Тайны камня и воды

Древние легенды гласят, что в незапамятные времена из грота под Водопадом Жизни вышли юноша и девушка, сопровождаемые белым лисом. Это были первые люди, ступившие на землю Акваллы, прародители нынешних вызывающих. Они всем сердцем жаждали мирной жизни — беженцы с Пустоши, разрушившей их прежний дом, скитальцы, избегнувшие смертельных опасностей. Марита и Акон поклонились Лль-Ильму, духу Водопада, поблагодарили за приют и поклялись жить в согласии с природой, позабыв о зле. Аквалла в ту пору была воистину сказочным местом: буйволы, львы и драконы паслись рядом, щипая траву, и никто из зверей не помышлял об убийстве, не ведал вкуса крови. Засеянные поля и огороды приносили щедрые урожаи, фруктовые рощи делились плодами, леса полнились грибами. Дом в Озерной долине процветал, лесные опушки одаряли Мариту целебными травами — дети, уроженцы Акваллы, росли крепкими и здоровыми.

Шли годы. Неугомонный Акон-Следопыт, сопровождаемый белым лисом, прочесал окрестности, словно частым гребнем, и начал уходить все дальше от дома. Возвращаясь из путешествий, он приносил подарки Марите и подросшим детям, рисовал карты — углем на холсте. Среди корявых контуров гор, рек и деревьев попадались знаки вопроса. Не раз чей-нибудь палец размазывал уголь, звучало любопытное: «Что это?». Акон отвечал уклончиво: «Еще не понял. Надо разобраться».

Ему не хотелось рассказывать детям о странных диковинах — арках из радуги, вспыхивавших над реками и ручьями безо всякого дождя и туч, среди чистого неба. Они висели часами, манили искрящейся водяной пылью, сулили возвращение в прошлое. Сердце подсказывало, что шаг в арку выведет на Пустошь. Акона тянуло к аркам, словно пчелу к клеверу — несмотря на недовольство спутника-лиса. Жизнь в Аквалле начала казаться слишком скучной, слишком пресной. Ночами, особенно в лесу, возле костра, Акону снились воспоминания о Пустоши: битвы с солончаковыми котами и истерично хохочущими шакалами, охоты на оленей и мелкую дичь, ночевки на островках спокойствия — холмах, пронизанных корнями серебристых альб.

Однажды он проговорился Марите: «Хочется вернуться, посмотреть, живет ли там кто-нибудь, поискать трезубцы водяников. Славное было оружие!». Та всполошилась, замахала руками: «Что ты, что ты! И не думай! Лль-Ильм приютил нас, отсекая шлейф смертей и горестей. Не тревожь лихо, пусть спит. На твой век странствий по Аквалле хватит».

Слова Мариты были разумны, но Акона уже обуяла жажда приключений. Он ушел из дома не таясь, в дождливый осенний день, успокаивая себя тем, что семейство обойдется без него пару дней: срочные дела переделаны, амбары и кладовые заполнены — когда, как не сейчас?

Он добрался до старого знакомца — маленькой копии водопада Жизни, только без грота. Заночевал на широкой отмели реки, а утром, пробудившись, увидел желаемое: над водой сияла небольшая радуга, упиравшаяся краями в каменистые берега. Акон приблизился к окаймленной разноцветьем арке, заполненной водяной пылью. Лис предупреждающе зарычал, но получил в ответ только недовольный взмах руки: «Не хочешь — не иди, а мне не мешай».

Следопыт ступил на затвердевшую воду — не поймешь, то ли лед, то ли прозрачный камень — прошел под радугой и оказался на Пустоши. Та встретила его неласково, как злая мачеха, завидевшая непослушного пасынка. Ударила по лицу раскаленным ветром — хлестко, жестко — швырнула под ноги трещины, из которых шел подземный жар. Акон не отступил, двинулся вперед, не слушая хрипло лающего лиса. После часа блужданий, в которых ему не встретилось ни единой души, он наткнулся на странные сизые кусты, чем-то похожие на хвощ, в изобилии растущий на Аквалле. Молодые побеги растения были мягкими, а старые ветви, лежавшие на песке, казались искусными украшениями, выточенными из камня. Акон отломил пару игольчатых отростков, повертел их в руках, и решил собрать еще десяток — если обвязать их нитями, получатся ожерелья для Мариты и дочерей. Увлекшись сбором, он не заметил, что из огромной трещины, рассекающей глинистую твердь, выбрались твари, обликом напоминающие крыс, только с острыми бурыми рогами. Лис, отчаявшийся привлечь внимание Акона, заступил дорогу порождениям Пустоши. И, когда на него напали, принял бой. Вспомнил вкус крови и дал достойный отпор врагам, пятная белоснежную шкуру.

Акон бросил игольчатые ветви наземь, отступил к радужной арке, с трудом дозвался лиса, уговорил его вернуться домой. Отмытая в реке шерсть снова стала белой. Прародитель вызывающих решил, что кровь и смерть остались на Пустоши, не посмели последовать за ними в Акваллу.

Он ошибся. Это стало ясно следующим утром, когда Марита обнаружила во дворе десяток задушенных кур.

Перепуганный Акон бросился к Водопаду Жизни, моля Лль-Ильма изгнать из Акваллы смерть и вернуть его семье прежнюю, беззаботную жизнь. И получил ответ, определивший судьбу вызывающих.

«Мало тебе было даров земли моей? Тесно в ее пущах и перелесках? Не единожды, трижды остерегал тебя лис, но ты, Акон, не послушал защитника своего, и прошел сквозь Арку, и очаровался ветвями каменными — приманкой Пустоши, которую она показывает слабовольным. На тебе лежит вина за кровь, не на спутнике-лисе. Слушай и запоминай, ничтожный: не будет теперь покоя ни тебе, ни твоим потомкам. Жажда силы погонит Идущих-по-Следу в Арки, и только отломив окаменевший росток, смогут они призвать защитника. Лишь на время, на малый срок. Водопад поселит рознь в их рядах, посылая зверя по своей прихоти: кому-то — юркого лиса, кому-то — злого волка, кому-то — трусливого шакала. Дети твоих детей погрязнут в распрях и будут объединяться только перед лицом смертельной опасности».

Слова Лль-Ильма сбылись. Идущие-по-Следу выходили на Пустошь, искали рощи кристаллов и алчно ломали игольчатые ветви, желая продлить жизнь своих защитников. Мерились лисьей везучестью, стравливали волков, кичились силой медведей. И не замечали, что звери, присылаемые Водопадом в ответ на Призыв, почти всегда имели серый, бурый или рыжий окрас. Как напоминание о грязи и крови, запятнавшей белоснежный мех Первого Защитника.

Тяжелая дверь сейо захлопнулась, едва не прищемив белый лисий хвост. Вызванный зверь недовольно фыркнул. Даллак вздохнул, потрепал защитника по голове. Тот ехидно осклабился и потрусил вниз по лестнице, цокая когтями по мраморным ступеням.

«Неправда, что они ничего не понимают! Он разозлился, услышав, как меня обозвали голодранцем, и порвал наставнику мантию. Или он почувствовал, что я обиделся, и порвал наставнику мантию, наказывая за мою обиду?»

Даллак махнул рукой — теоретическая часть отношений вызывающего и защитника давалась ему плохо. Лекции наставников влетали в одно ухо и вылетали в другое, не задерживаясь в голове. Нерадивого юнца не выдворяли вон из-за редкого зверя, явившегося в ответ на первый призыв. И не только из-за зверя. Детей из бедных семей, имеющих искру Дара, обучали в сейо бесплатно — опасались вспышек стихийной магии. Дар Идущего-по-Следу давил, заставлял воззвать к Водопаду Жизни, но карал за неверное обращение. Разрушительные ураганы, смерчи, внезапные летние заморозки, сковывающие землю и уничтожающие урожай — кому такие беды нужны? Проще потратить несколько пригоршней кристаллов, которые потом вернутся в десятикратном размере, чем оплакивать персиковые сады. Поэтому закон «двери храмовых школ открыты для всех» выполнялся неукоснительно. Только учили и относились по-разному.

Белый лис попил из стекавшего вдоль лестницы ручья-каскада, окунул морду в воду, отряхнулся и призывно тявкнул. Даллак задумался. По правилам он должен был отпустить, рассеять вызванного за храмовые кристаллы зверя — с урока-то их выгнали.

«Наверняка заставят за мантию платить. Эх, будет мне взбучка от отца!»

Настроение испортилось окончательно. Даллак не стал читать заклинание освобождения, и пошел по улице, наблюдая за лисом. Защитник, впервые оказавшийся за стенами сейо, заметался, жадно впитывая новые впечатления: добежал до порога травяного магазинчика, принюхался, чихнул, избавляясь от запаха мяты, помчался к оружейной лавке. И испуганно присел, столкнувшись с матерым бурым волком, выглянувшим из дверного проема. Чужой защитник сморщил нос, демонстрируя презрение к мелюзге. Подоспевший к лавке Даллак уважительно поздоровался с хозяином волка — тот снизошел до ответного кивка — и поспешил увести своего лиса прочь. От греха подальше. А то не послушается, сцепится...

Они углубились в лабиринт столичных улиц, оставляя за спиной малую Храмовую площадь. Лис кидался под ноги прохожим, вызывая то смешки, то проклятья, обнюхивал дома, ступени, заглядывал в открытые двери, калитки и ворота. Упоение теплым летним днем и радость познания нового мира передалась Даллаку. Он улыбнулся и решил: «Не буду рассеивать. Пусть побегает, пока отпущенного кристаллом времени хватит. Только надо увести его налево, к домам. А то мы прямо к Драконьему Торгу идем».

Защитник свернул без возражений. Наверное, потому, что не понимал — на Торге продают живых, настоящих драконов, а не рисунки из книг, которые им показывали в Храме. Да и хватало у него дел без драконов — вот, например: на порожке сидит толстый, вылизывающий заднюю лапу кот. Надо подойти и познакомиться.

Так — от кота к бабочке, от бабочки к телеге и сонному тягловому быку — они незаметно забрели в богатый район. Деревянные заборы сменились солидными каменными оградами, укрывавшими от нескромных взоров сады и фонтаны, примыкавшие к двух, а то и трехэтажным особнякам. Даллак замедлил шаг и огляделся по сторонам. Прогуливаясь по таким местам, он мог влипнуть в неприятности. Настоящие, крупные неприятности. Несравнимые с последствиями порчи мантии наставника. По уму надо было развернуться и пойти назад, но упрямство, перемешанное с болезненной гордостью, заставило молодого вызывающего свернуть в проулок между двумя оградами.

«Обойдем, опишем полукруг и пойдем к дому другой дорогой. А там и время вызова истечет».

Они потревожили пыль на булыжниках, добрались до большой лужи и остановились. По левую руку так и тянулся высоченный забор, а справа, за лужей, обнаружился большой кусок заброшенного, ничем не огороженного сада. Ветки деревьев гнулись от плодов, и Даллак, поколебавшись, протянул руку и сорвал крупную желтую сливу. Ни грома, ни молний, ни проклятий не последовало. Он съел сливу, кинул косточку в траву и подошел к кусту ежевики. Ягоды оказались переспевшими, на языке оставался привкус плесени.

— Подожди, — пробормотал Даллак, отпихивая ногой недовольно ворчащего лиса. — Пару персиков вот с того дерева, и пойдем.

За персиком нашелся маленький, слабо журчащий питьевой фонтан. Даллак подставил ладони под струйку воды, стекающую из волчьей пасти, и напился. Палец скользнул по каменным клыкам, сдирая наросший мох. Лис ощетинился и залаял.

— Ты чего?

Даллак не мог понять, что именно беспокоит защитника. Обычный питьевой фонтан. Обычные персики.

— Да что такое?

В ответном лае отчетливо послышалось: «Там, там!» Лис указывал в сторону высокого каменного забора, скрытого плющом.

— Там? Эй, кто там? — громко спросил Даллак, тут же мысленно выругал себя за безрассудство и отступил в кусты.

— Хозяйка. Ты в наш сад зашел.

Голос ответившей был не детским, но довольно звонким — не дама, а молодая девица. Даллак немедленно осмелел, и, вместо того чтобы спасаться бегством, вступил в препирательства:

— Ваш сад за забором. Я туда не лезу.

— Это тоже наш. Просто его не огородили, — невидимая собеседница говорила медленно, запинаясь и странно растягивая слова.

— Не огородили, фонтан нечищеный, фрукты гнилые валяются, трава по пояс... Хороша хозяйка!

Протяжно заскрипели петли — похоже, в заборе-стене была калитка. Плющ зашелестел, плети раздвинулись, образуя узкий лаз. Из него выглянула тщедушная девица, окинувшая Даллака и лиса настороженным взглядом, и упрямо повторила:

— Это наш сад.

Лис, переставший лаять, дернул ухом и пошел к тощей хозяюшке — познакомиться, обнюхать. Та заволновалась и потребовала:

— Убери зверя! Не подходи ко мне, ты! Прочь!

В выкрике прозвучала паника. Даллак ухватил лиса за шкирку, присел и мирно посоветовал:

— Не бойся. Он тебя не тронет.

— Убери его!

— Не могу. То есть, могу, но не хочу. Он же потом не вернется. Но ты не беспокойся, мы сейчас уйдем. Нам домой пора.

— Подожди... — незнакомка отодвинулась, плети зашуршали, увеличивая проем. — Ты его держишь? Не выпускай. Почему он не вернется? Это не твой лис?

— Мой. Но у меня кристалла нет, чтоб его снова призвать.

— А-а-а... Понятно. А почему он белый? Я белых никогда не видела. И лисов не видела. У всех вызывающих — волки. Или медведи.

Даллак нешуточно удивился. Ладно, белые звери наперечет, в столице их ровно три — два белых волка и его лис. Но ни разу не встретить на улице ни чернобурку, ни огневку? Даже если тощая только в карете раскатывает, неужели в окно не смотрит?

— Или это не защитник?

— Он не просто защитник, он следопыт. Водопад их очень редко присылает, — объяснил Даллак. — Белые лисы могут находить клады и артефакты.

— О! — глаза девицы округлились. — О!

Она даже сделала шажок вперед — видимо, упоминание кладов немного пригасило страх. Даллак снисходительно усмехнулся. А потом разглядел маячившее за спиной хозяюшки каменное создание и позорно взвизгнул, хотя уже больше года говорил уверенным баском.

— Что? — девица спряталась за калитку.

— Голем! — чуть дрожащим голосом сообщил Даллак, и ткнул пальцем в каменную тварь. — Голем! Ты — скальница?

— Нет, — тонкая рука спокойно коснулась голема. — Я — нет. Я не... у меня не получается... неважно. Не бойся. Это папин голем. Он не может выйти за ограду.

— Мы пойдем. Э-э-э... спасибо за гостеприимство.

— Подожди!

Из путаных объяснений Даллак понял одно: тощей скальнице скучно. Ей запрещают гулять по улицам, только изредка отвозят в Покои Исцеления при главном Храме-Каскаде, а еще ее ежедневно навещает врачеватель. Ну, и отец возвращается домой по вечерам.

— С нами должна была приехать моя кормилица, но она осталась в Пределе. Ей по дороге стало плохо. Она до сих пор в лечебнице, не встает, ее даже домой отправить не могут. Папа написал, чтобы ей прислали замену, но Совет Следопытов запрещает приезжать моим родственницам, потому что... — скальница замялась, продолжила. — Я тут две недели одна сижу. Слуги есть, но с ними разговаривать не хочется. Я на балконе сижу, вижу, что по улице никто не ходит. Ты первый, кто мимо прошел, да еще и задержался.

Даллак сочувственно посмотрел на осунувшееся лицо, бьющуюся на виске жилку — «от малокровия ее лечат, что ли?» — и согласился:

— Умом тронуться недолго. Тебя как зовут?

— Райна.

— А меня — Даллак. Если хочешь... и если можешь, иди сюда. Почистим фонтан. Нельзя так с водой. Рассердится, уйдет из сада — вон, уже лужа какая в проулке, ключ пути ищет. Потом никакими заклинаниями не вернете, вода у нас своевольная. А тебе размяться не помешает. Небось, не делаешь ничего? Убирать-готовить не надо?

— Я книжки читаю, — сообщила Райна.

Пришлось подавить вырвавшийся смешок: «Еще обидится. Книжки... тоже мне — дело».

Сам Даллак сложением букв в слова тяготился, и всячески старался избежать чтения, или, того хуже, писанины. Наставники давно оставили надежду вбить знания в его бестолковую рыжую голову. Вздыхали, слушая невнятное мычание на уроках, и отправляли бездельника на кухню, или хозяйственный двор. Даллак охотно хватался за колку дров, выносил мешки с мусором, таскал глину и замешивал кирпичи для пристроек — лишь бы не сидеть над книгами. Силой и ростом Лль-Ильм его не обидел. Уже сейчас, в шаге от права называться мужчиной, он был на пару ладоней выше школяров и большинства наставников. А тяжелая работа сделала его крепким и выносливым, как вьючного буйвола.

Райна мялась — заступала в проем, подбирала юбку, снова возвращалась под защиту голема, и, наконец, озвучила свои опасения:

— Если чистить фонтан... ты же одной рукой не сможешь. Лиса выпустишь. А он...

После знакомства с големом у Даллака исчезло желание смеяться над чужими страхами. Только обида грызла: лис-то — не каменная тварь. Не кинется, вреда не причинит. Чего его бояться?

— Иди, я вас познакомлю. Если долго собираться будешь, он исчезнет. Я же его на занятиях вызвал. Нам не отборные кристаллы, обломки дают. Для тренировок и такие годятся.

— А как его зовут? — Райна приближалась осторожно, видно было, что в любой миг готова сбежать.

— Пока никак. Мне еще не назначили день испытания. Когда выйду на Пустошь, тогда нареку.

Тонкая ладонь потянулась к лисьему носу. Защитник повел себя как вышколенный взрослый зверь — вежливо понюхал пальцы Райны, унизанные кольцами, наклонил голову, позволяя притронуться к уху.

— Мягкий!

— Он же молодой. Ни улицы, ни Пустоши не знает. Мы сегодня первый раз гуляем, — признался Даллак. — Ну, что? Не боишься? Можно его отпускать?

Дождавшись кивка, он разжал пальцы, поднялся с травы. Размял затекшие ноги, закатал рукава потрепанной холщовой рубахи, и, стараясь держать голема в поле зрения, — каменное чудовище действительно не выходило за калитку — начал выгребать мусор и водоросли из небольшой чаши фонтана. Райна не помогала, но и не мешала. Кружила по траве, стараясь не влипнуть в ежевичный куст, но сохранить безопасное расстояние между собой и защитником. Даллак отметил, что ловкостью новая знакомая не отличается — как ни обходит колючие ветви, все равно на платье из дорогой ткани остаются зацепки.

«Если б мне такую дорогую одежду справили, а я ее порвал... да отец бы убил!»

Райна, похоже, даже не подозревала, что за порванные вещи можно получить трепку. От нее веяло уверенным богатством — как-то сразу чувствовалось, что тощей выросла не потому, что плохо кормили. Скорее, перебирала куски, отпихивая невкусное. Даллак рассмотрел массивный браслет — пустынное серебро и янтарная руна от сглаза — и подумал, что за такой оберег можно купить родительский домишко вместе со всем нажитым добром, да еще и на буйвола с повозкой останется.

«Трясется за нее родня. Обереги, врачеватели... да видно, всё не впрок».

Светловолосая и темноглазая Райна была какой-то выцветшей. Словно болезнь или порча сожрали ее силы, краски и умение радоваться жизни, оставив только тоску и страх. Язык чесался спросить, от чего же такого страшного лечат, что ее — малозимку без магии — решились везти через Пустошь к врачевателям Акваллы. Даллак одернул себя — негоже о таком заговаривать с незнакомкой. Но работать в молчании было скучно, и он стал задавать другие вопросы: все-таки, с настоящей скальницей познакомился. И пусть говорит, что не скальница, все равно таким словам веры нет. Голем рядом есть? Есть. Сама приехала из Рока. Откуда же еще ей приехать?

Райна отвечала сбивчиво, однако от рассказов захватывало дух. Вот ведь повезло — летела из Рока в Предел на дирижабле, оттуда в Акваллу на драконе. Видела Пустошь. Хоть и с высоты, но видела!

— А мне выход разрешат только осенью. И то... — Даллак скривился, не собираясь объяснять, что гулять по Пустоши по своему желанию он, скорее всего, не сможет никогда.

Сейо подсчитывал каждый кристалл, потраченный на обучение. То же самое будет и с выходами. Сразу отработать долг не удастся — Пустошь редко балует новичков. Значит, нарастут проценты, и Даллак начнет выполнять задания Гильдии. И никто не отправит его искать клады. Придется работать как всем должникам: выходить в Арку, садиться на дракона, долетать до указанного участка и собирать зрелые кристаллы. А потом сдавать их привратникам в пользу Гильдии и Храма-Каскада. И так — годы. Если, конечно, лис не учует клад рядом с делянкой.

— Там страшно, — сообщила ему Райна. — Все пропитано магией. Мы видели извержение вулкана. Только-только была равнина, и вдруг выросла гора. Открылся кратер, и потекла лава — я моргнула, а земля клокочет. Страшно. А вдруг дракон упадет?

— С чего бы ему падать?

— Мало ли?..

Даллак подумал, что не о том Райна беспокоится. Дракон-то седока всегда вынесет, а вот от дирижабля неразумного чего угодно можно ожидать. Сломается и рухнет.

Он ободрал остатки мха с волчьих зубов, вытащил у фонтана из глотки пук скользких водорослей. И, ополаскивая руки под хлынувшей струей воды, почувствовал знакомую ноющую боль в груди. Время защитника истекло.

— Он!..

— Рассеялся. Вернулся в Водопад.

Райна присела на корточки, пачкая платье, потрогала заиндевевшую траву:

— Жалко.

— Мне тоже.

Они обменялись понимающими взглядами. И в зеленых, и в темно-карих глазах промелькнула тоска. Сожаление об исчезнувшей сказке, живом воплощении легенды. Но это длилось недолго. Повседневность вступила в свои права. Райна поднялась и пробормотала:

— Я пойду. Если отец вернется, он рассердится. Он запретил мне выходить за калитку.

— Мне тоже надо домой, — Даллака ждали привычные заботы — уборка, готовка, вечерняя подработка в соседской лавке.

— Ты заходи еще, — помявшись, предложила Райна. — Если вдруг будешь мимо... или просто приходи. Поболтаем.

— Если получится, — уклончиво ответил Даллак.

Выбравшись из сада на дорогу, он подумал: случайная встреча — это одно. А вот заходить в гости... от такого приятельства мигом неприятности заработаешь. Хоть и повторяют в Храмах и на улицах, что Рок и Аквалла вот-вот подпишут мирный договор, но разговоры слышны уже полгода, а перемирия все нет. И будет ли?

Скальники воевали с идущими-по-следу уже пару сотен лет. И те, и другие, выходили на ничейную Пустошь сквозь Двери. Только жителям Акваллы проход открывала Арка Водопада, а Року — Арка Скал. Бились, конечно же, из-за кристаллов. Может, скальники тоже прогневали своих богов, и те обрекли их на сбор каменных ветвей, без которых нельзя управлять твердью. А может, нет. Известно было только, что без кристалла враг не мог сотворить голема, так же, как идущий-по-следу — призвать защитника.

Соперники упрямо делили огромную, изменчивую Пустошь, не позволявшую возвести на себе засеки и рубежи. Границы существовали только в воображении, и схватки вспыхивали то возле рощ кристаллов, то в чистом поле, где семеро одного не пропустят и добычу отберут.

Все изменилось лет десять назад, когда на Пустоши появилась третья сила. Открылись старые, запечатанные Двери. На каменных площадках, в низких чашах, хранивших следы копоти, вспыхнули костры. И оттуда вышли саламандры. Казалось бы — идущие-по-следу, черпавшие силу в воде, должны были успешно противостоять огню. Но нет... защитники таяли, когда к ним прикасалось чужое пламя, и не могли добраться до саламандры. Стихийные маги, даже объединившись, были не в силах вызвать бурю, способную потушить пожар. Жизни следопытов спасали драконы — они выносили охотников и сборщиков из огня. Если успевали.

Скальники защищались более успешно. Огонь не причинял вреда големам, а каменные ловушки уничтожали попавшихся в них саламандр. Капканы и стены из скал охраняли участки, на которых чаще всего появлялись рощи кристаллов — и, конечно же, идущим-по-следу туда хода не было.

Главы семи племен и храмовники Акваллы предлагали союз, который был выгоден им, но не особенно-то нужен скальникам. Те справлялись. Справлялись на земле. Однако по-прежнему отставали от идущих-по-следу в воздухе — десяток их дирижаблей не шел ни в какое сравнение с армией выдрессированных драконов. Аквалла предложила платить драконами — Совет Следопытов был готов отменить вето на продажу. Но... пока переговоры не приносили успеха. Рощи-то в воздухе не росли.

Как будущий сборщик, Даллак всей душой радел за подписание договора. Сгореть заживо ему не хотелось. Лучше уж работать под охраной големов. Однако это не значило, что он был готов подружиться с первой же встретившейся скальницей. Он помнил рассказы отца о стычках в Пустоши, ежедневно здоровался с соседом, которому оторвало руку Клыками Скал.

«Ох, и ввалили бы они мне, если бы узнали, что я с Райной подружился!»

Даллак невольно поежился и ускорил шаг — теперь ему хотелось оказаться подальше от богатого района и сада с големом.

Он забыл о Райне на следующий день. Своих забот хватало: отца укусил дикий дракон — на Торге перегоняли молодняк из загона в загон, оплетка порвалась. Хозяин прибавил к паре монет слабенькое зелье исцеления, которое рану только поверху стянуло. Плечо воспалилось, компрессы из подорожника не помогали, зелья стоили дорого, а на подработку отец выйти не мог — замкнутый круг. На третий вечер, когда закончились и деньги, и еда, Даллак пошел на поклон к матери. Не любил заходить в Храм-Каскад, даже с черного хода — чувствовал, что не в свою тарелку заглядывает — но пришлось. Домой вернулся с готовой снедью и зельями и получил скандал от отца. Тот встать не мог, от жара загибался, но подачки от бывшей жены принимать не желал. Даллак терпеливо дождался, пока отец выкричится и задремлет, несколько раз смочил ему губы сильным зельем и оставил флакон на столе. Он постелил себе на полу в кухне, возле холодной печки, и долго вертелся, не мог уснуть. На улице чуть-чуть посвежело, а в комнатах стояла обычная августовская духота — такая плотная, что ножом можно резать.

Утром Даллак отправился в сейо с гудящей головой, в скверном настроении, и это немедленно аукнулось. Обычно он пропускал мимо ушей и насмешки над бедной одеждой, и язвительные подколки, и даже презрительное, клеймящее словосочетание «сын вора». Потому что многое из сказанного было правдой. Он вырастал из одежды, как весенняя трава, и постоянно портил то штаны, то рубахи — рвал, пачкал. Не умел беречь. Еще не умел отвечать на шутки, и частенько воспринимал всерьез безобидные замечания. И — да, он был сыном вора. Отца выгнали из Гильдии именно за то, что он пытался утаить часть трехдневной добычи. Богатого сбора кристаллов. Нельзя сказать, что это было диковинное или особо тяжкое преступление — ветку-другую старался припрятать в пояс едва ли не каждый сборщик. Но отец выбрал кусок не по зубам, да еще подвернулся судье под горячую руку: вместо штрафа загремел в тюрьму, навсегда испортив жизнь и себе, и сыну.

«Сын вора. Голоштанник. Отрепье».

Пий издевался над Даллаком не первый год. До урока, на котором они впервые вызвали защитников, внимания не обращал. А как увидел белого лиса, аж взбесился. Как же, у него, сына вождя Огневок, обычный бурый лис. А у какого-то голодранца... Пий впервые столкнулся с проблемой, не решаемой деньгами или влиянием отца. И стал преследовать Даллака со всем нерастраченным пылом юности. Уладить дело миром никак не получалось.

Вот и сегодня они сцепились, как два мартовских кота. Пий шипел и шипел оскорбления — из-за спины — и Даллак не выдержал. Развернулся, и врезал ему кулаком в нос. И тут же, на огороженной площадке, погрызлись их защитники. Наставник решил дело привычным способом: Даллака выгнал вон, а Пия отправил в Палаты Исцеления.

На улицу Даллак опять выкатился вместе с лисом. Тот еще не отошел от драки, рычал, пушил хвост. Нерастраченная ярость схватки требовала выхода. Они быстро зашагали по улице, оставляя за спиной сейо, и стараясь не задевать прохожих. Вроде шли, куда глаза глядят, а опомнился Даллак почему-то возле знакомого заброшенного сада. В районе богатых особняков.

Лис тут же углубился в заросли. Добежал до фонтана, тявкнул и исчез в густых кустах смородины. Даллак последовал за ним, стараясь не ломать ветки. За смородиной, переплетавшейся с нижними ветвями плодовых деревьев, обнаружился еще один сюрприз — почти скрытая виноградом мраморная беседка. Плети обвивали камень, пряча грязь и выщерблины, заметные на свободных участках.

— Ух! — восхищенно сказал Даллак и протоптал себе ход внутрь. Осмотрел стол и лавки, перепачканные сизыми и бурыми потеками, горы мусора на полу, и понял, что виноград тут не срезают уже лет пять. Если не дольше.

«Наверное, вкусный...»

Нижние гроздья были зеленоватыми. Солнце не проникало через разросшиеся деревья и кусты. Даллак задрал голову, осмотрел беседку, приметил сизо-розовые ягоды и решительно полез на перила. В просвете между деревьями открылся вид на дом, Даллак разглядел балкон и сидевшую в плетеном кресле Райну. Тощая скальница читала книжку. Свист заставил ее подскочить, оглядеться по сторонам.

— Я здесь! — негромко крикнул Даллак и махнул рукой.

Райна тут же бросила книжку, замахала в ответ. Исчезла в доме — видимо, побежала в сад. Даллак сорвал приглянувшуюся гроздь, слез с перил, присел на мраморные ступеньки и задумался. Не мог понять, с какой стати ноги принесли его именно сюда. И почему он окликнул Райну. Даже если забыть о том, что она скальница, остальное-то никуда не денется. Богачка, наверняка просватана за ровню. Явится кто-то из родственников, решит, что Даллак к ней клинья подбивает, сразу стражу свистнет, а те потащат перед судьей оправдываться. Зачем это ему?

Додуматься до чего-то определенного Даллак не успел. Райна раздвинула ветки кустов и вскрикнула — едва не наступила на защитника, отскочила. Белый лис взвизгнул, шарахнулся в другую сторону. Обиделся.

— Может, привяжем его пока? — спросила Райна.

— Зачем издеваться? Пусть побегает. Ему чуть-чуть осталось. Я чувствую. Ничего он тебе не сделает, успокойся. Почему ты его так боишься?

— Просто боюсь, — уклончиво ответила та.

Даллак укоризненно покачал головой, подобрал с земли палку и начал выгребать слежавшиеся листья из беседки — чуточку утихшая злость подталкивала к действиям. Лис, увидев импровизированные грабли, оживился. Нашел себе небольшую ветку, принес Райне. Та играть не желала — прятала руки, отступала, но хотя бы не орала в голос.

Под деревьями было душно, и Даллак, воевавший с мусором, мгновенно взмок. Он скинул рубаху, повесил ее на куст, потянулся и завел разговор — а то скучно же:

— Ты опять дома одна?

— Да. Отец в Совет уехал.

— В какой Совет? — уточнил Даллак.

— Следопытов. У них там эти... разногласия.

— Ну, надо думать! А почему с тобой кормилица ехала? Мать... — тут Даллак сообразил, что с матерью может быть что угодно: болеет, если такая же хилая, или, ни дай Лль-Ильм, померла, а он со своими вопросами.

— Мама не захотела сюда ехать. Она и чтоб меня везли, не хотела. Но папа сказал — надо использовать шанс.

— От чего тебя лечат? — не выдержал Даллак.

— У меня магия заперта, — тускнея на глазах, ответила Райна. — Я ничего не могу.

— Беда...

— Да.

Лис негромко тявкнул — пожалел. Подхватил ветку, подошел ближе, запнулся и рассеялся, вызвав два слившихся вздоха. Райна наклонилась, рассмотрела покрытую изморозью траву. И неожиданно предложила:

— Вызови другого. Я тебе кристалл дам.

— Кристалл? — Даллак вытаращился на Райну, не зная, что ответить. — А-а-а... э-э-э... а что ты за него хочешь?

— Ничего, — пожала плечами та. — Просто вызови еще одного лиса. Или это придет тот же самый? Я не понимаю.

Даллак тоже ничего не понимал. Может, у Райны не только магия, а еще и мозги заперты? Предложить кристалл практически незнакомцу? Отдать кристалл для того, чтобы лис по саду побегал? Точно, сумасшедшая! Нормальная кристаллами разбрасываться не станет.

— Я тебе сырой кристалл принесу, — неправильно расценила его сомнения Райна. — У отца сырые есть. Заговоришь на себя и вызовешь. Нести?

— Неси, — согласился Даллак.

Он еще никогда не работал с целым кристаллом. Руки так и чесались попробовать.

Заговаривать кристаллы Даллак умел хорошо. Обломки игольчатых веток, которые им выдавали в Храме, грелись под ладонью от несложного заклинания, впитывали магию и присылали защитника именно для него. Выходя на Пустошь, сборщики обычно клали в пояс пяток заговоренных кристаллов и — если была возможность — несли с собой пару сырых. Устав Гильдии, да и простая порядочность, обязывали выручить попавшего в неприятности товарища. Правда, в последние годы, когда добыча кристаллов сократилась, а налог вырос едва не вдвое, и об уставе, и о порядочности стали забывать.

Предложение Райны звучало слишком щедро, и, при должной подозрительности, его можно было принять за ловушку — а ну как потребует потом вернуть долг втройне? Подумав об этом, Даллак занервничал, и решил отказаться. Но когда увидел на ладони запыхавшейся Райны заманчиво мерцающую каменную веточку, не выдержал и забрал кристалл.

От заклинания кристалл изменил цвет — из сизого стал прозрачным, как капля Водопада Жизни. Райна что-то сдавленно пискнула и осторожно притронулась к ветке.

— Я тоже заговаривать могу, — сообщила она. — Только мне потом плохо становится. А сотворить голема не получается. Но три кристалла ношу с собой всегда. Родители велели.

Заговоренные кристаллы Райны — она достала их из маленького кошеля на поясе — оказались черными. Даллак полюбовался на причудливо выглядящие ветви — надо же, совсем не такие! Спохватился, призвал защитника. И присвистнул от восхищения — его лис полного кристалла не уступал защитникам наставников. Сила и энергия били через край. За таким не набегаешься, только на драконе и догонять. Но придурковатость, конечно, никуда не делась: первым делом ухватил ветку, и давай к Райне приставать.

— Это тот же или не тот? — отступив в беседку, спросила она. — Он вроде выше... и зубы... ого, какие у него зубы!

— Тот же. И не тот, — Даллак нахмурился, вспоминая уроки в сейо. — Они — как вода. Они всегда одинаковые: ты можешь вызвать только того, кого сумел воплотить и вырастить. И всегда разные — вода бывает и чистой, и мутной. Они знают хозяина, подвластны его воле, помнят прежние победы и поражения, и скучают и чахнут, если их надолго оставляют в Водопаде Жизни. А у вас как?

— Мы можем приказывать родовым скалам. Камень порождает тело голема, но ведет его воля заклинателя.

— Големы у вас... — Даллак поискал подходящее приличное слово. — Внушительные. Да не прячь ты руки! Возьми ветку, кинь подальше. Он от тебя просто так не отвяжется. А я хочу оставшийся мусор выгрести. Поиграйте пока, а?

Райна взяла ветку с большой неохотой. Долго дичилась, рассмеялась только когда защитник перекувыркнулся, погнавшись за веткой и хвостом одновременно. После этого они с лисом все-таки убрались в сторону от беседки и принялись бодро шуршать в кустах. Даллак удвоил усилия — не до вечера же тут возиться — и в беседке довольно быстро воцарился порядок. Скамьи и стол познакомились с веником из листьев, затягивающие беседку плети поредели — так, чтобы давать обзор, пропускать свет, но и оставить тень, столь необходимую летом. Закончив уборку, Даллак жадно напился, умылся и с тоской вспомнил о миске каши, которую не успел съесть в школе.

— О! Ты все убрал? — Райна с лисом пробежались по беседке. — Ух, ты! Уютно! Ты молодец. Но тут будет жестко сидеть. Принести подушки?

— Неси, — согласился Даллак. — Я пока персиков нарву. Плохо, что у вас в саду мясо на деревьях не растет. Я бы сейчас целого ягненка слопал, честное слово!

— Ты хочешь есть? Я могу и еду принести.

— А тебя не заругают?

— За что? — удивилась Райна и пошла к лазу в ограде. — Посиди, я сейчас гляну, что на кухне можно взять.

«И правда, за что? — подумал Даллак. — Если она кристалл спокойно из дома вынесла, то куски хлеба у них уж точно не считают».

Райна вернулась довольно быстро. Пробралась через кусты с нагруженным подносом, чуть не наступила на обрадованного лиса, села на лавку:

— Подушки позже принесу. Посижу минутку. Так... это тебе. А это кусок курицы для лиса.

— Ему не надо, — подвигая к себе тарелку, объяснил Даллак. — Они не едят ничего, только пьют иногда. Это же вода, воду не кормят.

— А! Как и големов?

Ни ответить, ни попробовать угощение Даллак не успел. Кусты, изрядно потоптанные Райной и лисом, смял голем. Каменная махина, снесшая с петель калитку и расширившая проем в заборе, двигалась на удивление стремительно, даром, что от поступи сотрясались земля и беседка. Даллак почувствовал, как на него и на лиса накатывает волна чужой силы, и не заорал только потому, что у него перехватило горло.

Хатол почувствовал чужое присутствие, едва переступив порог дома. Где-то рядом отирался призванный зверь, защитник. Всколыхнулись, заставили екнуть сердце старые страхи, растревоженные скандалами перед отъездом и подогреваемые ежедневной нервозностью.

— Райна! — позвал он. Не услышал ответа, повысил голос: — Райна! Ты где, Райна?

Он взбежал по ступеням лестницы, распахнул двери — одну, вторую. Пустое плетеное кресло на балконе, книга на столике. Хатол заметил открытую калитку и окаменел, оживляя голема-охранника, отдавая частицу своей души, чтобы видеть происходящее его глазами.

Базальтовое тело расширило бесполезный проем калитки, шагнуло в заброшенную часть сада. Дочь сидела в оплетенной виноградом мраморной беседке, с кем-то разговаривала. Ее и собеседника разделял заставленный тарелками поднос. Хатол сообразил — еду могли принести только из дома, а это значило, что Райна проявила радушие и признала собеседника гостем. Он попытался остановиться, с трудом, но все-таки замедлил движение ноги, которая должна была растоптать защитника. Белый лис — «о, какая редкость!» — шарахнулся, спрятался в беседку, прижался к колену Райны. Дочь вскрикнула, вытащила из поясной сумочки кристалл, сжала его в кулачке и подняла голема, закрывшего вход в мраморное убежище. Мелкого, хрупкого, рассыпавшегося на осколки после первого же движения.

Хатол заорал от радости — «смилостивился Гебл всемогущий!» — и отступил назад. Райна побледнела до синевы, сползла на пол, ударившись затылком о мраморные перила. Белый лис взвыл, ткнулся носом ей в лицо. Гость вскочил со скамьи. Хатол не стал выяснять, благие ли намерения у парочки — оттолкнул лиса каменной ладонью, бережно взял дочь на руки. На всякий случай заключил незнакомца в ловушку из каменных клыков — «посидит до разбирательства, ничего с ним не сделается» — и понес Райну в дом, лихорадочно вспоминая, где стоит клетка с крылатой ящеркой, которую надо отправить к врачевателю.

Не прошло и получаса, как в особняке и вокруг него закипела бурная деятельность. Вокруг Райны хлопотали два врачевателя, да не просто так, а под надзором Дочери Мариты — суровой травницы в алом платке, знаке вечной скорби по пролитой крови. В резной хрустальной чаше кипело зелье, приготовленное на воде из родника Лль-Ильма, сердца здешнего Храма-Каскада. Дочь очнулась буквально на минуту, сказала пару слов и снова впала в беспамятство. Врачеватели заверяли Хатола, что это уже не обморок, а целительный сон после непривычной траты магических сил.

— Все будет хорошо, мастер камня, — веско проговорила утратившая земное имя Дочь Мариты. — Не беспокойтесь, займитесь делами.

Хатол внял совету и спустился в огромную гостиную на первом этаже, где его терпеливо ожидали выборный от Гильдии Следопытов, глава городской стражи и служитель Храма-Каскада отец Ултан — следопыт-священник, один из цепных псов Лль-Ильма, выслеживающих преступников на Пустоши. Ултана Хатол прекрасно знал — именно он двенадцать лет назад нашел Райну в пещерном городе неподалеку от столицы. Вероятно, высшее духовенство считало, что Хатолу будет труднее отказать спасителю дочери — хотя бы в мелочах. Пока это не проявлялось ни в каких каверзах, но заставляло держать ухо востро.

— Вы будете подавать жалобу на вторжение в жилище? — деловито спросил главный стражник. — Насколько я понимаю, преступник задержан?

— Да, — Хатол только сейчас вспомнил о клыках, пленивших незнакомца. — То есть, нет. Обойдемся без жалобы. Я сейчас отменю заклинание. Вероятно, Райна сама пригласила его на неогороженную территорию. Они разговаривали.

Не докладывать же собравшимся, что Райна открыла глаза, спросила:

— Его не растоптали? Он такой смешной. Белый.

Слова явно относились к лису — его хозяина Хатол толком не разглядел, но сомневался, что дочь одарила незнакомого вызывающего эпитетами «смешной» и «белый». Белый лис — и, разумеется, его хозяин — сумели разрушить стену, которая не поддавалась усилиям лучших врачевателей Акваллы. За это кристаллами платить надо, а не жалобу подавать.

Ултан уловил заминку, может быть, даже связал факты — как лицо более осведомленное — и начал выпихивать стражника и выборного на выход. Мол, раз судом дело не пахнет, нечего здесь и рассиживаться, заклинание сейчас снимут, разговоры можно закончить на улице.

Хатол поднялся на второй этаж, откуда была видна стиснутая клыками беседка, дождался, пока гильдейско-храмовая процессия дойдет до заброшенного сада, и вернул камень в недра земли. Он прищурился, чтобы разглядеть и запомнить хозяина белого лиса. Силуэт показался знакомым. Волосы рыжие или закатное солнце золотит? Темно-рыжие. Лис не в масть.

Хатол вернулся в спальню Райны, не сомневаясь, что Ултан выяснит всю подноготную гостя — и кто такой, и где живет, и как найти в случае надобности. Задернутые шторы изгнали из комнаты закатное солнце. Райна спала, свернувшись клубочком. У изголовья кровати мягко светилась ледяная роза в высокой хрустальной вазе.

«Вот теперь все будет хорошо, — понял Хатол. — Беды закончились».

Дочь Мариты предупредила:

— Роза растает утром. Не трогайте, не раздергивайте шторы — она не любит звездный свет. Воду из вазы вылейте на землю. Лль-Ильм сделал для вас все, что мог. Прощайте, мастер камня.

Она приняла его поклон и удалилась, алея платком. Один из врачевателей засобирался, второй остался до утра. Хатол велел прислуге подать врачевателю ужин и отправляться по домам. Себе он наметил два нехитрых дела: осмотреть беседку, пока не совсем стемнело, и выпить бутылку белого вина. Обмыть победу.

Поднос и пустые тарелки, оставшиеся на мраморном столе, рассмешили. Отличительной чертой гостя Райны была прожорливость. У большинства бы в ловушке аппетит отшибло, а этот съел все до крошки и даже куриные кости старательно разгрыз. Молодец, не растерялся.

Хатол, посмеиваясь, подобрал несколько осколков первого голема Райны — завернуть в ткань, отвезти домой, чтобы облегчить дочери прохождение через Лабиринт. Из обломков первого голема получались самые верные проводники, указывавшие хозяевам легкий путь к Сердцу Базальта. Он вернулся в дом, бережно спрятал кусочки базальта, взял на кухне поднос с вином и легкой закуской, велел слугам забрать посуду из беседки и уселся на траву под яблоней — единственным деревом с зеленоватыми плодами, которые не пытались упасть на голову — и налил вино в бокал.

Настороженность, старую боль сменило усталое торжество. Он привез Райну в Акваллу, прорвавшись сквозь череду скандалов. Он рискнул, как не рисковал никогда в жизни — кинул на чашу весов здоровье дочери. И выиграл. Победил. Осталось расплатиться по счетам: подписать соглашение о взаимопомощи, подтвердить добрые намерения клана Базальта. Право подписывать или отвергнуть договор было даровано Хатолу его отцом, официальным главой клана — вопреки протесту Большого Совета

Свое право Хатол тоже бросил на весы. Ради его подписи к Райне приставили лучших врачевателей Акваллы, даже до Дочерей Мариты и ледяных роз дело дошло. Риск и расчет смешались в зелье удачи, откупорившее магию дочери. Отчего же сейчас усталости больше чем торжества?

Наверное, он слишком долго ждал. Ждал чуда, возможности исправить свою ошибку — ведь это он дюжину зим назад убедил Клановый Совет, что в Роке нет более достойной кандидатуры посла. Увез недовольную и сопротивляющуюся жену и ничего не понимающую шестизимку-дочь на Акваллу. И не уследил, не защитил.

Маленькую Райну похитили, выманив из дома. Взамен оставили послание с пожеланием, чтобы Хатол убирался обратно в Рок и не осквернял землю Акваллы каменной поступью.

Ултан нашел Райну за городом, в лабиринте пещер. Обеспамятевшую, покусанную озлобленным сумасшедшим волком. Похититель тоже был не в себе. Хатол не стал вникать, что послужило причиной безумия — распри ли были на Пустоши, обидели ли похитителя скальники... он позволил провести допрос, прослушал пару несвязных речей, а потом поднял голема и разорвал сумасшедшего на куски. Почти что собственными руками.

Похищение не спровоцировало войну. Хатол и его жена выслушали извинения главы Гильдии и храмовников, забрали дочь из Палат Исцеления и отбыли домой. Воины клана Базальта растерзали на Пустоши десяток вызывающих, а потом присмирели — Тимол одернул их приказом. Жизнь потекла своим чередом.

Зимы чередовались с летней жарой, в Аквалле давно позабыли неприятную историю, случившуюся с дочерью посла, зато в клане Базальта помнили ее, как в день скорбного известия. Райна росла чахлой и пугливой, мало ела, мучилась кошмарами. К шестнадцатой зиме стало ясно: ее пожирает запертая в теле магия. Лекари Рока ничего не смогли сделать, и на помощь были призваны врачеватели из Акваллы. Встреча была назначена в Пределе, куда Райну доставили на дирижабле. То, что дочь до одури боится защитников, выяснилось сразу же. Неподалеку от посадочной площадки бродил волк одного из встречающих. Увидев его, Райна забилась в истерическом припадке. Магию это не освободило, зато послужило причиной для очередной цепи скандалов — и жена, и отец целый год пеняли Хатолу на то, что он окончательно испортил дочери жизнь. Мрамор объявил о расторжении помолвки между Райной и младшим сыном главы клана и этим отрезал ей дорогу в Лабиринт с законным проводником. Остальные женихи занять освободившееся место не спешили — слишком много хлопот с ущербной богачкой, неизвестно, дадут ли ее мужу место на Совете Клана.

Райна боялась защитников. Боялась Пустоши. Хатол не мог понять — а Пустоши-то почему? Неужели победила материнская кровь и дочери не передалось ни капли его азарта? Он до сих пор локти грыз, не мог привыкнуть к жизни в скальном лабиринте с редкими выходами на Пустошь — если бы знал наперед, как судьба повернется, сбежал бы и не возвращался. Три лучших года, три — после принятия силы в Лабиринте и до женитьбы — он провел на Пустоши, подарившей ему головокружительные приключения. И жалел, что ему досталось так мало свободы.

«Райна бы и в Лабиринт не вошла, если бы этого не требовали традиции. Ничего не хочет. Замуж тоже не рвется, ни разу не обмолвилась, что ей кто-то из скальников симпатичен».

Хатол налил себе еще вина и перевел взгляд на звездное небо. Проплывающие тени — драконы, возвращающиеся в гильдейские загоны — напомнили ему о первой попытке подкупа. Следопыты Акваллы жаждали мира с кланом Базальта. Им требовалось одобрение договора, а Базальт — это четверть Рока. Они не сразу поняли, что от имени четверти с ними говорит Хатол. А когда поняли, приложили все усилия, чтобы вместо «нет» прозвучало «да».

Год назад — как раз, когда утихли скандалы после вывоза Райны в Предел — ему подарили дракона. Под льстивым предлогом: «Мастер, вы должны попробовать и решить, хочет ли ваш клан царить не только на тверди, но и в воздухе». Стрела поразила цель. Хатол не растерзал подарок каменными клыками. Рука не поднялась уничтожать разумное и неповинное в его бедах существо. Да и... кто из скальников хоть раз, да не мечтал о собственном драконе? И Хатола желание не обошло. Только запоздал подарок. Дракон был нужен задиристому скальнику по кличке Валун, удачливому сборщику кристаллов, кладоискателю, обладателю открытого счета во всех тавернах Предела, веселому гуляке и непременному участнику драк с идущими-по-следу. Остепенившийся мастер Хатол, наследник главы клана Базальта, заботливый отец искалеченной защитником дочери, смерил чешуйчатую тварь равнодушным взглядом.

Давнего любопытства хватило только на один вылет. Перед полетом какой-то подхалим из посольства Акваллы долго и нудно объяснял ему принцип «разумного своеволия». Даже обузданный магическим ошейником дракон не терял инстинкт самосохранения. Приказ не мог отправить его в бушующее пламя. Голем покорно шел в огонь, ящер — нет. Это было понятно, но скальнику, привыкшему полностью контролировать камень, своеволие живого существа все равно казалось недостатком.

Второй минус обнаружился у северной Арки Скал. Хатол давно уже не выходил в Пустошь общими путями. У клана имелись свои Арки. Однако самый большой лаз в подземельях Базальтовой Цитадели мог пропустить двух скальников, идущих плечом к плечу. Но никак не дракона. Да и не затащишь дракона в базальтовые лабиринты.

Его появление с ящером на поводу произвело такой переполох, что стало ясно — вылет и возвращение не пройдут незаметно. Даже если драконов будет много. Даже через несколько лет. И каждый наблюдатель сможет узнать, сколько разведчиков клана не вернулось домой, какую добычу принесли сборщики.

Третий, и самый главный минус обнаружился на Пустоши. Хатол забрался в седло, поднял ладонь, собираясь сотворить голема, и замер.

«Вызывающий вышел, осмотрелся — нет ничего интересного. Хвать лиса или волка за шкирку, и в седло. Пролетел, приземлился. На свежем участке зверя спустил и заросли прочесывает, к примеру. А нам как? Дракон голема не унесет. Каждый раз тратить кристалл? Невыгодно. Приказать, чтоб голем следом по земле бежал? А смысл? Бежит он медленно, дороги не разбирает. В первый же овраг свалится, и будет там барахтаться до скончания лет. Всё равно нового вызывать придется».

Все эти минусы насладившийся полетом Хатол честно доложил Клановому Совету. Добавил, что в драконий ошейник вплетена следящая бусина, одновременно гарантирующая, что к тебе придут на помощь, но и делающая всадника заметным для чужаков — можно отследить количество и направление вылетов, наверное, можно и куда-то приманить дракона против воли всадника. Доводы ьыои услышаны. Следопыты Акваллы, собиравшиеся купить мир в обмен на драконов, услышали от представителей клана очередное: «Нет».

Хатол залпом допил вино и задумался. По нынешнему договору разведчикам клана привезут пять десятков выдрессированных драконов. И поклянутся оказывать помощь всадникам-скальникам, попавшим в трудное положение. Еще несколько дней, и — если ничего не произойдет — соглашение о мире и охране будет подписано. Чем это может грозить?

Неведомые боги Межмирья, сотворившие Арки на Пустошь, позаботились о разделении сфер влияния. Идущие-по-следу царили в воздухе — первый дирижабль у скальников появился всего полсотни лет назад. Зато любые верховые и вьючные животные мира Акваллы падали замертво, оказавшись на Пустоши. Без всяких видимых причин. А лошади Рока проходили сквозь Арки и спокойно топтали чужую твердь — несли всадников, тащили повозки. Каждому был дарован свой путь, и, в общем-то, кристаллов хватало на всех. Хватало, пока не появились саламандры.

Огненные ящерицы, безжалостно и бесцельно выжигавшие всё, что попадалось им на глаза, представляли собой нешуточную угрозу. На оплавленной магическим огнем тверди не росли кристаллы — и не только кристаллы, иной раз и трава больше не росла. Пустошь — изменчивая, изворотливая, в считанные часы менявшая покров с хвойного леса на джунгли, не могла залечить следы ожогов. В лесах, на равнинах, зияли уродливые черные проплешины, в центре которых полыхали неугасимые кострища — Двери саламандр.

И скальники, и идущие-по-следу знали, что не первыми ступили на Пустошь. Леса таили в себе развалины старых храмов с разбитыми алтарями. На чужака, отважившегося потревожить храм, с фресок смотрели настороженные люди-птицы. Зачем и когда они выходили на эту землю? Собирали ли кристаллы, чтобы дольше и увереннее держаться в воздухе? Или просто охотились на стервятников, украшая перьями замысловатые головные уборы? Кто и по какой причине захлопнул их Двери? Ответов не было ни у кого.

Менее заметные следы оставили полузверцы — их выбеленные временем кости без клочка одежды находили в Песчаной Долине и Лабиринте в Северных горах. У неведомых охотников были мощные клыки и очень крупные кисти с когтями. А еще в Абанне — реке, делившей Пустошь пополам — изредка вылавливали рассыпающиеся скелеты водяников. И доставали из глубоких заводей обросшие тиной жемчужные ожерелья и замысловатые трезубцы.

«Водяников саламандры вытеснить не могли. Да и в храмах людей-птиц следов огня нет. Скорее всего, саламандры не имеют отношения и к исчезновению полузверцев. Более вероятно, что боги Межмирья позволяют нам гулять по другим землям не дольше какого-то определенного срока. А потом закрывают Двери, запирая в родных мирах. Может быть, наши вылеты в небо подтолкнут их разрушить Арки раньше назначенной даты... но я все равно поставлю подпись под договором, потому что ей куплено здоровье Райны».

Вино ударило в голову, вышибло мысли об ответственности перед мирами и кланом. Хатол понюхал сыр, отодвинул тарелку и растянулся на траве, сцепив ладони под затылком. Голем, заслонявший телом проем в ограде, слабо шевельнулся и замер. Сад укутало одеяло, сотканное из темноты и тишины. Небо Акваллы мерцало звездами, словно поддразнивало, беззвучно нашептывая: «Забыл о тайнах Пустоши? Променял на клановые междоусобицы?»

Хатол понимал, почему всколыхнулись давно забытые, заваленные ворохом забот воспоминания о Пустоши, артефактах, следах исчезнувших племен, находках и покупках в лавке купца Флоина в Пределе. Гость с белым лисом был похож на Кряжа — высоким ростом, крепким сложением, повадками. Только был значительно моложе. Схожесть выбила заслонку в памяти, и она сейчас подсовывала ему все подряд: знакомство у Коробейника, когда они с Кряжем не сцепились в схватке, а вынужденно мирно поговорили и разошлись, и следующая встреча в Пуще, когда Хатол удачно выменял два головных убора людей-птиц на разговорчивую гемму из Тростниковой долины. Для Хатола рассыпающиеся перья не имели никакой ценности, а Кряжу нужны были скреплявшие их ремешки — оказывается, если вплести их в сбрую дракона, тот не будет артачиться. Гемму Кряж счел украшением и собирался подарить жене, а Хатол услышал тонкий писк-голос и понял, что сердолик может послужить источником информации. Они не то чтобы сдружились, но начали вместе ходить по тропам Пущи. Обычно скальники не совались в лес, кишащий мелкими хищными зверьками — големы были слишком неповоротливы, чтобы с ними справиться. Лис Кряжа — кремовый, с пепельным ремнем вдоль хребта — разделывался с юркими жителями Пущи, не выказывая признаков усталости. Голем вступал в дело уже в Буреломе: прокладывал дорогу, разрывал паутину, растаптывал гигантских пауков. Как-то они взяли хорошую добычу — два набора заговоренных лат и вооружения. Вытряхнули кости, сдали латы антиквару и закатили гулянку на весь Предел, не обращая внимания на косые взгляды окружающих. Скальники дружно осуждали Хатола-Валуна за выбор чужака в напарники. Следопыты так же дружно ополчились на Кряжа, считая его поступки предательством. Скорей всего, через пару месяцев терпение окружающих лопнуло, и их или затоптали бы големами где-нибудь в глухом уголке или медведей натравили в окрестностях Предела. Не помог бы Хатолу титул «базальтового принца», не было у скальников сказки о дружбе принца и нищего. Тимол вовремя почуял неладное — донесли, как пить дать донесли — зазвал блудного сына домой под благовидным предлогом, и больше на Пустошь не выпустил. Женил, обременил всевозможными обязанностями.

Что о внезапном исчезновении напарника подумал Кряж — неизвестно. Может быть, пожалел — вместе шариться по всяким руинам удобно было, а, может, и не пожалел — на него-то следопыты тоже зубы скалили. Так и развела жизнь и Пустошь в разные стороны: без прощания, даже настоящих имен друг другу не называли. Кряж да Валун. Лис и голем. Хатол о своем положении в клане не рассказывал. Кряж тоже откровенностью не отличался. Хатол по паре оговорок понял, что у него есть жена и сын, но подробностей не выспрашивал — на Пустоши это зачем?

В дни поисков Райны — и после — Хатол искал взглядом среди идущих-по-следу знакомую фигуру. Не увидел. И подумал, что Кряж мог и сгинуть на Пустоши. Рисковый был. Лазил в Дождевые леса за сонными грибами, примеривался к Лабиринту в Северных горах. Сетовал на норму сборщика, мешавшую пуститься в приключения. Один раз обмолвился, что хотел бы иметь своего дракона, а не брать за плату у Гильдии.

Хатол плеснул в бокал еще немного вина — на один глоток — и отсалютовал звездному небу:

— Если ты жив, пусть тебе повезет.

Он не стал желать скал пухом или вечного покоя мертвецу. Грех хоронить, если точно не знаешь, что случилось.

Добравшись до кровати, он заснул как убитый. Провалился в черноту, как будто в Лабиринт на испытание вошел. Сон — душный, дурной — настиг его под утро. Он увидел каменный столб, объятый огнем. Дочерна обгоревший скелет, прикованный к столбу раскаленными цепями, шевельнулся, протянул Хатолу рдеющую шкатулку. Раздалось еле слышное сипение: «Поторопис-с-с-ь». Пальцы скользнули в кармашек пояса — за кристаллом, чтобы вызвать голема. Заговоренная ветвь зацепилась за кожу. Хатол дергал и дергал кристалл, не отрывая взгляда от шкатулки, пока его не разбудил стук в дверь.

Райна проснулась и хотела поговорить. Наскоро умывшийся Хатол вошел к ней в спальню, ожидая волны радости, вопроса, когда можно будет попробовать вызвать следующего голема. Вместо этого дочь, укрытая тонким покрывалом и утопавшая в горе подушек, спросила:

— Что с Даллаком? Он цел? Никто ничего не знает — ни слуги, ни целитель.

— Даллак — это?..

— Мой гость, — с вызовом ответила Райна. — Хозяин белого лиса. Что с ним? Твой голем остановился?

— Вчера тебя больше волновала судьба лиса.

— А сегодня — обоих.

— Вот как? — Хатол неприятно задело ненужное беспокойство и равнодушие к первому голему. — Могу сказать, что твой гость ушел из сада на своих ногах. Мой голем остановился.

— Ты говорил с Даллаком?

— Нет. Зачем? Я взял беседку в клыки, а когда убедился, что тебе не причинили вреда, снял заклинание. Твой гость ушел со стражниками и Ултаном.

— Ты отдал его стражникам?

— Нет. Я не подавал жалобу.

Хатол раздражался все сильнее. Ему не нравились обвинительные нотки в голосе дочери.

Райна приподнялась, почти села, попросила:

— Можешь отправить записку Ултану? Пусть придет, мне надо с ним поговорить.

— Хорошо, — не позволяя прорваться злости, ответил Хатол. — Сейчас напишу.

Ултан явился быстро, как будто на половине дороги со слугой встретился. Оставил волка за порогом, проявляя уважение к беде хозяев дома, спросил, чем может быть полезен. Хатол отвел его к Райне без упредительных наставлений. Что расскажет, то и расскажет. Единственное, что он себе позволил — остаться в спальне и послушать. Мало ли, какие фантазии у Райны могут возникнуть. Если дурные — надо пресечь.

На Ултана обрушился тот же самый град вопросов. На этот раз Райна получила ответы.

— Я познакомился с вашим гостем, мы вчера посидели в таверне, поужинали. Сначала вдвоем, потом к нам присоединился его отец. Даллак еще не нарек лиса, не принят в Гильдию, поэтому я счел нужным пообщаться с его семьей. Он прекрасно себя чувствует, — Ултан позволил себе легкую усмешку. — Происшествие не лишило его аппетита. И он, и Франг, чрезвычайно рады, что белый лис поспособствовал воплощению вашего голема, и передают вам пожелания скорейшего выздоровления.

«Молодец, — подумал Хатол. — Обо всем побеспокоился. Даже с родней Даллака поговорил, научил, как оценивать происшествие».

Он только сейчас понял, что, в общем-то, и Даллак мог на него жалобу подать. На неогороженном участке сада не было никаких предупреждающих меток. Заклинание Клыков всегда считалось боевым, и, при должном желании, Хатола можно было бы обвинить в нападении на случайного прохожего. С применением скальной магии, строго-настрого запрещенной в Аквалле.

— Я хочу его увидеть, — Райна повернула голову. — Папа, я могу пригласить Даллака в дом?

Пришлось изобразить улыбку, ответить:

— Конечно.

— Непременно передам ему ваше приглашение, — пообещал Ултан. — Завтра будет удобно?

— Можно и сегодня.

— Хорошо. Постараюсь увидеть его до обеда.

Они вышли из спальни Райны плечом к плечу. Не сговариваясь, дошли до гостиной, уселись.

— Вина? — спросил Хатол.

— Нет, спасибо. День обещает быть жарким, хочу сохранить свежую голову.

С Ултаном можно было обойтись без лишних расшаркиваний.

— Предпочитаю знать, кто переступает порог моего дома.

— Обычный недоучка, который второй год проваливает экзамен по управлению стихией, хотя имеет неплохие способности. Глуповат, не озлоблен, несмотря на трудную жизнь. Восемь лет назад, когда его отец вышел из тюрьмы, мать покрыла голову алым платком и ушла в Храм-Каскад. Дочери Мариты никогда не оплачивают детям обучение в сейо, отец перебивается случайными заработками на Драконьем Торге. Живут бедно, но в своем доме. Даллак учится в долг, будет отрабатывать годы в сейо годами работы на Гильдию.

— За что сидел отец?

— Франг пытался утаить дневной сбор кристаллов. Это было больше десяти лет назад, когда в Гильдии ввели обязательную отработку за найм дракона. Обычная история — работали впятером, впятером проносили кристаллы домой, потом один попался на сбыте и донес на остальных. По-моему, даже подбил их взять добычу побогаче, пообещав щедрого покупателя. Суд, дополнительный срок за сговор, изгнание из Гильдии. Отсидел пять лет, вышел. Ни в каких темных делишках не замешан.

— Почему изгнание? — удивился Хатол. — Зачем растрачиваться обученными следопытами?

— Франгу не повезло, — пожал плечами Ултан. — По новому закону в ряды Гильдии можно вернуться, внеся залог. В его случае — тройной размер утаенной добычи. Он сел до массового появления саламандр. А когда вышел, они уже два года как хозяйничали на Пустоши. Стоимость одного кристалла возросла в тысячу раз. Три стоуна кристаллов — огромное состояние. Выход на Пустошь для него закрыт.

Хатол кивнул, принимая объяснение. И подумал, что редко кому так не везет. Чтоб и сесть на пять лет, и кристаллы за это время подорожали, и жена навсегда ушла.

— Мне передавать приглашение? — уточнил Ултан.

— Да. Пусть этот Даллак приходит завтра. Мне не надо будет выезжать в Совет, прослежу, чтобы встреча не принесла Райне дополнительных потрясений.

Его вновь позвали в спальню Райны. Дочь, переставшая тревожиться о хозяине белого лиса, наконец-то захотела поговорить о сотворенном големе.

— Ты его видел? У меня правильно получилось?

Хатол рассыпался в немного преувеличенной похвале, сообщил, что собрал осколки, и даже не три, как положено по обычаю, а пять. На всякий случай. Разговор довольно быстро угас — Райна не строила планов, не рвался повторять попытку, не просилась домой, чтобы пройти Лабиринт. Хатол заметил вазу с талой водой от ледяной розы — конечно же, врачеватель к ней не прикоснулся, выливать должен близкий друг или родственник — и нашел причину удалиться.

Он вынес леденящую руки вазу в сад, наклонил, позволяя бедам и горестям впитаться на траву. Долго смотрел на колдовской иней, покрывший зелень. И подумал, что Лль-Ильм с Геблом способны на любые злые шутки. Вчера у кровати Райны могла стоять мать Даллака. И не ведать о запертом в беседке сыне.