарного следователя. У меня даже получается. Только самое сложное испытание – не очередное расследование, а то… как близко он стоит. Как он уверенно прикрывает меня от опасности. И как сердце стучит быстрее, выдавая наше общее… возбуждение.

Я подрагиваю всем телом, прижавшись к нему.

Истома сладкая и густая, как мёд. Кожа везде горит. Моя щека лежит на его могучей грудной клетке, слушая, как размеренно грохочет его сердце.

Его рука медленно, лениво гладит мою спину, от плеча до поясницы. Каждый раз, когда его ладонь скользит вниз, внизу живота окатывает жаром, а между ног сладостно сжимается.

Наши тела созданы из одного куска глины. Идеально подходим друг другу по изгибам.

— Ректор Ирд… — выдыхаю я, почти не осознавая, что говорю вслух. — Почему… не было больно? Как вы так сделали?

Рука на моей спине замирает. Он приподнимается на локте. Ловит и захватывает мой взгляд.

— Наедине, — его голос низкий и властный, хрипловатый, — мое имя Дорхар. Запомни.

Пока я ошеломлённо осваиваю его новое требование, он легко опрокидывает меня на спину и нависает сверху, снова принимая свой вес на локти.

— Повтори вопрос. С моим именем, — требует он. — На ты.

Его дыхание горячим веером касается моего лица. 

Замираю от нового трепета. Простой звук его имени, произнесённый мной наедине, кажется более интимным, чем всё, что было до этого.

Горло пересыхает. Жаркий спазм внизу живота заставляет меня тихо ахнуть.

— Дорхар… — имя срывается с моих губ шёпотом, и я облизываю губу, — почему… не больно? Как… ты так сделал?

Он медленно кивает и довольно усмехается. Удобно устраивается рядом, опираясь на локоть, так, что я вся под его взглядом. Его свободная рука ложится на мой живот. Ладонь огромная, тёплая, делает круг по моему трепещущему животу.

— Потому что женское тело — не враг, которому нужно причинить боль, а инструмент, который нужно настроить, — его пальцы начинают медленное, плавное движение вверх, к моей груди. — Его нужно разогреть. Хорошо возбудить.

Его большой палец находит мой сосок, напряжённый, ждущий прикосновений. Он начинает водить по нему медленными, гипнотическими кругами. По моему телу тут же растекается волна густого удовольствия. Из горла вырывается стон.

— Кровь приливает к коже, к мягким тканям, — продолжает он спокойно, будто читает лекцию, а его палец тем временем скользит к другому соску, ласкает его, заставляет меня выгибаться ему навстречу. — Они наливаются, становятся податливыми. Чувствительными.

Его рука скользит вниз, по животу, и я задерживаю дыхание. Два пальца легко, почти невесомо проводят по самому чувствительному мест между моих ног, едва касаясь бугорка.

— Особенно здесь, — его голос звучит прямо у моего уха. — Здесь нужно быть внимательным. Медленным.

Его пальцы давят сильнее, и на этот раз это не намёк, а точное, уверенное движение.

Он находит тот самый чувствительный узелок и начинает ласкать его — нежно, но настойчиво. Сначала кругами, затем лёгкими, поступательными движениями.

Мои мысли путаются. Я пытаюсь слушать его слова, но тело говорит громче. Оно живёт своей жизнью, подчиняясь ритму его пальцев.

Мои стоны становятся громче, прерывистее. Бёдра сами начинают двигаться, подставляясь под его руку.

— И когда возбуждение достигает пика… — его голос кажется таким далёким сквозь нарастающий гул в ушах.

Я уже его не слышу. Внутри всё сжимается в тугой, огненный ком.

Волна удовольствия накатывает стремительно, смывая всё. Я громко, без стыда кричу, моё тело выгибается дугой, судорожно сжимаясь в сладких спазмах. Он не останавливается, продлевая наслаждение, пока я не падаю на простыни, обессиленная.

Дорхар смотрит на меня, и в его глазах я вижу одобрение. Его пальцы, мокрые от меня, снова касаются моего перевозбуждённого клитора, и я вздрагиваю — слишком чувствительно.

— …тело само открывается, — продолжает он, как будто не было этой бури, продолжая мягко и неумолим ласкать меня внизу, — и оно готово принять. Без боли. Без сопротивления.

Второй оргазм накатывает быстрее, нарастая горячей дрожью в глубине. Я уже близко, так близко… Но в самый последний момент он убирает руку.

Я издаю жалобный, протестующий звук. Но прежде чем я успеваю что-то понять, он раздвигает мои ноги шире, его тело нависает над моим, и я чувствую знакомое давление у входа. Твёрдое, горячее, огромное.

— Дорхар… — успеваю я прошептать.

Он вторгается одним сильным, уверенным толчком, сразу заполняя до предела моё подготовленное, жаждущее лоно.

Я громко кричу от этого внезапного, совершенного наполнения. И тут же кончаю, бурно, судорожно, чувствуя, как моя плоть пульсирует вокруг его члена сладкими долгими спазмами.

Он замирает, давая мне пережить эту бурю.

— Понятно изложил? — его голос хриплый и дрожит от сдерживаемого смеха.

Не могу говорить. Я могу только кивать, захлёбываясь собственным дыханием и улыбаться широко и счастливо. Ведь мне так хорошо…

Моё тело ещё бьётся в мелкой дрожи, а я уже обнимаю его, заглядывая в его лицо. Смотрит так внимательно. Тоже улыбается. Сердце замирает даже, какой он строгий и красивый.

Смотрит ведь и явно ждёт ответа.

— Да, понятно… — наконец вырывается у меня долгий, стонущий выдох. — Дааааа…

Ректор хмыкает, и снова двигается внутри меня. Нескольких плавных глубоких толчков оказывается достаточно — третий оргазм, не такой яростный, но более глубокий, разливается по всему телу горячей волной.

Я чувствую, как сжимаю его внутри себя, и это сводит с ума. Ошеломлённо смотрю на него, и он хищно улыбается.

Не даёт мне опомниться. С лёгкостью переворачивает меня на живот. Становится на колени позади, обхватывает руками мои бёдра, приподнимая. Мой громкий стон от плавного проникновения. Новый угол, новая глубина.

Снова начинает двигаться. Молча. Спальню теперь наполняют только его тяжёлое дыхание и мои прерывистые, бессвязные стоны. Мой очередной сокрушительный оргазм. Новая поза — теперь на боку.

Кажется, он знает моё тело лучше, чем я сама. Каждое движение, каждый толчок приводит меня к новому и новому оргазму.

Он меняет позы с умелой точностью. Мои оргазмы сменяют друг друга, почти не прекращаясь. Они уже не такие яркие, но более продолжительные, размытые. Сливаются в одно длинное непрерывное наслаждение.

Я тону в этом море ощущений, перестаю думать, почти перестаю дышать. Я — просто тело, которое он методично доводит до пика снова и снова.

Всё это приводит к новой нарастающей волне, взрываясь ярким, потрясающим наслаждением.

Всё залито жаром, всё сведено спазмами бесконечного наслаждения. Эмоции зашкаливают: благодарность, стыд, восторг, покорность, и сквозь всё это — всепоглощающее чувство правильности, что всё происходит именно так, как и должно быть.

Мое тело, полностью расслабленное, становится податливым и невесомым. Его сильные руки скользят подо мной. Одним плавным движением он поднимает меня на руки, прижимает к себе.

Я обвиваю его шею руками и прижимаюсь лицом к его горячей коже, вдыхая запах его тела, смешанный с нашими страстными ароматами.

Он проносит меня через спальню в соседнее помещение, оказывающееся купальней. В центре пола — огромная, почти круглая чаша, утопленная в пол, наполовину заполненная водой.

Когда он успел наполнить ее?.. От чаши исходит легкий пар. Вода мягко подсвечивается снизу, создавая таинственное, мерцающее сияние.

Свечение отражается на медных трубах, играет на листьях экзотических растений в массивных керамических вазах, расставленных у стен и в углах.

Полумрак купальни кажется густым от запаха трав, сандала и чего-то цветочного, неуловимого.

Дорхар удерживает меня бережно. Спускается со мной на руках по ступеням и входит в воду. Не отпускает меня сразу, остаётся стоять, удерживая меня на руках, и мы смотрим друг на друга в этом волшебном свете.

Такой неуловимо интимный момент… Мне нравится вот так, в его уверенных сильных руках. Смотреть в его глаза. Любоваться им, красивым, строгим, спокойным, уверенным.

Не хочу думать. Хочу наслаждаться этими мгновениями. С ним.

Потом он дергает краешком губ и медленно опускает меня в теплую воду, продолжая смотреть на меня.

Вода оказывается идеальной температуры, шелковистой от добавленных масел.

— Расслабься, — его голос звучит тихо, непривычно мягко.

Он протягивает руку и берет с полки небольшую медную чашу. Зачерпывает воду и медленно выливает ее мне на плечи. Струйки текут по спине.

Затем он берет кусок мыла с насыщенным, древесным ароматом. Намыливает свои ладони и начинает мыть меня.

Его ладони скользят по моим плечам, спине, рукам с гипнотической медлительностью. Он смывает с меня всё: страх, стыд, напряжение. Каждое прикосновение обдуманное, наполненное неспешной сосредоточенностью.

Он моет мою грудь, снова заставляя соски налиться под его пальцами.

Я решаю не сопротивляться. Мне слишком хорошо. Пусть всё это безумие, он мой ректор… великие силы, это же Дорхар Ирд, ох мамочки, страшно даже подумать…

Вот и не буду думать! Не буду! Пусть всё это происходит со мной… Пусть. Э

Не буду сопротивляться. Всё потом!

Это решение помогает мне окончательно расслабиться.

Я позволяю себе принимать его прикосновения. Принимаю даже то, когда он наклоняет мою голову назад и начинает мыть мои волосы. И улыбаюсь.

Потом он протягивает мне мыло. Его взгляд спокойный и теплый.

— Теперь ты.

Мои пальцы подрагивают, когда я беру скользкий брусок. Он поворачивается ко мне спиной, и я невольно задерживаю дыхание, любуясь видом его мощной спины, тугих мускулов, играющих при каждом движении.

Я начинаю намыливать его. Вожу руками по его широким плечам, по сильной шее, по рельефному торсу, чувствуя под пальцами каждую выпуклость. Это оказывается потрясающе интимно — изучать его таким образом.

Мы молча моем друг друга, а вода вокруг нас покрывается тонкой ароматной пеной.

Затем он берет меня на руки, переносит к краю чаши, где широкий медный бортик покрыт мягким, впитывающим полотенцем.

Дорхар усаживает меня на него. Мои бедра оказываются на краю, а ноги все еще погружены в теплую воду. Его глаза — на одном уровне с моими. В них я вижу не только страсть, но и какую-то новую, глубокую нежность.

Он мягко раздвигает мои колени, открывая меня своему взгляду. Слишком откровенно. Я краснею, невольно пытаюсь свести их, но его руки удерживают и разводят шире. Я замираю от его властного взгляда.

— Почувствуй, — мягко, но требовательно говорит он.

И его голова склоняется к моему естеству.

Это не похоже на первый раз. Тогда это было стремительно, огненно, чтобы довести до края.

Теперь же его язык касается меня с такой нежной неторопливостью, что у меня перехватывает дыхание.

Дорхар теперь исследует меня. Длинными, бесконечно медленными движениями он ласкает меня языком, заставляя все мое тело трепетать от нарастающего удовольствия.

Он ласкает меня вдумчиво, явно наслаждаясь тем, что делает со мной, то кружась вокруг чувствительного бугорка, то едва касаясь его кончиком языка, то погружаясь глубже.

Волны удовольствия накатывают не спеша, разливаясь по телу теплыми, густыми волнами. Я закрываю глаза, откидываю голову назад и полностью отдаюсь ощущениям, цепляясь пальцами за медный бортик.

Плеск воды, его дыхание на моей коже, невероятно нежные, точные движения его языка…

Я стону протяжно, уже не стесняясь. Это чистое, растянутое во времени блаженство.

Кульминация наполняет меня медленным, величественным разливом, сотрясая мое тело долгими спазмами.

Дорхар продолжает свои ласки, продлевая мое наслаждение, пока я не ослабла вся, и тогда я снова оказываюсь в его объятиях. Когда я затихаю, обнимаю его и трусь о него щекой.

В тишине купальни, нарушаемой лишь нашим дыханием, звучат только два его слова:

— Теперь ты.

.

Пламенные мои! Делюсь горячей новинкой от автора Виктории Грин

Аннотация:
Я держусь за эту работу ради спасения брата. Без сна и отдыха, я работаю на износ, стараясь не привлекать внимания нового босса - влиятельного и опасного орка. 
Он властный, бессердечный тиран, не терпящий ошибок, а я простой инженер в его техно-магической империи.
В целом, я справляюсь. Только мне дико не везёт. Вот сегодня точно уволит!
Что? В смысле, я теперь его личная помощница?

Теперь я?…

Дорхар уверенным плавным движением берет меня за талию, усаживает удобнее на медном бортике. Погружает пальцы в мои влажные волосы на затылке, направляя, фиксируя.

Выпрямляется, показывая себя полностью, давая рассмотреть. Я опускаю глаза, краснея, разглядывая каждую деталь.

Его член длинный, толстый, с мощным изгибом и идеально напряженным, темно-изумрудным стволом, на котором проступает сеть едва заметных сосудов. С крупной головкой, гладкой, как отполированный камень.

Он пугающе большой и невероятно красивый. И сколько удовольствия он мне уже подарил…

Мне вдруг сильно хочется отблагодарить ректора. Подарить Дорхару хоть тень того безумия, что он подарил мне. Ведь я уже миллион раз кончала, а он только раз позволил себе это с начала нашей ночи.

Дорхар только отдавал. И сейчас, после того как он ласкал меня ртом, это желание — отблагодарить его — становится физическим, жгучим.

Я медленно, робко протягиваю руку. Его пальцы перехватывают мое запястье и направляют ладонь к своему члену.

Он кладет мои пальцы на твердый ствол. Кожа горячая, сверху шелк, под которым пульсирует сталь.

Я осторожно провожу пальцами по всей длине, чувствуя, как он вздрагивает под моим прикосновением. Его рука лежит поверх моей, направляя, показывая ритм.

— Теперь губами, — хрипло произносит он, и его пальцы снова ложатся мне на затылок, мягко подводя голову ближе. — Коснись сначала.

Я слушаюсь. Прикасаюсь губами к кончику. Солоноватый, мускусный вкус его возбуждения очень нравится. Особенно то, как резко Дорхар втягивает воздух сквозь крепко стиснутые зубы.

— Хорошо, — хвалит он, — теперь открой рот шире. У тебя красивые, полные губы. Они созданы для этого.

Я пытаюсь, но он такой большой…

— Шире, Кьяра, — его голос звучит хрипло. — Расслабь челюсть. Как будто зеваешь. Да, вот так.

Он медленно, но настойчиво вводит в мой рот сначала лишь головку. Ощущение растяжения, наполнения новое, шокирующее, но не отталкивающее. Я чувствую его пульсацию на своем языке.

— Идеально, — прохрипывает он. — Теперь… возьми полностью. Насколько сможешь.

У меня получается. Это ощущается таким возбуждающим и порочным… Особенно его пальцы в моих волосах, они не давят, но и не дают отстраниться. Да я и сама хочу. Пробую еще чуть шире.

— Дыши носом, — мягко инструктирует он. — И расслабь горло.

В его голосе проступают новые интонации. Я делаю вдох, расслабляюсь… и он медленно входит глубже. Никаких неприятных ощущений или боли, только невероятное чувство откровенности и близости.

И тогда он начинает двигаться. Осторожно, выверенно, полностью контролируя глубину и ритм. Его рука на моем затылке направляет меня. Его низкие, хриплые слова поощрения необъяснимым образом возбуждают.

— Да… вот так… ты прекрасна… моя умница, — хрипло хвалит он.

После всего, что он делал со мной в спальне, после того, как мы трогали друг друга намыленными руками, и его поцелуев на моих половых губах, я ощущаю невероятную свободу и легкость.

Его слова, интонации, откровенность происходящего так сильно возбуждают, что моя рука сама тянется вниз, между моих ног.

Я начинаю ласкать себя, чувствуя, как от каждого его толчка во рту по моему телу пробегают горячие волны.

Даже постанываю, и этот звук тоже влияет на ректора.

Его дыхание срывается, движения становятся резче. Я чувствую, как его тело напрягается до предела.

— Достаточно… — хрипло рычит он и резко, но аккуратно высвобождает себя из моего рта.

Прежде чем я успеваю опомниться, он наклоняется и накрывает мои губы страстным, властным поцелуем, заставляя ощутить на себе наш общий вкус.

В то же время его рука перехватывает мою и кладет на свой член.

Его пальцы поверх моих сжимают основание. Несколько размашистых движений… и он с громким, сдавленным рыком изливается горячими, обильными струями мне на живот и бедра. Это так интенсивно, так животно, что я снова чувствую спазм внизу живота.

Он тяжело дышит, все еще глядя на меня горящим взглядом. А потом, не дав опомниться, обхватывает меня руками и увлекает в теплую, ароматную воду купальни.

Вода принимает нас, смывая все. Он прижимает меня к своей груди, и его поцелуй теперь совсем другой — бесконечно нежный, медленный, исследующий.

Он держит меня на плаву, обнимая так бережно, словно я — величайшее, хрупкое сокровище, которое он только что приобрел и боится упустить. В этом поцелуе, в этих объятиях больше, чем страсть. Есть благодарность. Есть обладание. Есть начало чего-то нового.

Дорхар не отпускает меня, продолжая держать на плаву, и его руки снова принимаются за работу. Но теперь это не ласки, а омовение. Бережное, почти ритуальное.

Он смывает с моей кожи следы нашей страсти. Вода теплая, его пальцы — сильные и нежные, а я расслабленная и всепоглощающе довольная.

Мелькает мысль, что это он продолжает убирать влияние эмориума, но мне в данный момент совершенно не хочется об этом думать. Слишком хорошо.

Моя голова запрокидывается ему на плечо, глаза закрыты. Блаженство абсолютное, разливается по телу тягучей, золотой ленью.

Каждое прикосновение его намыленных ладоней отзывается эхом глубокого, трепетного удовлетворения где-то в самой глубине души. Я чистая, пустая и невероятно счастливая.

Я пытаюсь поднять руку, чтобы провести ладонью по его груди, но он мягко останавливает мою руку, опуская ее обратно в воду.

— Не надо, — тихо шепчет он прямо в волосы. — Просто прими.

И я сдаюсь. Снова. Полностью. Он моет мои руки, пальцы, скользит между пальцами ног, поднимается по икрам и бедрам. Его прикосновения уверенно-собственнические и в то же время бесконечно бережные.

Он гладит мой живот, скользит по ребрам, омывает грудь, и я просто растворяюсь в этом, издавая тихие, блаженные вздохи.

— Смотри на меня, — приказывает он тихо, но так, что невозможно ослушаться.

Я открываю глаза и тону в его золотистом взгляде. Он сосредоточенный, темный, полный какой-то невысказанной мысли. И пока он держит меня одной рукой под спину, пальцы его другой руки медленно, без всякого предупреждения, проникают между моих ног.

Не внутрь. Нет. Он просто кладет ладонь мне на лоно, полностью накрывая его, и начинает гладить медленными, гипнотическими кругами.

Все внутри меня мгновенно сжимается в тугой, горячий комок, а потом отдается глухим, мощным стуком в висках. Дыхание перехватывает. Мои глаза расширяются, я инстинктивно вцепляюсь пальцами в его мощные плечи.

Дорхар неотрывно смотрит на меня. Вбирает темным взглядом каждую мою реакцию — как вздрагивают веки, как раздуваются ноздри, как губы приоткрываются в протяжном стоне. Как меня охватывает мелкая, стремительная дрожь, заставляющая содрогнуться все мое тело у него на руках.

Я стону громко, протяжно, сотрясаясь всем телом и глядя в его глаза. Уголки его губ подрагивают в едва заметной, глубоко довольной улыбке. Он щурится, как огромный, сытый хищник, греющийся на солнце после удачной охоты.

Утихнув, я окончательно растекаюсь, не в силах пошевелить и пальцем. Дорхар наклоняется и касается моих губ легким, коротким поцелуем. Затем выносит меня из воды.

Дорхар подносит меня к странному медному устройству на стене, нажимает на пластину, и снизу вверх поднимается теплый, мощный, но очень мягкий поток воздуха.

Когда мы высыхаем, он несет меня обратно в спальню. Ощущение непередаваемое в его огромных, мускулистых руках. Я чувствую каждую выпуклость его бицепса под своей спиной, каждое движение его мощной грудной клетки, чувствуя себя невероятно умиротворенной, защищенной и счастливой.

Дорхар меняет простыни, и мы ложимся в прохладную ароматную постель. Он тут же притягивает меня к себе.

— Спи, — приказывает он тихо.

Я в последний раз взглядываю на его профиль в полумраке, потом закидываю ногу на его горячее, твердое бедро, прижимаюсь щекой к его плечу и отключаюсь.

.

Пламенные мои, ещё одна горячая 18+ история нашего литмоба!

После предательства «тётушки» у меня осталась лишь сумка с вещами и отчаяние. Работа у мэра-орка Ярга Штоуна стала моим спасением.

Он гроза во плоти с телом воина и интеллектом гения, под которого прогибаются даже министры. Но я сама не ожидала, что между нами зародится нечто большее, чем просто рабочие отношения.

Я просыпаюсь от того, что в комнате уже рассвет.

Серый, размытый свет пробивается сквозь шторы. Первое, что я чувствую, — это тепло его большого тела рядом. Тяжелая, уверенная рука лежит на моей талии.

И тогда на меня накатывает осознание. Мгновенное, как удар о землю после падения.

Все, что произошло. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый его взгляд. Весь вчерашний ураган чувств и ощущений обрушивается на меня разом.

Я лежу неподвижно, боясь пошевелиться, слушая, как ровно дышит ректор.

Ректор. Дорхар Ирд. Орк. Могучий, пугающий, невероятный мужчина, который… который сделал со мной все это. И в чьих объятиях я провела всю ночь. Мой первый мужчина.

Я медленно поднимаю взгляд, чтобы украдкой взглянуть на его лицо.

И тут же тону в его глазах.

Он не спит. Смотрит на меня. Пристально, почти не моргая.

Его глаза абсолютно ясные и совершенно непроницаемые. В них нет ни вчерашней страсти, ни той удивительной нежности, что была в купальне. Только спокойная, всевидящая глубина.

Я не могу понять ничего по его лицу и глазам. Ни его мыслей, ни его чувств.

Меня же охватывает стыд и страх. Я инстинктивно сжимаюсь, чувствуя, как щеки заливает румянец. Даже чуть отстраняюсь, вцепившись пальцами в простынь и натягивая ее выше на голую грудь.

Ректор усмехается. Едва заметно, всего лишь краешком губ.

Его усмешка… понимающая. Он видит мой страх.

Он медленно поднимает руку. Я замираю, ожидая чего угодно. Но он лишь кончиками пальцев проводит по моей скуле, от виска к подбородку. Прикосновение легкое, почти невесомое, но от него по всему моему телу пробегают мурашки. Кажется, я даже перестаю дышать.

Больше всего на свете в тот момент я хочу, чтобы он поцеловал меня. Чтобы он разрушил эту ледяную стену, что внезапно выросла между нами после пробуждения.

Но его лицо остается бесстрастным, спокойным, как маска.

Я просто смотрю на него, а в голове проносится вихрь мыслей. Ректор. Это ректор Ирд. Тот самый грозный орк, перед которым трепещет вся академия.

А я… а мы… В памяти всплывают отрывки вчерашней ночи: его прикосновения, мои стоны, обнаженная откровенность и всепоглощающее блаженство.

Жар заливает моё лицо, щеки пылают. От стыда и смятения я не выдерживаю и опускаю взгляд, уставившись на его мощный оголённый торс.

И в этот момент он резко, без единого слова, поднимается с кровати.

Его движения собранные, энергичные, деловые. Он подходит к шкафу и начинает одеваться. Стоит спиной, и я невольно снова засматриваюсь, как его тугие мышцы играют под кожей при каждом движении.

— Нашу одежду пришлось утилизировать, носить ее из-за контакта с дымом от эмориума нельзя, — говорит он спокойным, ровным голосом, не оборачиваясь. — Я заказал доставку ночью. Здесь, на кресле, для тебя новая одежда, она максимально похожа на ту, что ты носишь обычно. Никто не заподозрит, что она не твоя. Одевайся.

Ректор застегивает брюки, натягивает рубашку.

— Где купальня, ты уже знаешь, — продолжает он. — Когда будешь готова говорить, выходи в гостиную.

И он выходит, оставляя меня одну в огромной, пропитанной нашими запахами спальне, с гудящей головой и комом непонятных чувств.

Я сижу на кровати, сжавшись в комок, и слушаю, как за дверью стихают его шаги. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд заливает меня с головой, жжет щеки. А под ним шевелится клубок противоречий.

Что теперь? Что он думает? Он — ректор. Я — студентка, которая только что провела с ним ночь. Боже, все эти стоны, эти безумные позы, эта откровенность… Неужели это все была я?

Я срываюсь с места и бегу в купальню. Но, оказавшись внутри, замираю, глядя на чашу в полу.

Мы ведь всю ночь почти не вылезали из воды. Ректор только и делал, что мыл меня.

На самом деле я не чувствую себя грязной. Наоборот. Если не давать волю стыдливым паническим мыслям, я чувствую чистоту и безраздельную легкость.

От меня пахнет им. Не потом или чем-то грубым, а его мылом, его теплом, чем-то… своим.

Мысль о том, чтобы смыть это, вдруг кажется кощунственной. Это же единственное, что осталось. Единственное доказательство, что все это не приснилось.

Я подхожу к зеркалу, боясь взглянуть на свое отражение. И вижу незнакомку.

Красивое, но испуганное лицо с огромными глазами, в которых читается паника. Губы прикушены так сильно, что на них проступают следы зубов. На щеках полыхает румянец.

Кожа, кажется, светится. И волосы… Мои волосы лежат идеальными, блестящими волнами, как после тщательной укладки. Чем он меня мыл, что такой эффект?

Едва не стону вслух от вспышек образов под его большим и мощным телом, ощущением его намыленных ладоней на коже, его темным взглядом на моих губах.

Сердце сжимается, а в голове начинается борьба. Это был эмориум! Обоюдная необходимость! Ты что, Кьяра, всерьез думаешь, что это что-то значит?

Но он был так бережен… Ведь ректор Ирд мог просто взять мое тело прямо там в мастерской, а затем выгнать. А он… мыл тебя, Кьяра. Носил на руках.

Он ректор! У него опыт! Он убирал последствия!

Ах да, он же еще наказать меня должен. Ректор Дорхар Ирд не из тех, кто забывает о своих словах.

Я с силой умываюсь холодной водой. Но решаю не мыться полностью.

Это будет уже слишком, как будто я пытаюсь стереть сам факт случившегося. Неправильно это. Нужно принять случившееся и идти дальше.

Да и не хочу расставаться с запахом Дорхара, как бы это ни было неправильно.

Вернувшись в спальню, я вижу на кресле изящный кожаный саквояж с латунными застежками. Рука дрогнула, когда я расстегнула их.

Внутри, аккуратно разложенные на мягкой ткани, лежат нижнее белье, чулки, скромное платье моего любимого покроя, туфли. И… отдельно, в бархатном мешочке, шпильки и заколки, подходящие к моим волосам.

От этой продуманности, от этой немой заботы о каждой детали у меня перехватывает дыхание.

Это не «вот, надень что-нибудь». Это «я позаботился о том, чтобы тебе было комфортно, и чтобы никто ничего не заподозрил». Эта мысль оказывается сильнее всех страхов. Она придает мне какую-то хрупкую уверенность.

Я одеваюсь. Все сидит идеально. Подойдя к зеркалу, я вижу ту же самую Кьяру, что и всегда.

Только в глубине глаз теперь новая тень, пока нераспознаваемая.

Я глубоко вздыхаю, выпрямляю спину. Нужно выйти. Нужно поблагодарить его — спокойно, с достоинством, как взрослая женщина, а не как запуганная девочка. Поблагодарить и… понять, что будет дальше.

Бросив на свое отражение последний решительный взгляд, я поворачиваюсь и выхожу в гостиную.

Гостиная ректора такая же внушительная и основательная, как и он сам.

Высокие потолки, темное полированное дерево и кожа, массивный камин, в котором уже потрескивают дрова — все это давит на меня, но я стараюсь не давать волю эмоциям.

Воздух насыщен ароматами кофе и свежей выпечки. У панорамного окна стоит небольшой столик, накрытый на двоих.

На серебряных блюдах исходит ароматным паром изысканная еда: паровой ростбиф с зелёными шариками, тонкие рулеты с сочной говядиной и трюфельным соусом, хрустящие вафли с черничным сиропом и запечённые персики в карамели с ванильным мороженым.

Ректор стоит у окна, спиной ко мне. Он одет в строгий костюм, и в его осанке нет и намека на вчерашнюю расслабленность. Каждая линия его высокого мощного тела говорит о собранности и контроле.

В моем животе урчит, и я краснею. Наверное, надо что-то сказать ему, но ничего не приходит в голову, в ней только полная сумятица. И сердце оглушительно стучит.

— Садись. Позавтракаем сначала, — его голос ровный, без эмоций.

Я молча подхожу и опускаюсь на стул, стараясь держать спину так же прямо, как и он.

Мои руки слегка дрожат, когда я беру салфетку.

Я помню о своем решении поблагодарить его, но слова застревают в горле, тяжелые и бесполезные.

++Вместо этого я беру вилку с ножом и принимаюсь за ростбиф. Он идеален, и я жалею, что настолько напряжена, что почти не чувствую вкуса.

Ректор разворачивается и садится напротив. Его движения резкие и быстрые.

Мы едим в полном молчании. Звук наших ножей и вилок кажется оглушительно громким, подчеркивая напряженную тишину.

А еще я чувствую на себе его взгляд — пристальный, неотрывный.

Сама же я не решаюсь поднять глаза, опустив взгляд на свою тарелку. Но краем зрения вижу его руки — большие, с длинными пальцами, — которые держат столовые приборы с удивительной, врожденной грацией.

Этими же пальцами он ночью…

Щеки мои вспыхивают. Я судорожно делаю глоток воды, стараясь подавить волну жара по всему телу.

Не выдержав, я рискую украдкой взглянуть на ректора. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь стекло, золотит его зеленую кожу, подсвечивает мощный контур плеч, строгие линии красивого сурового лица.

Он и ест красиво. Сосредоточенно, без единого лишнего движения. Это картина абсолютной власти над собой и окружающим пространством. Как ночью надо мной…

Чтобы отвлечься, я смотрю в окно.

Дымка над утренним городом, дирижабли… частные транспортники, не такие роскошные, как ректоровская Аврора, но тоже внушающие уважение. Все это в сиянии косых утренних лучей.

Восхитительный вид.

Ловлю себя на мысли, что не знаю, каким видом мне больше хочется любоваться. Залитым утренним светом городом или молчаливым и абсолютно непроницаемым орком, сидящим напротив.

Его присутствие давит, пугая и притягивая одновременно.

Ректор отодвигает свою тарелку, закончив первым. Его взгляд на секунду задерживается на моих руках, тоже сложивших приборы. Уголок его губ дергается, а брови хмурятся, но это мгновенно. Его лицо тут же снова становится бесстрастным.

Заканчиваю и я, поставив приборы параллельно, стараясь, чтобы мои движения не выдавали внутренней дрожи.

Он откидывается на спинку стула, его холодный взгляд наконец встречается с моим. В нем нет ни намека на вчерашнюю страсть или ночную нежность. Только холодная, всевидящая глубина.

— Сыта? — его короткий вопрос.

— Да, спасибо, — тихо отвечаю я и добавляю, чтобы проявить вежливость: — очень вкусно.

Я опускаю глаза, не в силах смотреть на него, краснею. Он молчит, и я все же решаюсь хоть что-то сказать.

— Ректор Ирд, я хочу вам сказать…

— Иди за мной, — говорит он коротко, поднимаясь и обрывая мои слова.

От его резкого и стремительного движения у меня все внутри падает и леденеет.

Не осмеливаюсь ослушаться. И продолжить свою фразу уже не могу. А ведь я хотела его поблагодарить…

Мне ничего не остается, как последовать за ним.

Мы проходим в кабинет, у двери он жестом указывает мне пройти вперед, и я делаю шаг через порог.

Вдыхаю густой, сложный аромат старых фолиантов и еще что-то горьковатое, отдаленно напоминающее миндаль, но с металлической ноткой. Мне нравится этот запах. Он настраивает на рабочий лад.

Кабинет — это хаос, подчиненный некоему высшему порядку.

Повсюду стоят столы, заваленные приборами, чертежами и странными механизмами. На одной стене висит огромная панель, испещренная застывшими светящимися формулами, а от другой веет теплом и запахом раскаленного металла.

— Садись, Кьяра, — его низкий голос звучит по-прежнему ровно. — У меня много вопросов.

Повинуясь его властному жесту, я сажусь на кожаный диван, выпрямив спину.

Он проходит мимо, трогая что-то на стенах, его массивная фигура на мгновение заслоняет свет от окна, за которым виднеется небольшой закрытый сад с хвойной растительностью.

Затем ректор придвигает кресло и садится напротив меня.

— Вопросов, повторюсь, много. Но сначала говоришь ты, — продолжает он, скрещивая руки на груди. — Я хочу знать с самого начала, что заставило мою лучшую студентку проникнуть в мастерскую, нарушая все мыслимые правила. Рисковать не только своей жизнью, но и жизнями пары сотен студентов, преподавателей и прочего персонала. Будь предельно откровенна. Я активировал защиту от лишних ушей. У тебя есть мое слово: все, что скажешь, останется здесь, между мной и тобой.

Его взгляд, тяжелый и неотрывный, дает почувствовать всю неотвратимость происходящего.

— Я слушаю, — произносит он.

Всего два его слова.

Он слушает.

Ни давления, ни угрозы, но эти слова звучат как окончательный приговор, не оставляющий выбора.

Я медлю. Сложно. Но все же начинаю говорить, запинаясь, с самого начала.

Начинаю с мастерской отца. Как отец учил меня не просто слышать, а чувствовать музыку механизмов.

Почему-то никак не получается дойти до сути. Я планировала сказать лишь общее, про наш семейный дар… Но его молчание, его полная, сосредоточенная поглощенность моими словами, заставляет меня говорить и говорить.

Слова текут сами, вытаскивая наружу воспоминания, о которых я не думала годами. О том, как открылся мой дар. Как отец учил меня. Мои первые проекты.

Как к отцу пришли корпораты…

Поступление, резонатор…

Про мастерскую я договариваю тихо, опустив взгляд, глядя на свои стиснутые пальцы. Предельно коротко и четко.

Ректор Ирд не перебивает. Слушает.

Лишь когда я замолкаю, он задает первый вопрос.

— Как ты обошла охрану и големов? — спрашивает он.

В тоне его голоса читается лишь холодный интерес.

А я боюсь поднимать на него глаза.

— Я не обходила. Я месяц наблюдала за патрулями и узнала временные промежутки. У големов есть слепая зона в цикле обзора, если идти от западного входа. Я использовала его. В мастерской тоже есть пауза в смене заклятий с дневного режима на ночной. Он каждый раз меняется, но я вычислила интервал.

Ректор медленно перекладывает ногу на ногу. Скрип кожаного кресла звучит оглушительно громко.

— Что именно ты рассчитывала получить? Опиши целевой продукт.

— Прозрачный, электролитно-стабильный коллоидный раствор на основе эмориума. Он должен проникать в металл контракта и кристаллизоваться, показывая истинные эмоции подписавшего в виде узоров, которые невозможно подделать.

Мой голос дрожит на последних словах, и я откашливаюсь.

— На какие ресурсы ты опиралась, создавая рецепт? Учебники, запрещенные гримуары?

Услышав слово «запрещенные», я вскидываю на него возмущенный взгляд, но он лишь приподнимает брови, ожидая ответ.

— В основном, на работы отца, — сдерживая вспыхнувшую злость от несправедливого обвинения, отвечаю я. — Еще использовала «Продвинутую алхимию катализаторов» Лериэля. Метод синтеза… мой. Я использовала открытые источники. Все законно. И никого не впутывала. Только показала родителям. Они помогли с формулой.

Вопросы ректора следуют один за другим.

Проводила предварительные испытания? Где? Знала ли я, что масштабирование опасно?

Да, конечно, но я провела семнадцать успешных микросинтезов. Проблем не было. Мой отец и лорд Руфус проверили все мои расчеты. Их одобрения мне было достаточно. Ошибка вышла в практике. Я была так уверена…

Новые вопросы. Как проверяла чистоту компонентов до начала синтеза? Как рассчитывала необходимую мощность системы охлаждения?

Я отвечаю, комкая ткань платья. Голос самой себе кажется чужим, слабым.

— Кьяра, твоя успеваемость безупречна. Почему не обратилась за официальным допуском?

— Потому что вы бы спросили, зачем он мне. А я не могла рисковать. Веритек… корпораты ведь везде имеют уши. Да и потом. Официальный допуск для проекта студентки, да еще и направленный против главного спонсора половины исследований академии? Вы бы мне его не дали.

Я отпускаю многострадальное платье и сжимаю руки в кулаки на коленях. Взгляд ректора скользит по моим рукам, а затем возвращается к моему лицу. Мои щеки тут же вспыхивают.

— Считаешь, что твоих знаний третьекурсницы было достаточно?

— Моих знаний хватило, чтобы создать устройство, которое чуть не взорвало пол-академии, — усмехаюсь я горько и опускаю голову. — Мой ответ: нет, не достаточно. Особенно, чтобы предвидеть все последствия. Теперь я это знаю.

— Значит, ты и последствия контакта с дымом осознаешь?

Я сжимаю руки так сильно, что пальцы белеют.

— Да. Нервные расстройства. Разрушение магических каналов. Я чуть не уничтожила нас обоих. — Я говорю это почти шепотом, не в силах выдержать его взгляд. — Спасибо, что вы… что ты действовал быстро.

— Я пытаюсь понять, Кьяра, — он расцепляет руки и барабанит пальцами по подлокотникам. — Что двигало тобой? Отчаяние или слепая уверенность в себе?

В горле встает ком. Я резко вдыхаю и выдыхаю. Голос срывается, становится тихим и сиплым.

— Сначала отчаяние. Потом уверенность. А сейчас… — Я обвожу взглядом кабинет. — Снова отчаяние. Я не…

Горло сдавливает, я дышу глубоко, чтобы не заплакать. Ректор встает, подходит к полке, поправляет корешок завалившейся книги. Наливает воды из графина в два стакана, протягивает один мне.

Я пытаюсь благодарно ему улыбнуться, но получается натянуто, да и уголки моих губ нервно подрагивают. Беру протянутый стакан и жадно выпиваю половину.

Ректор возвращается в кресло. Свой стакан он даже не пригубливает.

— Ты считаешь, что твои причины оправдывают нарушение? — новый вопрос заставляет меня вздрогнуть.

— Я не знаю. Спасение семьи... казалось, что да. Но теперь я вижу цену, которую чуть не заплатила, — дергая плечом, я добавляю: — мои причины оправдывают это для меня. Но я понимаю, что для вас, как для ректора, они не могут быть оправданием.

Еще вопросы.

Много.

Я держусь.

Но следующий вопрос…

— И все же, Кьяра. Почему?

Я вскидываю на него взгляд. Он смотрит пристально, его взгляд, кажется, пытается проникнуть в самую мою суть.

— Ты одна из лучших моих студенток. В отдельных дисциплинах самая лучшая. Как бы то ни было, ты не могла не осознавать последствия. Осознавала же? — давит он голосом.

Закусив губу, я киваю.

Он прав. Полностью. Конечно, я все понимала.

Даже вероятность взрыва видела, но там была мизерная статистическая погрешность. Я решила, что нужно как следует подготовиться. Поэтому просчитывала все досконально, прежде чем решиться.

— Ты не могла не осознавать риски, — продолжает допытываться он. — Почему, Кьяра? Почему решилась?