Те, кто ведает. Книга Третья

Авдей втянул ноздрями слабый гнилостный запах. Обернулся к вожаку, тщетно силясь удержать расплывающееся лицо в поле зрения. Кривой глаз смотрел куда угодно, лишь бы не встречаться с пронзительным взглядом Варлама.

— Что скажешь? — прищурился старшой.

— В этих местах должен быть, — осмотрелся по сторонам Авдей. — Может, без памяти лежит? Потому и не пробиться к нему?

— Может, — мрачно кивнул Варлам, — а может, башку ему селяне снесли.

— С запада гнилью тянет, — снова принюхался Авдей. — Залег, верно, отоспаться неподалеку от убиенной девы.

— Нашел, где спать, — фыркнул Вавила. — Тут деревня Третьяка под самым боком.

— Пошли, — коротко мотнул головой Варлам. — Уже третий день от него нет вестей.

Бродяги углубились в лес, стараясь не отставать от своего следопыта. Авдей шел на знакомый запах, способный учуять его за несколько верст. Любой стервятник мог бы позавидовать его таланту находить падаль, даже ежели и присыпало ее уже слоем земли и прошлогодней прели.

Настороженные уши шевельнулись, прислушиваясь. Над вершинами пожелтевшего леса с громким карканьем кружила стая воронья. Они возбужденно ссорились, то спускаясь в гущу леса, то снова взлетая над кронами. Похоже, делили добычу.

— Туда, — коротко ткнул пальцем Авдей и прибавил шагу. Вороны — верный знак.

На поляне было пусто. Бродяги склонили головы и засуетились в поисках своего напарника или той, что привлекла внимание падальщиков. Внимательный глаз охотника видел следы борьбы и засохшей крови. Это было все, что удалось обнаружить. Тело исчезло.

Авдей еще раз принюхался и скосил кривой глаз в сторону, туда, где над деревом суетилась крикливая воронья стая. На мгновение все звуки стихли. На ветке покачивался он — тот, кого они так долго и безуспешно искали.

Авдей вздрогнул. Секунду он молча таращился в сторону висевшего в воздухе трупа, потом открыл рот и издал странный гортанный звук. Обернувшись, Варлам раздраженно присвистнул и двинулся в сторону того, что осталось от Тишило. Его взгляд был прикован к дорожному мешку, который валялся под деревом.

— Вот дурень-то, — презрительно глянул он на мертвеца. — Всегда знал, что нельзя было доверять ему такое дело. Слабый духом был человечишко.

— Может, селяне его подвесили? — с любопытством осмотрел почерневшее тело Вавила. Вороны, которых спугнули подошедшие слишком близко люди, недовольно каркали с высоты соседних деревьев.

— Стали бы они возиться, — хмыкнул Варлам, нетерпеливо дергая за тугую петлю на горловине мешка. Руки его мелко подрагивали, не в силах скрыть нетерпение.

Вавила присел рядом, наблюдая, как старшой сражается с неподатливыми узлами.

— Помочь, может? — поинтересовался он, не сводя с мешка жадного взгляда.

— Нож дай, — протянул руку Варлам. — Распорю

Через несколько секунд в мешке появилась широкая дыра, в которую нырнула грязная рука. Какое-то время Варлам шарил вслепую, а потом выругался и, подцепив за край, стал вытряхивать содержимое мешка прямо на присыпанную хвоей землю.

Нетерпеливые руки отбрасывали в сторону один предмет за другим: походный горшок, миска, деревянная ложка, рукоятка ножа, кремень с огнивом, мешочек с ячменем, вяленая рыба и пара заплесневелых лепешек. Нехитрые пожитки лежали одинокой кучкой, а в руках у бродяги остался тряпичный мешочек. Он шелестел, пересыпаясь чем-то мелким и сыпучим. Варлам прижал его к сломанному носу и с наслаждением вдохнул.

— Дай мне, — протянул к нему задрожавшую руку Вавила. Авдей стоял чуть в стороне, не решаясь нарушить старшинство. Его очередь всегда была последней.

— Подождешь, — пробормотал Варлам, пряча добычу в свой мешок. — Уходить надобно. Не ровен час, охотники нагрянут.

 — А с этим что? — кивнул Авдей на раскачивающееся в воздухе тело.

— Пускай дальше висит, — равнодушно пожал плечами вожак. — Нам с ним больше не по пути. Жаль токмо, что до конца охотничьего сезона не дотянул. Еще бы месячишко-другой. И ладно бы селяне его отловили, а то ведь сам, дурень, руки на себя наложил.

— Может, успеем перед снегами еще одну? — кивнул Вавила в сторону деревни. — Третьяк в поход ушел. Грех не пошалить, пока деревенские без охраны.

— На будущий год задел сделать? — засветилось понимание в желтоватых глазах Варлама.

— Ежели хорошенько пугнуть девку, то и до листопада можно успеть, — тронула губы напарника мерзкая улыбка.

Авдей сглотнул набежавшую слюну. Глаза его беспокойно задвигались, пытаясь угадать мысли вожака. Вавила уже сказал то, что копошилось в голове у каждого, но последнее слово за старшим.

— Кто будет охотником? — оглядел Варлам темные лица.

— Я, — сделал Вавила шаг вперед. — Давно уж моя очередь, а все мимо.

— Ладно, — коротко бросил Варлам. — Будь, по-твоему. Мысль дельная это. Хвалю.

— Мне бы снадобья, — негромко напомнил о себе Авдей. — В прошлый раз совсем крошки достались. Хозяин тела скоро очнется.

— Знаю, — хмуро глянул в его сторону Варлам. — Нам всем не мешает подкрепиться. Однако опасно здесь. Вглубь леса отойдем и там встанем на привал.

— Подкормить брюхо тоже не помешает, — похлопал себя Вавила по пустому животу.

— Рыбу и ячмень заберите, — кивнул он на кучку скудных припасов. — В моем мешке немного мясца есть. Однако надолго не хватит.

— Надо бы раздобыться, — заглянул ему в лицо кривоглазый Авдей. — В моем давно пусто.

— Это потому, что ты жрешь, пока другие спят, — огрызнулся Варлам. — Что за ненасытная утроба!

— Это не я, — робко улыбнулся Авдей и ткнул пальцем в свою грудь. — Это он.

— Сменить бы тебе тело, — задумчиво осмотрел его тщедушную фигурку Варлам, — да жалко. Уж больно знатный нюхач получился из этого бродяги.

Авдей промолчал. Опустившись на коленки, он суетливо шарил по земле, собирая все, что могло пригодиться в свой полупустой мешок.

Вавила ходил кругами вокруг мертвеца, с сомнением морща пшеничные брови. Потом сплюнул, засучил рукава и осторожно начал стаскивать с него сапоги. Мертвое тело не сопротивлялось, с тоскливым скрипом покачиваясь на ветке, уставшей от непривычной тяжести. Пустые глазницы слепо уставились в желтолистую осеннюю даль, туда, где на горизонте уже собирались первые тучи.

— Зачем ты снял с него сапоги? — нахмурился Варлам. — Разве не чуешь какой смрад идет?

— Хорошие сапоги, — принюхался к голенищу Вавила. — Чего добру зря пропадать.

— Ты провел слишком много ночей в Заповедном Лесу, — раздраженно буркнул Варлам. —  С каждым днем ты все больше похож на человека.

— А кто же я еще? — осклабился Вавила, укладывая сапоги в мешок.

— Смотри, не заиграйся, — сморщил нос Варлам, стараясь не вдыхать отвратительный запах. — И шевелись. Тревожно в воздухе.

— Я готов, — вскочил, затягивая петлю на своем мешке Авдей.

Бродяги растворились в лесной чаще, а осмелевшие падальщики снова поднялись над вершинами деревьев, хлопотливо кружа над соснами. Хотели, видно, убедиться, что лес снова принадлежит только им — и можно вернуться к трапезе.

Лишь когда на пути появились первые ели, оборванцы немного успокоились и, воровато оглядываясь, начали пробираться промеж угрюмых стволов. Туда, где не потревожит случайный охотник. Откладывать привал было уже нельзя.

Костер жгли тайно, пряча его в низине между камней. Пересохшие смолистые сучья разгорались ярким, почти бездымным пламенем.

Вскоре на огне забулькал горшок с похлебкой, и бродяги, притихнув, подползли ближе к вожаку, жадно поглядывая на мешочек, который тот бережно баюкал в мозолистых руках.

— Каждому по ложке, — протянул он руку, развязав мешочек с темными кристаллами. — Спать этой ночью не придется. Девку подальше увести надобно, да и самим не мешает схорониться.

— Мало осталось, — протянул свою ложку Авдей. — Что дальше делать будем?

— Вавила останется стеречь добычу, — почесал нос Варлам, — а мы с тобой до старой карги дойдем. Давно не виделись с ней. Небось, уже на год нам снадобья наварила.

— Может, у нее подарочек для нас припасен? — причмокнул губами Вавила. — Давно она нам должок не отдавала.

— Юных дев она уже давно себе оставляет, — завязал мешочек Варлам. — А нам порошки готовит. Разве плохо? Без ее помощи далеко не уйдешь.

Авдей блаженно кивнул в знак согласия. На языке одна за другой таяли темные крупинки, надежно заглушая просыпающееся человеческое сознание.

Вавила, закатив глаза, сидел, привалившись спиной к огромному, нагретому полуденным солнцем валуну. Белки его глаз пялились в пустоту — слепо, безжизненно. На какое-то время он стал абсолютно беззащитным.

Варлам презрительно глянул на свалившегося без чувств подельника. Слабак. На чуток больше ему в этот раз отсыпал, а он уже валяется как дохлая псина. А еще в охотники метит. Хотя не Тишило, конечно. Такой на себя петлю не накинет, нет. Ему дай только руки в крови ополоснуть.

Авдей, привычный к действию снадобья, сидел на корточках у костра, присматривая за поспевающей на огне похлебкой. Он что-то гнусаво напевал себе под нос и щедро подсыпал в горшок одному ему ведомые приправы. Хоть и тщедушен был телом, а поесть любил. В походной кухне знал толк — уж тут ему равных не было.

Вавила замычал что-то неразборчивое и приоткрыл мутные глаза. Потянулся к кувшину с водой, чтобы смочить пересохшие губы. Подтянул поближе непослушные ноги, с трудом сгибая колени. Пора было примерить сапоги.

— Так невтерпеж тебе, гляжу? — сердито зыркнул на него Варлам. — Неужто не обождешь минуту? Обед, поди, готов уже.

— А чего ждать-то? — пожал плечами Вавила, выуживая из мешка снятые с мертвеца сапоги. — Мои уж седмицу как худые.

— Так от этих духом гнилым за версту несет, — сморщился Варлам, проклиная слишком острый человеческий нюх.

— А ты ноздри зажми, как за хлебово сядешь, — дерзко оскалился бродяга. Варлама он не особо жаловал, хоть тот и был вожаком.

— Потерпишь, — сверкнули янтарные глаза. — Девку спугнешь, коли от тебя такой смрад. Убери, покуда уши не оборвал.

Вавила скривил недовольную морду, но уступил. Не время со старшим кусаться. Дело ждет.

Ели торопливо, обжигаясь едва успевшей остыть похлебкой. Ложки дружно скребли по дну мисок, выуживая кусочки кореньев и разбухшее ячменное зерно. Крошились и падали на землю сухарные крошки, которые тут же подбирали вездесущие муравьи.

Заглянув последний раз в опустевшую миску, Варлам вытряхнул мутные капли и сунул ее обратно в мешок. Авдей, не отрываясь, выскребал остатки гущи со дна горшка, с надеждой оглядываясь по сторонам и принюхиваясь. Вдруг, у кого остался кусок лежалого сухаря?

— Пора, — поднялся на ноги вожак, поглядывая на вечереющее небо. — Как до селения доберемся, так деревенские как раз на вечернюю дойку пойдут. Может, и повезет нам — отобьется одна из девиц.

С поляны уходили быстро, забыв затушить еще не до конца угасший костер. Изредка вспыхивали огненные искры, а в центре тлели жаркие угли, прикрытые толстым слоем пепла. Даже мешки свои не стали брать, рассчитывая воротиться до ночи.

Звонкие голоса плыли над рекой, отражаясь от стройных сосен многоголосым эхом. Заливистый девичий смех переливался, словно ручей по камням, и манил к себе крадущуюся по лесу троицу. Варлам шевельнул ушами и дал знак Вавиле, чтобы тот выдвигался вперед. Пусть осмотрится, что, да как.

На берегу, пользуясь последними теплыми деньками, стирали белье русоволосые девушки.

Внимательный глаз приметил одну, что была молчалива и сидела на гладком камне чуть поодаль от подружек. Ее корзина, доверху наполненная грязной одеждой, стояла нетронутой и одинокой.

Девушки частенько поглядывали в ее сторону, о чем-то шушукались, то и дело взрываясь резким насмешливым хохотом. А она все больше краснела, гордо отворачиваясь в сторону, чтобы не встретиться случайным взглядом с их колкими, недружелюбными глазами.

Придется подождать, покуда бывшие подружки не покинут каменистый берег. Не ждала их здесь, на реке. Специально выбрала вечернее время… А оно, видишь, как вышло.

Не знала бедняжка и другого? слишком глубоко погруженная в свои горести, не чуяла ее спина, прикованного к рубахе цепкого охотничьего взгляда.

— Куда ты ведешь меня, дядька? — обернулась она к идущему позади бродяге. Височные кольца негромко звякнули, сверкнув бронзовым отблеском. Васильковые глаза глядели сквозь Вавилу, как будто не желая признавать появления грязного, покрытого струпьями оборванца в своей доселе беззаботной жизни.

Ее тонкие, нежные черты еще не исказили судороги просыпающегося в глубине души страха, но тень беспокойства уже омрачила юное лицо.

— Далеко еще? — снова спросила она, оглядываясь к хранившему молчание спутнику.

— Тебя как звать-то? — нарушил тишину хриплый, каркающий голос.

— Улита, — пролепетала юница.

— Иди покуда вперед, Улита, — махнул рукой бродяга. — Козленок ваш, видно, со страху дальше в лес побежал.

— А почто думаешь, что это наш? — наморщила она свой лоб.

— Так ить рядом-то ни одной другой деревеньки нет, кроме вашей, — усмехнулся Вавила. — Я бы привел, так у меня веревки нет. Хорошо, что тебя повстречал.

— А ты не обманываешь меня, дядька? — с сомнением глянула она в бородатое лицо. Хоть и доверчива была по молодости лет, а все же неспокойно на сердце.

— Не веришь, так домой возвращайся, — небрежно сказал он. — Козленка пусть зверь дикий сожрет. Мне-то что. Я на восток пробираюсь. Родня у меня там. До снегопада надо успеть, а я тут с тобой вожусь.

Немного успокоенная длинной тирадой, девушка кивнула и, настороженно прислушиваясь к голосам леса, стала пробираться вперед.

***

Ратибор, недавно вернувшийся из селения жены, где гостил последний месяц лета, недовольно поморщился. Куда запропастилась эта девица? Попросил же помочь с ребенком.

Он размашистыми шагами поспешил к дому матери. По своему обыкновению, та перемывала косточки соседям со своей давней подружкой Гостятой. Из одного селения пришли в род Деяна Метелицы обе женщины. С тех самых пор и дружили.

— Матушка, — склонил он перед ней голову. — Я же просил Улиту помочь с ребенком. А ее все нет. Жена моя сильно расхворалась.

— Так ведь на реку она пошла, — кивнула в сторону ворот Дружана. — С подружками белье на камнях стирают.

— Разругались они между собой, — негромко сказала Гостята. — Вроде, как и не подружки более. Неждана намедни сказывала.

— А что такое? — удивленно поднялись тонкие брови.

— Да все женихи токмо на твою смотрят, а других стороной обходят, — усмехнулась Гостята. — Вот и всего делов-то.

— Вот оно что, — вздохнула Дружана. — Красота всегда вслед за собой зависть водит. Уж мне ли не знать.

— Поди-ка на реку, сынок, — обратилась к нему мать. — Да скажи, чтобы пошевеливалась. Уже битый час на берегу торчит, будто дел других в доме нет.

Ратибор недовольно поморщился, поглядывая на ползущее к горизонту солнце. Светлого времени оставалось не более двух часов. Хотел ведь с юнцами силки успеть поставить, а тут ходи, да девку бестолковую ищи.

Ратибор любил свою сестру, но уже не было сил сохранять покой в растрепанной душе. Этим летом валилась на его голову одна беда за другой: смерть друзей и болезнь жены. Еще и Третьяк, как в воду канул. Кто за деревней смотреть будет? Да и душегубец этот. Хорошо хоть сам себя порешил, а то до сих пор бы за ним по лесам гонялись.

Тяжелым грузом легла на него вина, что в такой ответственный час селяне остались один на один со своей бедой. Третьяк в отъезде, да и сам он уступил мольбам жены и уехал к ее родным, захватив своих ближних людей. Не подумал тогда, что уезжает, оставляя деревню на произвол судьбы.

Тихо на берегу. Не слышно девичьего смеха. Ратибор нахмурился. Ежели нет ее на реке, тогда где она? Чтобы девчата, да в тишине белье стирали?

Охваченный тяжелым предчувствием, он торопливо зашагал по тропинке, укрывшейся в зарослях ивняка. Ноги скользили на глинистом склоне, хранящем следы вчерашнего дождя. Отводя в сторону шепчущие о чем-то узколистые ветви, он сбежал на каменистый берег и осмотрелся. Пусто. Ничего, кроме корзины с грязным бельем, одиноко стоявшей у воды.

Больно толкнулось в груди внезапно затосковавшее сердце. По спине пробежал неприятный холодок. Ратибор, до боли стиснув зубы, шагнул к брошенной на берегу корзине. Ноги внезапно ослабели, отказываясь удерживать на весу мощное тело. Эта корзина принадлежала его матери. Он узнал ее по слегка обгоревшему боку, по темному пятну, которое в детстве обводил пальцем.

Беспомощно оглянувшись, Ратибор зачем-то подошел ближе к реке и заглянул в глубокие воды, неспешно текущие к северу. Ни единого отпечатка. Ни одной подсказки. Утонула? Напал кто? На берегу нет следов борьбы. Сама ушла? Ежели так, то куда? Как же хочется завыть.

В голове тотчас всплыли истории, которые рассказывала мать. О пропавших детях. О трупах юных девушек, найденных в оврагах и болотах по всей округе. Тех, кто не мог дать отпора душегубцу. Но ведь нет его более. В деревне говорили, что сам повесился. Не выдержал, видно, собственных злодейств.

Движимый неясным предчувствием, Ратибор пошел вдоль реки — туда, где каменистое дно сменялось песчаною отмелью. Здесь в жаркие летние дни плескались деревенские ребятишки.

Влажный песок хранил отпечатки ее ног. Изящная стежка девичьих шагов убегала туда, где спускались к реке первые стволы строевых сосен. А рядом, тяжелой поступью, шагал еще один человек — мужчина, если судить по широкой форме его стопы. Берег не скрывал своих тайн.

Ратибор бежал по песку, пригнув голову и не сводя взгляда от убегающих вдаль шагов. Спешил туда, в гущу соснового бора, где скрылась его сестра. И тот, другой, что шел чуть поодаль.

Добежав до кромки леса, он остановился, лихорадочно озираясь, словно гончая, потерявшая след. Лесная земля, укрытая толстым слоем сосновых иголок, была уже не столь щедра, как песчаный берег. Несколько последних отпечатков, и цепочка оборвалась…

Лихорадочные мысли галопом пронеслись в воспаленном от страха мозгу. Один он не справится. Надобно собрать всех, кто может держаться в седле, и прочесать лес. Они не могли уйти далеко.

***

Под тенистым пологом леса металась молодая сова, судорожно хлопая широкими серыми крыльями. Круглые глаза, наполовину прикрытые веками, такие зоркие в темноте, едва ли помогали при свете дня.

Отчего не сиделось ей в своем дупле? Видно, кто-то спугнул — вот и заметалась, бедная.

Резкий порыв ветра согнул кроны, срывая пожухлый лист с наполовину оголенных ветвей. В прогалину заглянуло солнце, заливая лес мягким вечерним светом. Косые лучи настигли сову, пробившись под полуопущенные веки. Ослепили. 

Рванувшись в сторону, птица ударилась о ствол старой осины и рухнула в шуршащую под ногами листву.

Невзор передал повод своего коня Ратко и, присев на корточки, осторожно поднял оглушенную птицу.

— Чего это с ней? — пробормотал он, зачем-то ощупывая теплое тельце.

— Может, спугнул кто? — с опаской огляделся Ратко. Шли они через владения извечного врага. Было о чем встревожиться душе. Хоть последние донесения и утверждали, что Третьяка еще нет в деревне, лишняя осторожность не помешает.

— Верно говоришь, — задумчиво кивнул Невзор. — Совы — ночные птицы. Просто так днем на крыло не встают. Не к добру это.

Ратко замер, тревожно прислушиваясь к шорохам вздыхающего на ветру осинника. Что-то было не так. Каждый волосок на теле шептал о приближающейся тьме. Развернуться бы, уйти в свои земли. Да как уйдешь, не повидавшись с Гостятой?

Пропал душегубец. Уже вторая седмица пошла, как притихли политые кровью леса. Изнывали люди от неизвестности. Тишина давила — глухая, до краев наполненная неясным предчувствием беды. Потому и решились доехать до деревни Третьяка, пока хозяин в отъезде. Узнать, что да как.

Чуткие уши слегка вздрогнули. В привычный лесной шум вклинился чуждый звук. Будто был в лесу кто-то? Или померещилось? Голос — высокий, девичий. Мужчины обменялись встревоженными взглядами. Убивец? Снова вышел на охоту?

— Нет тут козленка, — послышался звонкий голос. Уже совсем близко.

Гробовое молчание в ответ.

— Мне домой надобно, — умоляла девушка. — Матушка ждет.

В ее голосе уже явственно звучали первые нотки страха.

Тот, кто был рядом, смотрел на нее странным, неподвижным взглядом. Его губы не двигались, но желтоватые глаза сказали без слов: он не отпустит. Не для того завел ее так далеко в глушь, туда, где некому заступиться.

Улита замотала головой, отказываясь принять чудовищную правду. Как она могла быть такой наивной? Доверилась незнакомому бродяге. Зачем он затащил ее в лес? Что ему нужно?

Волна тошнотворного страха захлестнула душу и тело, заставляя цепенеть конечности. На миг девушка застыла. Бродяга улыбался. Если только этот жуткий оскал вообще можно было назвать улыбкой.

На смену страху пришло омерзение. Он был так отвратителен в своих лохмотьях, которые не скрывали покрытой струпьями кожи. Давно нечесаные волосы свалялись в колтуны и завшивели под коркой из болотной грязи. В клочьях седеющей бороды прятался ряд почерневших зубов.

И вонь… Словно его ноги гнили заживо.

Нет. Она не позволит ему прикоснуться к своему телу.

Отчаянно взвизгнув, Улита сорвалась с места испуганной ланью, и помчалась прочь, не разбирая дороги. Глаза не видели, куда бегут ее ноги.

Она успела пробежать всего несколько десятков шагов, когда перед ней неожиданно выросли две мужские фигуры, ведущие на поводу коней.

Девушка остолбенела. Мощные фигуры чужаков пугали, но в то же время дарили робкую надежду на спасение.

Невзор смотрел на побелевшее лицо пришелицы со смешанным чувством. Он узнал ее — Улиту из рода Деяна Метелицы, двоюродную сестру Третьяка.

Ратко тоже смотрел и видел перед собой нежное, перепуганное до смерти создание, которое необходимо защитить.

— Ты чего так перепугалась? — мягко спросил он. — Может, гонится за тобой кто?

Бледные губы шевельнулись, пытаясь сказать что-то, но из онемевшего горла не вырвалось ни звука.

— Как тебя зовут? — продолжил расспрашивать Ратко, любуясь тонкими чертами. — Из какой ты деревни?

Невзор откашлялся и негромко шепнул товарищу:

— Это сестра твоего врага.

Участливое выражение в глазах Ратко резко сменилось на напряженный взгляд, в котором не осталось и намека на былое дружелюбие.

Улита заметила эту перемену и попятилась назад.

— Не бойся, — поднял руку Ратко. — Я не обижаю женщин и детей, в отличие от твоего брата. Садись в седло. Мы проводим тебя до деревни.

Ее взгляд заметался по их лицам, не зная, что предпринять. Снова довериться? Их лица не выглядят злыми, но кажется, они не любят Ратибора.

— Что сделал вам мой брат? — слегка рассердившись, спросила она.

— Неужто неизвестны тебе прегрешения Третьяка? — нехотя разомкнул губы Невзор.

— Третьяка? — удивленно переспросила Улита.

— Разве не брат он тебе? — строго смотрели голубые глаза.

— Брат, но не ближний, — опустила она глаза. Ее мать не любила Третьяка и запретила ей считать своим братом. Только вот Ратибор все бегал за ним преданным псом, словно не замечая прегрешений.

Взгляд Ратко снова немного смягчился. Не хватало духу в его сердце сердиться на эту милую девочку, только недавно вышедшую из отрочиц.

— Не бойся нас, — сказал Ратко с легкой грустью в голосе. — Ты не в ответе за грехи Третьяка. Мы отвезем тебя до реки. Дальше добежишь сама. Да Гостяту нам кликни. Разговор у нас к ней есть, да вот токмо в деревню вашу хода нет.

***

Дрожащие руки едва удерживали поводья неторопливо бредущего коня. Ратибор рыскал по земле обезумевшим взглядом, но последние следы они приметили несколько верст назад, и с тех пор ничего не указывало на то, что здесь недавно проходили люди.

Может, неверной дорогой пошли? Он оглянулся назад, отметив неуверенность на молодых безусых лицах. Мальчишки еще совсем. Разве можно разделять такой отряд?

Сделав знак, Ратибор приостановил коня, прислушиваясь к неясному шуму впереди. Лошадиное ржание? Звук был едва различим. Скорее слабое эхо.

Гнедой нервно повел головой и запрядал ушами — верный знак, что он тоже услышал чужака.

Повинуясь взгляду вожака, молодежь рассыпалась по лесу, пряча коней за кустами пожелтевшей бузины и орешника.

Скоро в лесу снова воцарилась привычная тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и шелестом опадающих листьев.

Ратибор обхватил древко рогатины понадежнее и застыл в тревожном ожидании. С северной стороны прогалины приближались чужие.

Невзор услышал хриплое дыхание прежде, чем увидел враждебные серые глаза и рогатину в напряженных руках.

Ратибор — и один в лесу? Что-то не верится.

Опытным взором окинул молодого мужчину, а ноздри затрепетали в поисках его последышей. Ратибор — правая рука Третьяка, во всем подражает старшему брату и без сопровождения не ходит. Значит, спрятал своих за кустами орешника, не иначе.

Улита сидела в седле, неестественно выпрямив спину. Пальцы онемевшими крючками вцепились в гриву гнедого, заставляя того вздрагивать и прядать ушами.

Взгляд испуганно метался между братом и теми, кто протянул ей руку помощи. Неужто сейчас схлестнутся?

— Как посмели твои грязные лапы коснуться моей сестры? — прошипел Ратибор, едва разжимая зубы. — Хочешь вражды между нашими родами?

— Твои слова выскакивают изо рта, быстрее, чем в голову придет первая разумная мысль, — усмехнулся Невзор. — Какой резон нам ехать к твоему селению, кабы мы хотели умыкнуть девицу? Ответь себе на этот вопрос, прежде чем снова откроешь рот.

Ратко протянул руки и, аккуратно снимая хрупкую девушку с седла, на мгновение коснулся ее изящного тела, но тотчас же смущенно отстранился. Пришло время передать ее брату. Пусть все вышло не так, как они задумывали, всё же легче стало на сердце. Теперь она будет в безопасности.

— Мы нашли твою сестру в лесу, — глухо сказал Ратко. — Сам ее расспроси, как она оказалась, так далеко от дома.

— Ты сам-то чьих будешь? — с подозрением осмотрел Ратибор крепкую фигуру незнакомца. — Что-то не признаю тебя, видно, не из наших ты мест.

— Теперь уже ничьих, — с горечью ответил тот. — Токмо это к делу отношения не имеет. Забирай девушку и вези ее домой, а мы дальше поедем, куда ехали.

Ратибор спрыгнул с коня и молча принял руку трепещущей от страха сестры.

Улита спрятала заплаканное лицо у него на груди и всхлипнула.

Одна рука крепко прижимала к себе сестру, другая до боли сжимала повлажневшее древко рогатины. Глаза недоверчиво следили за чужаками, провожая каждое их движение настороженным взглядом.

Когда те повернули назад, подставив врагу беззащитную спину, Ратибор мягко отстранил Улиту и потянулся за луком, висевшим за спиной.

— Нет, — прошептала она, падая перед ним на колени. — Не смей. Они спасли меня, не бери греха на душу.

— О чём ты говоришь, сестра? — поднимая её, спросил он. — Это враги наши. Испугались мести Третьяка, вот и отдали тебя. Поняли, что не один я — люди мои в засаде притаились.

— Зачем им желать нам зла? — висла на нём Улита, сковывая движения. — Почему ты считаешь их врагами?

— Того, что вёз тебя на коне, не знаю, — вздохнул Ратибор, глядя вслед уходящим. — А другого Невзором кличут. Хоть и молод, да мудр не по годам, говорят. Потому и избрали головой. А род у него настолько могущественный, что даже Третьяку перечит. Оттого и нелады у нас.

— Третьяка нет в селении, а ты вождю чужого рода в спину стрелу пустить хочешь, — тихо сказала она. — Разумно ли? А ежели дойдёт это до его людей? А мы без защиты?

— Эх, сестричка, — с нежностью заглянул ей в лицо Ратибор. — Да тебе самой пора в старейшины. Мудрые слова сказала. Гнев мне разум затмил, вот и потянулась рука за стрелой. А ты разумница. Вся в мать.

***

Лошадь спотыкнулась, будто не желая больше нести седока, но удержалась на ногах и сделала еще несколько неуверенных шагов вперед.

Зоран глянул на сутулого Палку и неодобрительно покачал головой. Никудышный из него вышел наездник. Даже за клячей своей не может приглядеть. Совсем загнал лошаденку.

Шевельнув поводьями, он направил своего жеребца в голову конного отряда. Пора перемолвиться парой слов с вожаком. Предупредить по-дружески.

Третьяк ехал впереди поредевшей колонны. Его широкие плечи слегка горбились, словно устали нести на себе груз навалившихся всем скопом бед.

— Нужен привал, — коротко бросил Зоран, даже не пытаясь скрыть недовольства. — Совсем коней заморим. На прошлом перегоне уже двух потеряли. Ежели дальше так пойдет, домой пешими воротимся.

— Слишком большую свободу ты взял, как я погляжу, — прошипел Третьяк. — Али сам на место старшого метишь? Кто тебе дозволение дал, указания мне раздавать?

— Обидные слова говоришь, Третьяк, — укоризненно покачал головой Зоран. — Опомнись. С самого утра без привала идем. Людей не жалеешь — так хотя бы коням роздых дай.

Третьяк на мгновение задержал дыхание, кусая губы, чтобы сдержать грубость, готовую сорваться с уст. Пытался, видно, уложить свой гнев на место. Задумался.

— Не держи зла, — немного смягчилось выражение его глаз. — Погорячился я. Сам видишь, как неладно у нас в отряде. Люди ропщут, морось каждый второй день с небес сыплет. Да и припасу — от силы несколько горстей.

— Так я к тому и веду, — приободрился Зоран. — Мы уже три десятка верст, как в своих землях идем. Родичи Дарины, жены твоей, неподалеку живут. Неужто откажут зятю в мешке зерна, да кувшине молока? Гонца пошлем, а сами на привал до утра встанем. Вечереет уже.

— Верно говоришь, — устало вздохнул Третьяк, мельком оглянув начинающий опадать лес. — Припозднились мы на югах. Хлеба наши, небось, до сих пор неубранные стоят. Бес меня попутал, не иначе. Столько времени зря потеряли.

— Казниться потом будешь, — тихо сказал Зоран. — Не дело, чтобы твои воины слышали. За слабость примут. Ты устал просто, вот и навалилась на тебя кручина. Прикажи людям становиться на привал. А в деревню новичков пошли — Бокшу и того высокого паренька, что за ним, как хвост таскается. Пусть опыта набираются. Наши их не особенно жалуют. Надобно их полезными сделать, чтоб потеплел народ.

— Добро, — кивнул Третьяк и развернул коня к бредущей позади колонне. Пришло время объявить привал.

Мужчины, больше похожие на бродяг, чем на славных воинов из дружины Третьяка, со стоном сползали с седел, пошатываясь от усталости. Зычный голос плыл над рядами, добираясь до отставших, и до тех, под кем пали кони.

Третьяк с отвращением осматривал дружину, изрядно потрепанную долгой и трудной дорогой. Возвращались ни с чем. Оттого и лица были мрачны.

— Всем отдыхать до утра. Варить кашу, — раздавал он приказы. — Как оклемаетесь — до озера недалеко, пара вёрст всего. Места рыбные, а может, и водяную крысу повезет поймать. Бокша и Палка ко мне.

Услышав свое имя, Палка испуганно вздрогнул. Не любил, когда падал на него взор вожака. Сутулые плечи еще больше сгорбились, а глаза уткнулись в черную, мокрую после дождя землю.

— Ты чего застыл? — легонько толкнул его в спину Бокша. — Сам зовет, поспешать надобно.

— Боюсь я его, — шмыгая носом, прошептал Палка. — Как зыркнет, так сразу душа в пятки уходит.

— Ничего, ты у меня за спиной стой, все легче будет, — посоветовал более опытный товарищ.

— Зоран на меня недобрым глазом глянул намедни, — пряча взгляд от ватажников, пожаловался молодой. — Видно, прознал, что я коняшке спину седлом натер, и жаловаться побежал. Не по душе я ему.

— Ты не девка, чтобы по душе мужику прийтись, — насмешливо фыркнул его дружок. — А вот за коня Зоран с тебя три шкуры спустит. Это как пить дать. Ему распоследняя кляча милее будет, чем человек. Лошадник он, вот и весь сказ.

Третьяк стоял, широко расставив ноги. Плечи, несмотря на усталость, держал прямо. Не пристало вождю показывать перед людьми слабость. Прав был Зоран, что напомнил. Ведь он, погруженный в мрачные мысли, совсем об этом позабыл.

— В пяти верстах к югу лежит деревня моей жены Дарины, — сказал вожак, с сомнением оглядывая длинную, нескладную фигуру Палки. До чего же жалок парнишка! Хотя, молод же еще. Глядишь, и вырастет из него что-нибудь путное.

— Передайте старейшине привет, да попросите зерна для меня, — перевел он немигающий взгляд на Бокшу. — Пусть сухарей полмешка выдадут, да кислого молока кувшин.

— А коли не поверят нам, что мы от твоего имени пришли? — с сомнением спросил Бокша.

— А ты знак им мой покажи, — отстегнул Третьяк от накидки серебряную застежку в виде волка. — Они эту фибулу хорошо знают. Отказать не посмеют. И вот три монеты тебе. Передай старейшине, как подарок и поклон от меня. Скажи, что по весне дочь его, Дарину, привезу погостить к родным.

Грязная ладонь едва заметно дрогнула от жадности и волнения, принимая тонкие серебряные кружочки, по кругу которых шла изящная арабская вязь. Его рук никогда еще не касались такие богатства. Бокша с трудом сглотнул заполнившую рот слюну. Неожиданно стало трудно дышать.

Щедр Третьяк к своим — и к ближним людям, и к родне.

***

В вершинах соснового бора печально шумел осенний ветер, срывая с деревьев подсохшие иголки. Где-то неподалёку деловито постукивал по коре дятел. Обычные звуки леса — привычные, спокойные, — они дарили душе странника то самое умиротворение, которого так не хватало.
Промеж ветвей мелькнул пышный рыжий хвост. Крошечные, обычно цепкие лапки не удержали сосновую шишку — она с мягким шорохом покатилась вдоль клейкого ствола и упала рядом с раскрытым зевом мешка. Рука его на миг застыла в воздухе. Уши напряглись, вслушиваясь.
Не ползет ли разведчик?

Тихо. Кроме негодницы белки нет никого в округе. Зря он так всполошился. Хотя и немудрено. Уже третью седмицу по следу ватажников крадется. Весь издергался. Сам-то спрячешься, а Серко куда девать?

Ведьмак легко поднялся на ноги и подошел к своему сивогривому помощнику. Влажные лошадиные губы привычно потянулись к раскрытой ладони, чтобы слизнуть белые комочки, похожие на соль. Только не соль — это была вовсе, а магические кристаллы, чтобы конская душа не чувствовала одиночества и не звала к себе сородичей, коли заслышит поблизости лошадиное ржание.

Теперь порядок. Можно и самому об ужине подумать.

Некрас снова склонился над своим мешком, разыскивая питательные приправы для чаши с молоком, стоящей перед ним на невысоком пеньке. Вытащив мешочек, он тревожно вздохнул. Подзадержался он в дороге, того гляди и без пропитания останется. Да и до времени листопада остались последняя седмица. А там и дожди не за горами. Заморозки.

Объехать бы дружину Третьяка, глядишь, и дело шибче пойдет. Люди его совсем умотались, да и кони тоже. У них-то ведь нет с собой мешка с ведьминскими приправами, чтобы измотанное конское тело подлечить и сил придать.

Прихлебывая дымящееся молоко, ведьмак снова глянул на Серко: разумно ли оставлять его одного в лесной глуши? А что ежели волки учуют, что животина осталась одна, без охраны хозяина? Рискованно.

На дне плескались последние глотки, когда Некрас в очередной раз решительно поднялся на ноги и закинул мешок за плечо. Могучие, не похожие на стариковские ноги, уверенно несли вновь помолодевшее тело. Не до игрушек сейчас. Под покровом его все равно никто не увидит. В разведку он пойдет в своем истинном обличье.

Его широкие ступни неслышно ступали по хрусткой хвое, словно плыли по воздуху, едва касаясь его осторожной ногой охотника. Диким зверем крался вперед Некрас — могучим и неудержимым. Чувствительные ноздри втягивали в себя духовитый лесной воздух, определяя, где встали на привал люди. Легкий запах дыма сказал ему, что он уже совсем близко.

Некрас осторожной тенью скользнул по изрытой копытами дороге и замер. Навстречу шли двое.

Коротконогий Бокша торопливо шагал впереди, сжимая в потной ладони заветные монетки. Больше всего на свете опасался он нечаянно обронить и потерять сокровище в наслоениях старых веток и хвойного опада. Не отвечая на вопросы спутника, он угрюмо тащился вперед. Не сбиться бы с пути, а тут еще этот верзила под ухо бубнит.

Как ни старался он высмотреть дорожку поудобнее, а все-таки усталые, ослабевшие от недоедания ноги подвели. Спотыкнувшись, Бокша неуклюже наклонился вперед и распластался на игольчатом покрывале.

Монетки вырвались из плена плотно сжатой ладони и прокатились под ноги долговязого Палки.

Тот и наклониться не успел, чтобы подобрать серебряные дирхемы, как Бокша тараном бросился вперед, сбивая его с ног. Вверх взлетели ломкие хвоинки, захрипел, отбиваясь от взбесившегося товарища Палка. С веток, встревоженно каркая, поднялась стая ворон и закружилась в воздухе, наблюдая за странной возней на земле. А там уже вовсю кипела жестокая драка.

— За что? — шмыгнул окровавленным носом Палка. — Чуть своими кулачищами меня не зашиб. Что я тебе сделал?

Бокша кинул в его сторону ожесточенный взгляд, но промолчал. Он ползал по рыхлой хвойной подстилке в поисках серебряных монет. Ну и дурень же, что не положил дирхемы в карман! Как теперь перед Третьяком ответ держать? А ежели признаться, что потерял, мол?

Под растопыренной ладонью блеснуло что-то серебристое. Пальцы судорожно впились в слой пожелтевших иголок, отгребая в сторону.

— Ага! — сел он на зашибленные ягодицы и поморщился. В руках блеснул плоский серебряный кружок. — Есть одна.

— Так ты из-за монет на меня напал? — наконец догадался Палка. — Я же просто глянуть хотел.

— Чего расселся, — зыркнули на него злобные глаза. — Ищи давай! И не вздумай утаить. Зашибу!

— Тебе надо — ты и ищи, — прижал он к носу грязные пальцы, пытаясь остановить бесконечную струйку крови. — На кой черт мне твои монеты? На них тут и корки хлеба не купишь.

— Дурак, — буркнул Бокша, уже беззлобно. Палка не проявил ни капли интереса к серебру. Сердце жадного до чужого добра бродяги немного успокоилось.

Где-то в стороне ломко хрупнула ветка. Бокша приподнялся на колени, настороженно вглядываясь во влажный вечерний сумрак. Из леса едва ощутимо тянуло запахом прелого листа и горьковатой хвои. Зверь из-за кустов подбирается, али человек?

Тишина. Показалось, верно. Со страху и не такое привидится. Леса осенние стоят, дождливые. В такую-то пору и самые последние бродяги в нору забиваются, к зиме готовятся. Просто так по чащобам не шастают. Да и опасно это — чужакам в здешних местах. Знают ведь, что Третьяк с дружиной, как волчья стая, в окрестных лесах рыщет и спуску никому не даст. Слава о его крутом нраве по всем северным деревенькам и городищам разлетелась.  Нечего бояться, коли ты с Третьяком заодно. Бойся тот, кто против него пойдет!

Лохматая голова, что-то гнусаво напевая себе под нос, снова склонилась над усыпанной хвоинками землей. Оставалось найти еще две монеты.

Из глубины леса за нелепой парочкой следили два внимательных глаза. Тело, надежно скрытое под покровом, не дано было узреть ни простому смертному, ни духу лесному. Токмо вот смотреть надобно, куда стопу ставишь. Угораздило же его сунуть ногу в кучу бурелома! Так ведь и спугнуть бродяжек недолго.

Стараясь не дышать, Некрас подбирался все ближе, чтобы не пропустить и слова, сказанного между ними. Вдруг, что нужное? Всегда полезно знать планы своего врага.

Тишину леса нарушил радостный возглас. Крепко зажав в кулаке найденные монеты, плясал на прогалине одуревший от счастья человек. Нашел! Тонкие серебряные кружочки впивались в кожу, но это была приятная его сердцу боль. И в этот миг Бокша понял, что не найдется в мире такой силы, что заставила бы его разжать ладонь и отдать серебро тому, кому оно предназначалось.

Он перевел помутневшие глаза на Палку, гадая, слышит ли тот греховные мысли, промелькнувшие в его голове. Может, огреть его топором по башке, пока никто не видит? А потом соврать, будто разбойники напали и серебро отобрали?

Баюкая опухшую руку, Палка сидел спиной, не подозревая, что творится в голове у старшего товарища. Его тонкая шея клонилась к земле, доверчиво подставляясь под вероломный удар. Монетки скользнули в мешочек, привязанный к поясу. Внезапно в ушах зашумело.

Топор уже поднялся в воздух, когда мимо, шумно стрекоча, пролетела болтливая сорока и уселась на сосновую ветку. Ее круглые любопытные глаза уставились прямо на топор, на миг, замерший в руке.

 — Ах ты поганка! — выругался Бокша и швырнул топор в вероломную птицу. Промахнулся. Лезвие шумно корябнуло кору, и топор с глухим шумом свалился в самую гущу подлеска. Птица как ни в чем ни бывало продолжала сидеть на ветке.

— Ты чего? — обернулся к нему Палка, даже и не подозревая, от какой беды уберегли его духи леса.

Пелена наваждения спала с его глаз. Бокша замотал головой, ужаснувшись собственным мыслям. Затряслось мелкой дрожью и осело на землю ослабевшее вмиг тело. Узкий, выпуклый лоб покрылся испариной.

Да, этот юнец ему все равно что младший брат. Как поднялась рука, занести топор над его головой?

Он встряхнул головой и на мгновение прикрыл глаза.

— Не иначе, как демон меня попутал, — едва слышно шепнули побелевшие губы.

Сорока еще какое-то время сидела на ветке, тараща на него бесстрастные бусины черных глаз. Потом крикнула что-то на своем и вспорхнула с ветки. Опасность миновала.

— Ты чего? — повторил Палка, придвигаясь чуть ближе.

— Ничего, — буркнул напарник, вновь обретая привычную самоуверенность. — Двигать пора. Чего расселся, как на привале?

— А чего я-то? — возмущенно заскулил Палка. — Это ты на меня напал. Потом монеты свои искал. Почто опять ругаешься?

— Пошли давай, нюня, — Бокша рывком поднялся на ноги. — Вечереет, а мы еще до деревни не добрались.

Две фигуры зашагали по едва заметной тропке, отбрасывая короткую и длинную тень в лучах припозднившегося солнца. Шли торопливо, не оглядываясь, словно опасаясь увидеть бегущую по следу погоню.

А он, стараясь ступать так же осторожно, как и прежде, стремительно двигался следом, стараясь держаться как можно ближе. От глаз ведьмака не укрылась странная ссора и топор, занесенный над головой.

Хоть и не любил он крови, однако разлад в стане врага будет ему на руку. А надобно будет, он и сам подкинет дровишек в разгорающийся костер ненависти и вражды.

***

Неприметная деревенька спряталась промеж двух холмов и сразу не найдешь, ежели не знаешь, где искать. Заросшее густым ельником всхолмье надежно укрывало селян от глаз врагов, а друзьям были известны все тайные тропы, ведущие в селение.

Старик-сторож сидел на скамейке у покосившегося частокола и грелся в неярком свете скупого осеннего солнца. Припаздывали родичи. Еще поутру ушли убирать последнее поле уже начинающей осыпаться пшеницы, и до сих пор не видать никого.

Поздно сеялись, да и с жатвой тоже припозднились. Мало крепких мужчин в селении — вот и весь сказ.

Старик вздохнул и заглянул в распахнутую калитку. Окинул грустным взглядом старые землянки с прохудившимися крышами, вздохнул вновь. Из крайней, той, что была ближе к воротам, выползла его старушка-жена и замигала подслеповатыми глазами. Должно быть, его искать наладилась — вечерять пора.

— Деда, деда! — услышал он крики бегущих от озера ребятишек.

Старик, сдвинув седые брови, недовольно обернулся в сторону суматошных детишек. Чего расшумелись? Носятся с утра до вечера и как с гуся вода.

— Деда, — плюхнулся на коленки парнишка, прибежавший первым. — Чужие идут.

— Чужие? — строго нахмурил лоб старый сторож. — Ничего не перепутал?

— Нет, деда, — истово замотал головой паренек. — Первый раз вижу. Один длинный, как жердь, а другой круглолицый, на колобок похож.

Сторож кинул встревоженный взгляд на притаившееся между холмами озеро. Не ко времени идут в деревню гости. Кто такие? Откуда? Знать бы, с чем идут. За частоколом одни старики, да дети малые остались. Боязно.

— Давайте за ворота, — приказал он детям. — Нечего вам за околицей шастать, коли чужие нагрянули.
Ухватив покрепче древко своей старой рогатины, сторож напряг слабые глаза, с беспокойством вглядываясь в дорогу. Молилось его больное сердце, чтобы первыми показались на горизонте его сыновья, а не те, о ком рассказал ему внучок.

На этот раз боги притворились, что не услышали. Первым из низины вынырнула лохматая голова молодого, еще зеленого юнца. Следом выкатился на дорогу его спутник — весь из себя коротенький и круглый как бочонок.

Старик облизал пересохшие губы, старательно пытаясь узнать незваных гостей. Однако то ли память его подвела, то ли ослабшее с годами зрение, только эту странную парочку он не признал. Должно быть, и правда чужаки.

«Может, схорониться за воротами?» — пронеслась спасительная мысль. Он уже было двинулся бочком в сторону калитки, но не успел.

Его окликнул басистый голос:

— Эй, отец. Мы принесли вам привет и поклон от Третьяка, зятя вашего. Не торопись захлопывать перед нами ворота.

— А чего ж он сам не заехал? — недоверчиво прищурился старик. — Али побрезговал?

— Что ты говоришь такое, отец? — укоризненно покачал головой Бокша. — Приболел он в дороге, да токмо мимо родного селения жены проехать без поклона не смог. Остановились мы лагерем недалече. И гостинец бы послал, да поизносились мы в долгой дороге. Похудели наши мешки.

Палка посмотрел на своего товарища, выразительно двигая бровями, словно желал напомнить о трех серебряных монетах, припрятанных в кармане. Лицо товарища, застывшее каменной маской, не выражало никаких эмоций.

— Старейшины нет в доме, — нехотя признался сторож. — На полях все. Скоро уж и воротиться им пора, а все не идут никак. Ждать будете, али как?

— Ты нас прости, отец, — с притворной грустью ответил Бокша. — А ждать некогда нам. Третьяк строго настрого наказал: одна нога там, другая здесь.

— Ну, так и бегите обратной дорогой, соколики, — оживленно сказал он. — А я привет и поклон ваш старейшине передам, будьте покойны.

— Третьяк помощи просил, — нервно облизал губы Бокша, щупая свой полупустой карман, на дне которого завалялись заветные монеты.

— Что же надобно достопочтимому Третьяку? — изобразил почтительную старик.

— Сущая безделица, — небрежно махнул рукой Бокша. — Полмешка зерна, кувшин кислого молока, да кореньев для похлебки.

— И лепешек пшеничных, — не удержался Палка, втягивая ноздрями запах свежеиспеченного хлеба.

— Да, — скосив глаза на товарища, подтвердил Бокша. — Уже какую седмицу в дороге. Совсем позабыли вкус горячего хлеба. А уж Третьяк вас отблагодарит за дружбу.

Старик пожевал губами, не зная, что ответить. Не имел он права распоряжаться родовыми припасами. Так ить не простой человек помощи просит, а сам Третьяк. Как такому откажешь? Да и родня ближняя все-таки.

— Старейшину бы вам обождать, — неуверенно сказал он. — Не мне деревенским зерном распоряжаться. Сами, небось, понимаете.

— Ты, верно, сомневаешься, что мы от Третьяка пришли? — усмехнулся старший.

— Что ты, — замахал на него руками старик.

Бокша остановил его повелительным жестом и полез в мешочек, привязанный к поясу. Грубые пальцы коснулись монет и на мгновение застыли, наслаждаясь моментом. Потом двинулись дальше в поисках другого металлического предмета.

— Вот! — торжествующе воскликнул он, показывая застежку в форме волка. — Знак Третьяка! Веришь нам теперь?

— Верю, — покорно кивнул сторож. — Так и до этого верил. Токмо, как я без старейшины-то?

— Чего ты заладил, старейшина, да старейшина, — раздраженно сморщился Бокша. — Не хочешь безделицей поделиться, завтра он сам явится и втрое больше затребует. Не забыл, поди, его нрав?

— Не забыл, — обреченно вдохнул старик.

— Мы тебя за околицей подождем, — усаживаясь на скамейку, сказал Бокша. — А ты поспешай. Люди у нас с самого утра крошки во рту не держали. Вода в горшках уж закипела поди, а мы все еще с тобой тут возимся.

— Бегу! — всплеснул руками он. — Уже бегу!

Прошло немного времени. Старик одиноко стоял у частокола. Ужинать расхотелось. Он притулился у бревенчатой стены и наблюдал, как брели, сгибаясь под тяжестью старых пеньковых мешков, посланцы Третьяка. Снова по-стариковски вздыхал, ожидая возвращения сыновей.

Они отошли уже к самому озеру, когда Палка остановился, сбросил с плеча тяжелый мешок и решительно развязал горловину. Воздух наполнился запахом свежего хлеба. Рука, не удержавшись, нырнула внутрь.

— Ты чего? — сердито спросил его Бокша.

— Есть хочу, — пробормотал Палка, жадно откусывая кусок лепешки. — А ты почему серебро не отдал?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся тот. — И не вздумай сболтнуть Третьяку. Разумеешь?

Палка равнодушно пожал плечами и откусил еще один кусок. Живот наполнялся приятной сладостью и теплом, а больше его ничего не волновало.

С мучительным стоном повернулось на лежанке крупное тело. Потрескавшиеся губы прошептали еле слышно:

— Пить.

А она услышала.

— Лежи, — кинулась к постели Рада. — Нельзя тебе еще вставать. Знахарь запретил.

Траян непослушно заерзал на шкуре, силясь подняться. Верно, не слышал ее в беспамятстве своем.

— Лежи, миленький, — уговаривала она, прижимая к лежанке костистые плечи. — Рана откроется. Нельзя.

Его глаза открылись. Первый раз с тех пор, как пронзила спину подлая стрела.

— Рада? — удивленно пробормотал он. — Откуда ты в моем доме?

Губы девушки задрожали. Блеснула в глазах непрошенная влага.

— Очнулся, миленький. Слава всем богам, очнулся! — прижала она свою ладошку к липкой от пота щеке. — Ты лежи. Я тебе чашу с отваром принесу. Жар у тебя.

Его огромная ладонь накрыла ее, чуть плотнее прижав к своей щеке.

— Не уходи, — пробормотал Траян. — Рука твоя прохладная. Боль забирает.

Наклонившись над больным, Рада не смела разогнуться и отойти. Спина уже затекла от напряжения, а она все стояла. Смотрела, как опускаются веки в рыжем опушии ресниц и разглаживаются морщинки на переносице.

Тихое равномерное дыхание подсказало: Траян снова уснул.

Она еще долго сидела рядом, баюкая в руках теплую чашу с отваром. Ждала, может, снова откроет глаза. Трогала влажный, холодеющий лоб. А больной не желал просыпаться, провалившись в глубокий сон выздоравливающего.

Сквозь приоткрытую шкуру в землянку ворвались лучи солнечного, осеннего утра. Повеяло прохладной свежестью. Это вошла ее сестра.

— Ну как он? — шепотом спросила Светлана.

— Очнулся! — с гордостью за своего подопечного ответила Рада. — Пить просил, а потом снова заснул. Ты рано. Я еще немного посижу.

— Отец зовет, — отрицательно помотала головой Светлана. — Данко с Миланом приходил. Шептались.

— Да? — прикусила губу Рада. Ее сердце сжалось в предчувствии. — А зачем?

— Я за околицей была. Ожане с детьми помогала, — тихо сказала Светлана. — Но она сказала, что вроде просватать тебя хотят за Милана. Данко об этом сильно печется.

— За Милана? — обреченно вздохнула Рада, вспоминая свой легкомысленный разговор с безутешным вдовцом. Всего-то месяц прошел, а так много воды утекло. Может, обернуть все в шутку? Она совсем не уверена, что хочет выходить замуж.

— Да, батюшка очень веселый был, — кивнула старшая сестра. — А потом меня кликнул и за тобой послал.

— Надеялась я, что передумал отец, — пробормотала Рада. — Да и Милан еще жены своей не забыл. Может, ему на Верее лучше жениться? Она и деток его, как родная мать, приняла.

— Ты пойди к отцу, да поговори, — посоветовала ей Светлана, принимая из рук сестры чашу с отваром. — Чего зря гадать. Может, о другом потолковать с тобой хочет.

Рада поправила черные волосы, выбившиеся из-под очелья, и бросила последний взгляд на мерно вздымающуюся грудь великана. Как же хорошо и покойно он спит. Как порозовела его кожа. Похож на большого ребенка. Теперь все будет хорошо — опасность миновала.

Коснувшись его щеки, девушка печально улыбнулась, вспоминая выражение его глаз этим утром. Так жарко на нее еще никто не смотрел.

***

Ложка еле скребла по дну миски, нехотя подбирая остатки каши. Рада не смела поднять глаза на отца, который сидел в углу, вытачивая деревянную ложку. В землянке пахло стружками и киснущем на печи тестом. А еще пахло отцовской радостью, которую больше не могла разделить его дочь.

— Ты чего такая квелая? — оставил свою работу Драговит и подсел ближе. Его глаза сияли улыбкой и гордостью за свою красавицу дочь. — Не ешь совсем. Разве плохая каша? Светлана меду туда добавила липового, как ты любишь. Переживает за тебя. Целыми днями взаперти сидишь с больным. Хоть бы на реку сходила с мальчиками.

— Не хочу, — опустила она черноволосую голову. — Сердце болит за Траяна, вот и сижу.

— Так ведь не только у тебя болит, — вскочил отец на ноги и захромал по горнице. — Все переживаем. Шутка ли, чуть ли не с того света вытащили парня.

— Он сегодня глаза открыл, — застенчиво улыбнулась Рада. — Аж на сердце у меня горячо стало. Так мне его жалко было. До слез.

— Вот и славно, — снова сел на скамейку отец. — Значит, на поправку пошел, голубчик. Парень хороший, да только загостился у нас. Как только знахарь разрешит, попрошу Данко до родной деревни его отвезти. Пущай, родные за ним теперь смотрят. А у тебя дела.

— Какие у меня дела? — подняла она испуганные глаза.

— Неужто Светлана не сказала тебе? — посмеиваясь, спросил Драговит. — Вести у меня для тебя.

— Вести? — девушка отодвинулась в сторону, словно пытаясь спрятаться в темном углу.

— Милан приходил, — не стал тянуть отец. — Просил тебя в жены.

— Он же не хотел жениться, — промямлила Рада.

— Данко его уговорил, — пожал плечами отец. — Он молод еще, ты юница. Нашему роду польза будет.

— Польза…— тихо повторила девушка.

— А ты вроде как и не рада вестям? — с сомнением вгляделся отец в ее лицо, спрятанное в тени полок. — Али не люб тебе Милан? Парень он видный, плечистый. Девки таких любят.

— Он хороший, — кивнула дочь. — Токмо по жене своей тоскует. Не рано ли ему жениться? Может, подождать, когда душа заживет?

— Так мы и подождем, — улыбнулся Драговит. — Свадьбу на следующую осень назначили. Ты пока к мысли привыкнешь, к жениху присмотришься.

Рада молчала. Еще год ей порхать свободной пташкой, а потом задернут тяжелые шкуры, и станет она мужней женой. Страшно.

— А может, ему Верею лучше в жены взять? — осмелилась она возразить отцу.

— Да, что ты такое говоришь, дочка? — в сердцах стукнул он по столешнице. — Был же, между нами, уже разговор. Ты не противилась. Сказала, что исполнишь волю отца. Нынче какая вожжа тебе под хвост попала?

— Прости, батюшка, — склонив голову, тихо сказала Рада. — Коли велишь выйти мне за Милана замуж, противиться не стану.

— Ты станешь ему хорошей женой, — погладил ее по голове отец. — Нам пора строить новый частокол, чтобы было место и для твоей семьи. А там и мальчики мои подрастут.

— Светлана? — напомнила она про свою сестру.

— Твоя сестра упряма, — вздохнул Драговит. — Не пойдет за того, кто сердцу не мил. А я неволить не хочу. Пущай дома сидит, ежели такая охота.

На улице зашумели голоса. Набегавшись по осенней прохладе, возвращались домой дети. Голодные и давно позабывшие, что накормила их сытным завтраком старшая сестра. Драговит строго глянул на посудину с перекисшим тестом.

Рада понятливо кивнула и кинулась к печи, чтобы развести огонь. И обед ведь скоро, а она еще лепешек не напекла.

Шумели около землянки братья. Горели в печи, весело потрескивая, смолистые поленья. А на руки, покрытые золой, падали первые редкие слезы.

***

Богдана коснулась пальцами сушеных веточек тимьяна, растерла хрупкие листочки и поднесла к носу, наслаждаясь далеким запахом лета. Поочередно заглядывая в каждый мешочек, она подсчитывала свои запасы. Хватит ли на зиму? Да и сырая осень приносит много хворей. 

На очаге снова пыхтел горшок в лечебным отваром. Ее отварами и неустанными заботами Рады наполнилась жизнью грудь Траяна. Наконец-то отступил многодневный изнуряющий жар.

Какая же все-таки славная девушка Рада. Сколько сострадания таит ее юное сердце. Милану повезло, что она станет его женой.

Помешивая черпаком пахучее варево, она подсыпала щепотку желтоватых кристалликов. Воровато оглянулась. Не увидел ли кто?

Это был дар от ее таинственного родича. Перед тем, как окончательно исчезнуть, он пришел к ней снова. Подкараулил на лугу, куда она вела Драговитовых коров. Не просил ни о чем, а протянул мешочек с кристаллами. Сказал, чтобы берегла их как зеницу ока. И токмо, когда совсем невмоготу станет, тогда можно развязать колдовской подарок и добавить щепотку.

Траян так долго не приходил в себя и метался в изнуряющей его тело лихорадке. Так часто тайком плакала Рада, что не выдержало ее жалостливое сердце. Хотела для своей семьи все сберечь, а как с другом не поделиться?

Наградой ей стал взгляд из-под густых рыжих бровей. Добрый взгляд ставшего им родным великана. И первые слова благодарности.

Сегодня она пожертвует еще одну щепотку. Надвигаются дождливые дни. Траяна пора отвезти домой, да так, чтобы не растревожить не зажившей до конца раны. Кристаллы помогут ему встать на ноги быстрее любых отваров. В этом она уже убедилась.

Шевельнулись прикрывающие вход шкуры. В землянку заглянула свежая с утреннего холода Ожана. За нее хвостиком забежала Веда. Подрастая, она все больше времени проводила с сестрой, а мальчики играли с сыновьями Драговита.

— Светлана отвар просит, — сказала она, подходя ближе. Горшок еще не остыл. Коснувшись горячего бока, девушка ойкнула и отскочила в сторону.

— Чего же ты не сказала, что не готов еще? — обиженно надула губы Ожана.

— А почто торопишься? — развела руками Богдана. — Я еще и слова сказать не успела, а ты уже за горшок хватаешься.

— Светлана сказала, чтобы побыстрее, — промямлила девушка.

— А ты, как собачонка, и побежала, — усмехнулась Богдана. Она уже давно приметила, что старшая дочь Драговита взяла слишком уж много власти над ее племянницей. — Почему она сама не пришла?

— Ты же знаешь, что она тебя не любит, — не таясь, ответила та.

— Где же я ей дорогу перешла? — нахмурилась Богдана, тщательно протирая столешницу. Веда следила за руками матери, время от времени бросая короткий взгляд в сторону пшеничных лепешек. Мать заметила нетерпеливый блеск в глазах дочери. Видно, что хотелось той молока со свежим хлебом. Слава всем богам, что всего в достатке теперь. Можно и угостить девчушку, раз проголодалась.

— Налей-ка всем по чашке молока, — протянула она кувшин. — Все равно ждать, пока отвар не остынет.

Веда радостно вспыхнула и захлопотала вокруг стола, разливая молоко и придвигая поближе блюдо с горкой еще теплых лепешек.

Откусив кусочек, Богдана снова испытующе посмотрела на старшую племянницу:

— Так что? Говорила она про меня? Отчего я ей так не по нраву? С тобой дружит, к Верее за советом ходит. А на меня волком смотрит.

— Не знаю, — беспечно пожала плечами Ожана. — Она чужого старшинства не терпит. Вот и въелась на тебя. Знает, что ты у нас главная.

— Может и так, — отпивая глоток молока, кивнула Богдана. Потом склонилась над своей чашей, принюхиваясь.

— Что такое, мама? — вопросительно посмотрела на нее Веда, отставив на стол пустую чашу. — Али, молоко невкусное.

— Вкус чудной, — бледнея, пробормотала мать. — Что-то нехорошо мне.

Она неуверенно поднялась на ноги, прислушиваясь к своему телу. А потом, прижав ладонь ко рту, резко метнулась к выходу из землянки.

Веда встревоженно побежала вслед за матерью. А медлительная Ожана еще какое-то время сидела, невозмутимо доедая лепешку и только потом поднялась из-за стола.

Богдана уже спускалась по ступенькам, опираясь на худенькое плечо дочери. Внезапно ее охватила слабость. Ноги дрожали, отказываясь идти. Ожана подставив свое крепкое плечо, довела занемогшую женщину до лежанки.

Внезапно ее охватила слабость. Ноги дрожали, отказываясь идти. Ожана подставив свое крепкое плечо, довела занемогшую женщину до лежанки.

— Ты чего это? — присела она на край лежанки. — Обычно самая крепкая из нас, а тут вдруг захворала.

— Отдохнуть мне надобно, — пряча глаза, пробормотала Богдана. — с самого рассвета на ногах. Вот и притомилась.

— Отдохни, — кивнула Ожана и задумчиво осмотрела покрытое испариной лицо. — На болоте давно была? Может, отведу, как полегчает?

— Сама дойду, — отказалась Богдана. — Ты к больному иди. Отвар-то уже остыл, поди.

— Ты лежи, а я скоро вернусь, — сказала она. — Веду к Верее отправлю. Пусть поможет с детками. А я за тобой присмотрю.

Едва заметно кивнув в ответ, Богдана отвернулась к бревенчатой стене. Ей хотелось остаться одной. Нужно было подумать в тишине, не отвлекаясь на ставшие лишними разговоры. В голове крутился клубок из надежды, страха и сомнений.

Некрас стоял у излучины реки, укрытой туманистой дымкой. Знакомая деревенька, приютившаяся на обрыве, курилась первыми дымками. На заборах звонко кричали горластые петухи, возвещая о приходе нового дня. С рассветом поднимались на ноги хозяйки, заждавшиеся своих мужей и сыновей.

Тянуло и его заглянуть на огонек, но удержался. Негоже будет, ежели деревенские его увидят. Третьяк не сегодня, так завтра до родных мест доберется. Лучше сохранить свое возвращение в тайне. Он еще не успел до конца продумать, как посеять смуту в стане врага, но первые мысли уже поселились в его беспокойной голове.

Ведьмак вздохнул, думая о Гостяте и о девочке, которую оставил под ее присмотром. Кинул еще один взгляд на деревенские ворота и покачал головой. Не время сейчас. Он заберет приемыша следующей весной.

Пришпорив Серко, Некрас направил его не север, туда, где за лентой березового леса начинались непроходимые топи. Туда, где был его новый дом. Оставалось два дня пути.

***

В то утро она проснулась рано. Ей снилось, как срывались с веток желтые листья осины и, кружась, падали на землю. А она кружилась вместе с ними, радуясь приходу листопада. Славяна любила осень в ее печальной, увядающей красоте. Любила гулять по лесам вокруг родного селения и искать спрятанные под листвою грибы.

Девушка потянулась, нежась в теплой постели, и резко села. Она вспомнила. Выпростав ноги из-под теплого покрова, Славяна спустила их на пол, с отвращением разглядывая уродливые, бугорчатые ступни. Она еще не научилась превращать их в человеческие ноги. Да и на болотах куда сподручнее с лягушачьими лапами. Теперь можно было гулять где угодно. Болото больше не вздымалось угрожающими волнами, а ласково ворчало под ее ногами, пытаясь вступить в беседу. Но Славяна молчала. Она так и не простила вероломного нападения.

— Проснулась, милая? — заглянула в ее горницу Влада. — А я к тебе с вестями.

— Что такое? — насторожилась Славяна. Добрых новостей она не ждала.

— Чего это ты так нахмурилась? — усмехнулась старушка. — Как скажу, так до потолка будешь прыгать.

— Ну? — рассердилась Славяна. — Говори. Не томи.

— Некрас вернулся! Вот что! — торжественно сказала она. — Уже и не ждала его Ванда. Проснулась, а он у ее порога стоит. В дом к себе постеснялся идти, покуда мы тут в гостях.

Славяна охнула и прижала ладони к покрасневшим щекам. Взгляд заметался из стороны в сторону, избегая пытливых глаз старой Влады.

— Не ждала его так скоро, — пролепетала девушка, протянув руку за рубахой.

— А кто же каждый божий день порог сторожит? — усмехнулась старушка. — Ты мне-то зубы не заговаривай. Разве я не вижу, как ты истомилась?

— Неужто заметно так? — побледнела она. — Кто еще знает?

— Да почитай все, — вздохнула Влада и присела рядом, обнимая за плечи. — Однако не пара он тебе, девонька. Столько молодых вокруг. Зачем тебе древний старик?

— Он не старик, — замотала головой Славяна. — Разве не видала ты, как пригож он в ведьмачьем обличье?

— Сгубить себя хочешь, — тихо сказала Влада. — Не осталось в его сердце человеческого тепла. Нет того, чего ты ищешь. Обман один.

— Ты почто так плохо говоришь о нем? — гневно сбросила ее руку Славяна. — Разве не спас он нас от неминуемой гибели? Не смей говорить о нем дурные слова.

— Я и не говорю, — спокойно ответила Влада. — Да токмо душа его давно уже в камень превратилась. Вот и весь сказ.

— Не тебе решать, — вскочила на ноги Славяна. — Мы сами про то говорить должны. А ты в это дело не мешайся.

— Ты чего так разошлась? — миролюбиво спросила ее старушка. — От беды хотела тебя уберечь. Добрый совет дать, чтоб не сушила ты своего сердца попусту. Но коли хочется страдать, так это ведь твоя дорога. Тебе и выбирать, куда идти.

Славяна закрыла уши ладонями и замотала головой, не желая слушать непрошенных советов. Она сама все знает. Не нужны ей сейчас чужие слова. И так на душе тяжело. Как пройдет первая встреча? Иногда казалось ей, что приглянулась она ведьмаку, поэтому и спас из когтей смерти. А другой раз, вспоминая его спокойное, отрешенное лицо, сомневалась. Что ежели права старая Влада? Что она знает об этом человеке? Да и не человек он вовсе. Может, и чувствуют ведьмаки по-иному? За собой не замечала перемен, да только рано еще. Какая из нее ведунья? Так, щенок новорожденный. Не знает еще ничего.

Некрас! Как музыка звучит это имя в ее ушах. Глаза, такие добрые и внимательные. А где-то в серо-зеленой глубине светится улыбка. Не может быть мертва его душа. А ежели и так, то ей под силу будет разбудить его сердце.

Осторожно приоткрыв глаза, Славяна огляделась по сторонам. Тихо в горнице. Пусто. Вот и славно! Не до разговоров ей сейчас.

Поверх рубахи легла шерстяная накидка, прикрывая плечи мягким слоем теплой ткани. По человеческому календарю наступила осень, и Славяна следовала давней привычке одеваться потеплее. Снова тоскливо заныло сердце при мысли об осенних лесах.

Не бродить ей больше по дубравам, собирая букеты из порыжевшей листвы. Навек заперта она в болотных землях. Красиво тут, однако чужое все.

В соседних горницах тоже было тихо. Ушла, видно, Влада. Оставила на столе чашку парного молока и ушла. Заботливая она, хорошая. Зря, на нее так рассердилась и накричала. Бабушка ей никогда дурного не делала. Надо будет прощения попросить.

***

Некрас стоял на узкой тропинке, по-хозяйски оглядывая болотные угодья. Словно и не изменилось тут ничего. Звонко журчал по каменистому дну ручей. Под толстым слоем мха тихо вздыхала трясина. На пригорках краснела алыми капельками спелая клюква. А вдали темнели мохнатые ели, окруженные изумрудной зеленью лугов.

Будто и не оставил он за спиной воющий ветер и морось промозглой осенней ночи. А всего-то пару верст между двумя мирами. Чудно.

Ведьмак с беспокойством оглянулся на березовую рощу. Как там Серко его один? Как бы ни задрали коняшку волки.  Позволит ли Ванда привести сивогривого на опушку? Али лучше на волю отпустить, чтобы сам нашел дорогу к людям?

Скрытая в тени ельника ведунья уже давно стояла у порога своего дома. Еще с вечера ждала припозднившегося путника, а он все не шел. По-матерински болело за Некраса сердце. Знала, что вернулся он с пустыми руками, а на душе его мрак. Чем утешить? Многое известно ей из ведовских зеркал, да токмо нельзя раскрывать таинства грядущего. Тяжело с этим знанием жить — заранее ведать, кого смерть за углом поджидает, а кого потеря друга любезного.

Вздохнула Ванда и приложила ладонь козырьком, прикрывая глаза от яркого солнца. Увидела. Он шел неуверенной походкой, отвыкшего от болотной почвы странника. Два месяца скитался касатик по чужим землям. Много сил потерял.

— Еще с вечера жду тебя, — приветственно кивнула ему Ванда. — Болотные травы учуяли тебя, заволновались. А ты на ночь за березовой рощей встал. Али сил не хватило до теплой кровати доползти? Зачем под дождем мокнуть?

— Все ты знаешь, — усмехнулся ведьмак. — Серко не хотел одного ночью оставлять. Пуглив.

— Что с конем будешь делать? — спросила она. — Ежели сюда думал привести, то зря. Сожрет его болото, не успеешь и глазом моргнуть.

— Как быть тогда? — помрачнел Некрас. Жалко было верного коня. Да и следующей весной без Серко трудно придется.

Ванда задумалась, глядя куда-то вдаль, за березовую рощу, что широкой лентой опоясала бескрайние топи. На другой стороне жила ее старшая сестра. Не принято было у ведунов вспоминать ее, но Ванде сложно забыть. Все же одной крови они с Мареной.

Иногда приходила та, крадучись, в ночи, чтобы попросить у младшей сестры порошки и сушеные травы. Ведуны не разрешали ведьмам, ступившим на темный путь, хозяйничать на своих лугах, а в Заповедном Лесу не найти всего нужного. Вот и просила она Ванду помочь. Слезно просила. А та, добрая душа, отказать не могла. Пришло время вернуть должок.

— Есть у меня кое-кто на примете, кто твоей беде помочь сможет, — кивнула она в ответ своим мыслям. Потом перевела глаза на Некраса. — Почто не спрашиваешь о своих гостьях? Вижу, домой не пошел. Сна девичьего потревожить не хотел?

— Как поживает старая Влада и Славяна? — вежливо спросил ведьмак. — Как приняли их наши братья и сестры?

— Теперь и она стала нашей сестрой, — улыбнулась Ванда.

Ведьмак озадаченно посмотрел на нее, пытаясь понять, о чем говорит хозяйка болота.

— Мы обратили девушку в одну из нас, — пояснила она. — Славяна — первая ведунья, которая может пересекать границу. Ей не стать ведьмой. Договора с демонами не было.

— Зачем вы это сделали? — нахмурился ведьмак. — Она сама того хотела? Нет, быть того не может. Верно, заставили?

— Ты привел девушку, — строго посмотрела на него Ванда. — Знал, что нельзя, а все равно привел. Не смей упрекать нас. Случилось то, чему суждено было случиться.

— О чем ты говоришь? — проворчал он. Надеялся ведь вернуть Славяну отцу, когда разделается с Третьяком. А теперь что? Еще одна искалеченная судьба.

Ванда некоторое время молчала, потом мягко коснулась его руки:

— Ты знаешь, что новообращенным ведунам издревле была закрыта дорога в Заповедный Лес. Пересекая границу, они обращались в ведьминскую породу, в таких, как ты. Родственники нам ближние, но связанные темным договором. Несвободные. Потомство ведунов не знало жизни в Заповедном Лесу, да и с обычаями людскими незнакомо. Нельзя их слепыми котятами за границу отпускать. Присмотр нужен.

Славяна — это наша удача. Девушка не хочет жить среди нас. Ее тянет в старый мир, туда, где меняются времена года. Теперь, когда она стала одной из нас, я могу ее отпустить. Пройдет еще немного времени, и она сможет создать свой собственный покров. И тогда, ни один из демонов не сможет причинить ей вреда. Да и зачем она темным? Мы живем своей жизнью и в их дела не мешаемся.

— Ты нарочно обратила ее в ведунью? — покраснел он от возмущения. — Потому что вам, ведунам, нужна та, кто может ходить в Заповедный Лес? Сгубили человеческую душу? Есть ли совесть в ваших сердцах?

— Есть совесть, а есть еще и долг, — холодно ответила Ванда, поворачиваясь к нему боком. Не желала она больше смотреть в эти сердитые глаза. Много ли он понимает.

— О каком долге ты толкуешь? — он сделал шаг в сторону, чтобы снова заглянуть в ее лицо. На шее ведьмака проступили красные гневные пятна. Губы дрожали. — Разве за этим я оставил ее здесь? Я просил присмотреть за ней до моего возвращения, защитить от темных. А ты? Что ты натворила? Как вернуть Славяне прежнюю жизнь?

Ванда терпеливо сносила упреки, больше не пытаясь отвернуться. Пусть выплеснет гнев и боль. Пройдет время, и Некрас поймет, что она не могла поступить иначе.

Из его рта продолжали сыпаться упреки, но она не слушала его слова. Все это было неважно. Это человеческая сущность говорит в нем. Слишком много времени провел он в мире людей, притворяясь одним из них. Ведуны мыслят иначе, думая на столетья вперед.

Вскоре он замолчал. Устало сел на узловатый корень и посмотрел в сторону своего дома. Издали он видел две фигурки, одетые в белые рубахи. Обе гостьи стояли у порога его дома, ожидая его возвращения. Должно быть надеялись на добрые вести. Жаль, что ему нечего им сказать. Третьяк, как ходил по этой земле, так и ходит, а он вернулся с пустыми руками и тяжелой от дум головой.

Ванда присела рядом, снова мягко касаясь его руки:

— Я не могу рассказать тебе всего, что знаю. Зеркала открывают мне грядущее, но я дала обет хранить его в тайне, ибо нельзя нарушить естественного хода событий. Многое из того, что предсказано, уже сбылось. Многому еще только предстоит сбыться. Мы должны перейти границу и научиться жить в Заповедном Лесу. Нам нужен проводник. Ведунья, а не ведьма. Одна из первых, свободных от обязательств перед демонами. Та, что научит наших детей жить и творить в мире людей. Раз довелось ей пересечь границу и оказаться в нашем мире, значит, она и есть та, что была предсказана нашему народу. Влада слишком стара и слаба. Остается Славяна. А сейчас иди домой и отдохни с дороги. Тебе нужен покой.

— Ты сказала, что никто из ведунов не может пересечь границы, — задумчиво сказал Некрас. — Но ты ведь можешь. И ты не из тех, кто был рожден.

— Могу, — кивнула Ванда, — но ты не знаешь моей истории. Я не та, кого предсказали зеркала.

Рыжие ресницы вздрогнули. Он не смел открыть глаза, чтобы не спугнуть ее, нечаянной гостьей, присевшей у его изголовья. Почему так печально ее лицо? Тревожится за него? Его тело устало лежать на сбившейся под шкурами соломе, но он готов оставаться в постели и дальше, если рядом будет сидеть эта прекрасная черноволосая девушка.

Рада вздохнула, поднимаясь с лежанки и потягиваясь. Совсем дурно спала она последнюю ночь. Думала. Корила себя за легкомысленные разговоры, которые вела с Миланом. Почто она была такой глупой? Своими руками навлекла на себя беду.

Пора уходить, а как не хочется. Так покойно ей сидеть рядом со спящим великаном. Разглядывать мужественное лицо и необычную кожу молочного оттенка. Такую, которая бывает только у рыжих. И почему ей казались гадкими его огненные кудри? Он прекрасен.

Хочется еще раз коснуться его лица, а боязно. Вдруг проснется? Подумает лишнего. Нельзя ей на чужих молодцев любоваться. Невеста она теперь.

С шорохом осыпалась в углу пыльная струйка земли. Со двора доносились веселые крики играющих подле землянки детей. После ветренных дней наступило затишье и пришло долгожданное тепло.

Притихла шумевшая на берегу роща. В один миг окрасилось все вокруг в желтовато-красные цвета. Совсем, как пряди его волос, рассыпавшиеся по подушке.

Рада бросила пытливый взгляд на лицо своего подопечного. Пора уходить, а он так и не проснулся. Не сегодня — завтра повезут его домой. А они даже не простились. Дольше оставаться нехорошо будет. Траян уже не так плох, чтобы рядом с ним дневала и ночевала сиделка. Слаб еще, но на ноги поднялся. Поэтому отец и отправляет его домой.

Рада легким движением коснулась рукава рубахи, чувствуя тепло его руки. Зажмурилась, словно от боли, и метнулась к выходу. Тяжко ей быть вдали от Траяна, но и вблизи тоже тяжко. Пусть уезжает домой. Со временем она придет в себя и станет женой Милана, как и было уговорено.

***

 — Ты поди на улицу, — раздался слабый голос из привычной полутьмы. — Денек хороший выдался. Самое время гулять. Чего тебе с утра до вечера с мамкой сидеть.

— А как ты одна? — склонилась над ней Веда, с тревогой всматриваясь в бледное лицо матери. — А ежели опять дурно станет?

 — Хорошо уже все, — соврала Богдана. — Поди, погуляй.

Веда подошла к входу, прислушалась к шумным возгласам, доносящимся снаружи, и вздохнула. Хотелось и ей туда, на свет теплого осеннего дня. Насидишься еще за зиму взаперти. Бросив последний взгляд в угол, где лежала мать, девочка заторопилась вверх по ступенькам.

Богдана оперлась слабыми руками на лежанку, пытаясь встать. Нужно поторапливаться, пока она хоть ненадолго осталась одна. И откладывать больше нельзя. С каждым днем она становится все слабее. До болота ей не дойти. Знать бы, что за хворь навалилась. Вроде и не старая она еще. Драговит уже скоро пятый десяток разменяет, а все, как молоденький, бегает. Крепкой жилистой породы человек, не то, что она, рыхлая, как опара.

Данко потребовал от родных, чтобы они не оставляли Богдану одну. Видел, как на глазах угасает его жена. Не ведал, что делает только хуже. Не могла она раскрыть тайны магических кристаллов. Даже старшей сестре рассказать того не могла.

До оврага было не дойти. Десять дней лили проливные дожди, превращая окружные поля в непролазную вязкую грязь. Была бы в полной силе, тогда добралась бы. А так, как есть, ей и по плотному глинобитному полу лишнего шага не ступить.

Усадив дрожащее тело на скамью, Богдана потянулась к полке, где хранились мешочки с сушеными травами. В самой глубине и были припрятаны заветные кристаллы. Уж коли умирающего Траяна на ноги поставили, так, значит, и ей должно полегчать.

Дрожащие пальцы развязали мешочек с желтоватыми крупинками. Не просыпать бы лишнего. Чашка парного молока стояла нетронутой. Еще утром попросила Веду, а выпить так и не довелось. Стояла в горле непреходящая тошнота, и глотка воды не принимает тело, не то, что молоко.

Щепотка желтоватой пыли едва коснулась поверхности, а молоко уже забурлило, лопаясь вязкими пахучими пузырьками. Запах-то какой! А в руках силы нет, чтобы к губам поднести. Только и хватило, чтобы мешочек припрятать.

Богдана прислонилась к бревенчатой стене, мужественно сражаясь с подступающей дурнотой. «Не свалиться бы со скамьи», — была последняя мысль, и женщина потеряла сознание.

Неизвестно, сколько пролежала она на холодном полу. Слышала, как звал ее далекий голос. Просил вернуться.

— Я умираю? — с усилием приподняла она тяжелые веки. — Дышать тяжело.

— Ты очень слаба, — присела рядом с ней Верея. — Мы должны пойти в овраг. Что-то пьет твои силы.

— Не могу двинуть ни рукой, ни ногой, — слабым голосом сказала Богдана. — Усади меня к стене. Чаша с молоком на столе. Прислони к моим губам.

Глаза ее были полузакрыты. Грудь дышала неровно, с тонким сипением вдыхая и выдыхая спертый воздух.

Ей удалось отпить несколько глотков. Молоко было холодное, с приятным привкусом тимьяна и липового меда. Закрыв глаза, она увидела бескрайние луга и болота. Вокруг возвышались могучие ели и бегали босоногие детишки в длинных белых рубашках. Много детей. Блаженно улыбаясь, она посмотрела на их ступни и вздрогнула от ужаса. Вместо ног по болотистой земле ступали лягушачьи лапы.

— Что с тобой? Тебе плохо? — тормошила ее Верея. — Ты вся дрожишь.

— Мне хорошо, — открыла прояснившиеся глаза Богдана. — Привиделось просто.

Она протянула руки и обхватила чашу длинными тонкими пальцами. Сил было немного, но достаточно, чтобы допить исцеляющее питье.

— Сможешь подняться? — спросила ее сестра. — Я провожу тебя до болота.

— Пусть Веда пойдет с нами, — попросила ее Богдана. — Жила ушла в сторону, а я слаба. Боюсь, не найду.

Пошатываясь, она шла мимо низеньких, покосившихся домишек. Со страхом следили за ней примолкшие дети, ненадолго забывшие про свои игры. Было чего испугаться: волосы ее были растрепаны, кое-где запутались в длинных русых прядях пучки соломы, а бледное осунувшееся лицо напоминало смертную маску. Но страшнее всего был потухший взгляд, где в поблекших серых глазах притаилась смерть.

— Мама! — кинулась к ней маленькая фигурка.

— Нет, Идан, — выставила она ладони вперед, останавливая сына. — Я скоро вернусь. Тебе нельзя со мной.

— Я боюсь, — потекли из глаз крупные градины.

— Не бойся, маленький, — подхватила его Ожана. — Мама скоро придет, а мы с тобой поиграем. И у меня есть для тебя новые потешки. Пойдем, я покажу.

— Не позволяй Идану коснуться меня, — шептали обескровленные губы. — Мой сосуд почти пуст. Я могу забрать его силы. Не позволяй.

— Все хорошо, — успокоила ее Верея. — Ожана увела его в дом. Она не пустит его в овраг.

— Мои глаза ничего не видят, — просипела Богдана. — Держи меня за руку. Не разобрать дороги.

Широко распахнутые глаза слепо смотрели вдаль. Осенний день кутал побуревшие луга мягким теплом, но тело ее дрожало. Смертный холод полз по кончикам пальцев, поднимаясь все выше. Онемели губы, не в силах произнести ни звука.

Ледяные пальцы вцепились в плечи Вереи, — та вздрогнула от страха. Неужели не доведут? И Данко с мужчинами, как назло, еще засветло уехали на охоту. Он бы донес до оврага, туда, где между пучками камыша прячется зеленоватое свечение жизни.

— Мама, — шепнула Веда в оглохшие уши.

Богдана, как сомнамбула, шла вперед, еле передвигая ногами. Не слышала она испуганный шепот дочери. Не слышала и крика ворона, кружившегося над головой. Видно, чуял он скорый конец.

— Мама, — чуть громче сказала Веда и решительно сомкнула пальцы вокруг материнского запястья. Глаза ее вспыхнули ярким изумрудным светом. Она на мгновение замерла и позволила силе течь.

Верея встревоженно глянула на побледневшее лицо девочки и прижала к себе худенькое тело, отдавая свою.

Тело матери охватило мелкая дрожь. Всколыхнулась земля, уплывая из-под ног девочки. Но устояла, справилась. Ворон, возмущенно каркая, опустился на ветку порыжевшего от холода дуба. Смолк.

Щеки слегка порозовели. Муть рассеялась. Богдана перевела прояснившийся взгляд на испуганные лица и мягко отняла свою руку.

— Довольно, — улыбнулась она дочери. — Ты должна оставить немного и себе.

— Тебе полегчало? — выдохнула Верея, отпустив страх, притаившийся в груди.

— Да. Теперь дойду, — окрепшим голосом ответила Богдана.

— Дозволь мне держать твою руку, мама, — умоляюще посмотрела на нее дочь. — Я помогу тебе дойти.

— Нет, — строго посмотрели серые глаза. — И довести не доведешь. И сама пропадешь.

Хоть и прибыло сил, а все равно как в тумане шла Богдана. Ноги путались, не слушались. Холодела покрытая испариной кожа. Неужели не дойдет?

Ветра не было, но в траве что-то шуршало. Может, это хомяк набивает свои кладовые осыпавшимся из колосьев зерном? Трудится всякий малый зверок, не покладая рук. Зима не за горами.

Вроде окликнул ее кто-то по имени. Показалось? Богдана перевела затуманившийся взор на неубранную пшеницу. Стихли звуки. Значит, нет здесь никого. Лишь суетятся в зарослях хлопотливые грызуны.

Снова хрустнуло. На этот раз впереди. Богдана подняла глаза и отшатнулась. Прямо навстречу им шла незнакомая женщина. И не старая, и не молодая. Да и лица толком не разглядеть. Словно в тумане все.

А глаза ее прямо на Богдану смотрят — словно сказать что-то хотят.

— Поспеши, — прошелестел голос. — Может, успеешь…

— Успею? — едва слышно спросила она. — О чем ты?

— Ты узнаешь, — шевельнулись бесцветные губы. — Скоро.

— Не понимаю… — прошептала она вслед уходящей тени.

— Твои дети, — печально посмотрели дымчатые глаза. Губы еще шевелились, но Богдана больше не слышала голоса. Веда тормошила ее за рукав, пробуждая от морока.

— Ты почти упала, мама, — с тревогой заглянула она в бледное лицо.

— Что? — помотала головой мать, стряхивая наваждение. — Ты видела ее?

— Кого? — испуганно попятилась Веда.

— Женщину с серебряными волосами, — оглянулась назад Богдана. Пустота. Только колышутся на ветру засохшие соломенные стебли.

— Не было тут никого, — мягко сказала Верея. — Не пугай девочку, сестра. Нездорова ты, вот и видится всякое. Но мы почти дошли. Скоро тебе полегчает.

Выросли перед глазами белые стволы. Зашумела вокруг березовая роща, скрывающая вход в овраг. Еще немного, и совсем облетят поникшие ветви — не им удержать пожелтевшей листвы.

Богдана горько вздохнула. По сухому добралась, а ну как снегом все засыплет? Как найти дорогу? Будет здоровая, дойдет. А ежели нет?

— Мама, — торопила ее Веда. — Скорее. Да мне руку.

Не в силах сопротивляться, Богдана протянула дочери ладонь и сжала ее тонкие пальчики. Ее тело снова охватило тепло, как в первый раз, когда Веда пыталась подкормить ее из своих запасов.

Бледнеет личико белокурой девочки, того и гляди, упадет. Слишком жадно пьет ее силу тело матери.

— Хватит, — вклинивается между ними Верея. — Пришли уже.

Веда благодарно улыбнулась и посмотрела в сторону спрятанного в камышах болотца. Поднялись воды после недавних дождей. Еще пара шагов, и она увидит призывное сияние жилы. Однако пусть сначала утолит жажду мать, потом уже ее очередь.

Богдана скинула онучи и пошла вслед за дочерью. Самой не услышать биение потока, скрытого под слоем мутной воды. Веда протянула руку, указывая путь. Женщина встала в самый центр, чувствуя, как из глубины потянулись к ней ласковые пальцы.

Веда отступила к камышам, прижалась к Верее, наблюдая, как наполняются жизнью родные глаза. Пусть все достанется матери, она подождет.

Она уже видела, как бегут по ногам изумрудные струйки, бегут наверх, туда, где притаилась хворь. И вот светящаяся паутинка охватила спрятанный под рубахой живот. Веда неуверенно посмотрела на Верею, словно старшая знала ответ. Но та не способна была узреть то, что видели глаза девочки, поэтому тихо радовалась, видя, как на глазах оживает ее младшая сестра.

Веда снова посмотрела на живот матери, расцветающий яркой зеленью, и без слов взрослых все поняла.

— Когда выходим? — трогал себя за кудрявую бородку Некрас. — Серко уже пятые сутки один в лесу. Кабы не случилось чего.

— Сегодня, — коротко ответила Ванда, сгребая в суму пузырьки и мешочки с травами. — Намедни ходила до Марены. Все про вас рассказала. Согласна она приютить до весны. А там уж ты сам домишко для Славяны и Влады поставишь.

— Ну, добре, — пригубил он свою чашу. — Скажу тогда, чтоб собирались в путь.

— Как Славяна? — искоса глянула ведунья, подбирая упавший на половицы бутылек. — Говорил с ней? Сказывал про Марену?

— Чудная она, — подал плечами ведьмак. — Сторонится меня. Глаза поднять боится. Вроде ничего дурного не сделал ей. А про Марену сказал, да. Обрадовалась.

— Ну так тяжко ей, — усмехнулась Ванда. — Чай, непривычно в одном с чужим мужчиной жить. Вот поставишь ей дом, она и отойдет.

— Да, какой я мужчина, — весело рассмеялся Некрас. — Я же древний дед. Меня-то и на свете уже не должно быть, а я, глади-ка, все брожу по свету.

— Ты когда последний раз на отражение свое смотрел, дед? — улыбнулась Ванда. — Такого молодца и в наших местах поискать, не сразу найдешь.

— Так обманка это все, — вздохнул ведьмак и похлопал себя по груди. — Душа моя одряхлела и смотрит на мир стариковскими глазами. Может, легче ей будет, ежели я стариком обернусь, а?

— Дело твое, — отвернулась ведунья, притворяясь равнодушной. Вспомнила, как каждый божий день сидела Славяна у березовой рощи. Ждала. Жалко девку.

  Ты вот что мне скажи, Ванда, — вспомнил Некрас. — За снегопадами снова придет травень. Новую жертву потребуют демоны. Может, совет какой дашь, как уберечь девицу от темноты? Хоть полсловечка молви. Я догадливый.

— Я могу и словечко, — проницательно посмотрела на него ведунья. Понимала она боль Некраса. Как тут не помочь. — Все, что удалось узнать, расскажу. Таиться не буду.

Лицо ведьмака вспыхнуло надеждой. Он сложил ладони в молитве и кивнул ей, умоляя продолжать.

— Главное оружие демона — это страх, одиночество и боль. Пусть выбирают в селении самых бойких и смелых девиц. Тех, которым по ночам не страшно одним бродить. Коли найдутся такие, тогда не пробиться к ним темной силе, не раскусить крепкого орешка.

— Все так просто? — изумился Некрас.

— Просто? — изумилась ведунья. — Да ты что это, соколик, такое говоришь? Разве просто девице одной одинешеньке в ночном лесу остаться? Вокруг волки воют, медведи когтями кору с сосен дерут. Ни тына надежного, ни мужика крепкого с рогатиной. Любой может обидеть, а заступиться некому. Ты юную деву с собой-то не равняй. Даже самая смелая до смерти перепугается, ежели оставить ее на пару ночей в глухомани. 

— Что же делать? — нахмурился ведьмак.

— Пусть выберут в деревне самых бойких, — повторила Ванда. — Я дам тебе снадобье редкое. Тяжело его добыть, но на такое дело не пожалею. Береги его и лишнего не трать. Силой своей жизненной платят ведуны, чтобы раздобыть ингредиенты для этого зелья. Но вижу, как болит твоя душа за человеческих дочерей. Не могу я остаться в стороне. Может и удастся нам разорвать этот дьявольский круг. Нужно выиграть немного времени. И молить богов, чтобы темные не прознали про нашу игру. Иначе несдобровать — конец равновесию.

— А в чем его сила? — окинул он задумчивым взглядом полки с глиняными бутылочками и холщовыми мешочками.

— Хранит этот порошок безрассудство и презрение к смерти, — усмехнулась Ванда. — Как раз то, что нужно. Хоть и малый, а шанс, чтобы осталась в живых юница, принесенная в жертву.

Некрас неопределенно хмыкнул. Не верилось ему, что из этой затеи выйдет толк.

— Ты не фыркай. Ты сюда слушай, — сердито сказала Ванда. — Скажи деревенским, что девица должна немедля назад к дому пробираться, а лучше к чужой деревеньке, где ее супостат Третьяк не найдет. У зелья короткий срок, ежели не успеет, то пропадет ни за грош. Днем пусть идет, а ночи в укромном местечке хоронится. Да топор припрячь для беглянки. С оружием все поспокойнее в лесу будет.

— Ладно, — кивнул Некрас, поднимаясь со скамьи. — Пойду покуда. Скажу, чтобы собирались. Да и Серко проведать надобно.

Ванда бросила укоризненный взгляд в широкую спину. Как всегда, не дослушал. Все бегут куда-то, торопятся. А ей еще столько нужно ему рассказать.

***

Дом ее был чудной, не похожий на те, что мастерили в окрестных деревушках человеческие дети. Селяне копали свои землянки на пригорках, чтобы не заливало их вешними водами, а она уползла в самую низину.

Там и в середине лета под ногами вода хлюпает. Да только Марене не привыкать. Ей в радость касаться мутных луж растопыренными пальцами босых ног. Комары тучами летают вокруг избушки, а хозяйку не трогают. Не по нраву им ведьминская кровь.

Из влажной замшелой земли торчат сваи, а сверху сторожевой башней уселся кособокий домишко. Озирают округу слепоглазые окна, затянутые бычьим пузырем. Ничего через муть не разглядеть. А ей многого не надо. Марена и с закрытыми глазами кого хочешь за несколько верст учует.

Вот и сейчас приметила она три фигуры. Пробираются через трясину старинные знакомцы, торопятся. Давно не видала. Уж думала грешным делом, что на рогатину насадили нечестивцев обозленные селяне. И поделом.  Она ведь предупреждала, чтобы в округе сильно не шумели.

Когда-то болталась за ее спиной толстая русая коса, но то давно было. Сначала ее волосы поседели, а потом осыпались прошлогодней листвой. Однако недолго сияла на солнце голая черепушка. Творила ведьма свои обряды, не покладая рук и не жалея подношения. В награду за это толстыми змеями поползли по голове густые черные волосы, свиваясь красивыми кольцами. Кожа на лице разгладилась, стирая морщины, а под нежной кожей наросли крепкие мышцы. Не каждому мужчине была дана такая сила, что притаилась в руках Марены. Да никто и не пытался с ней меряться.

Двигаясь быстрее, чем мог заметить человеческий глаз, она метнулась к искривленным березкам на краю болота и притаилась в тени. Сами идут? Али людишки ото сна проснулись? Давно не приходили за порошками. Она уже и думать про них забыла.

Кривой глаз Авдея скользнул по островкам сохнущего камыша. Приметил темную тень. Стоит, родимая, в своем лесочке, ждет.

Даже захотелось вздохнуть по-человечески. Сколько дней уже потратили, чтобы добраться до чертовки. Все чаще просыпалась человеческая сущность и пыталась идти своей дорогой. Очнувшись от морока, разбредались бродяги в сторону. Чтобы вновь собраться в кучку, как только душой овладеет чужая злая воля.

Устал Авдей. По крупинке подкармливал себя остатками порошка. Так легко владеть этим телом, опоив зельем, дурманящим рассудок. Безвольной куклой идет тогда человек, слепо подчиняясь указанию демона. До тех пор, пока не наступит ночь и темный дух не оставит усталое тело в покое, чтобы на утро снова захватить его.

А без зелья непросто приходится. Бунтует человеческий дух, пытаясь вырваться на свободу. Своевольничает. Так, урывками, и шли. Но теперь все позади. Чует он запах ведьмы. Чернеет в зарослях ее темный силуэт.

— Давно не виделись, касатики, — обнажая ряд белоснежных зубов, пропела она низким голосом.  — А этих чего на поводу за собой тащишь? Али своими ногами идти не хотят?

— Супротивничают, — поморщился Авдей, подтягивая к себе связанных одной веревкой спутников. — Совсем от рук отбились. Варлам бежать пытался. Пришлось петлю на шею накинуть. Худо нам без твоего зелья.

— А чего глаза у них такие пустые? — ведьма подошла ближе, с любопытством осматривая безжизненные лица. В мутных глазах ни единой разумной мысли.

— Грибным отваром опоить пришлось, — усмехнулся Авдей. — Зато теперь покорными телятами за мной ходят. Куда я, туда и они.

 — Это дело поправимое, — ущипнула она за щеку одурманенного Вавилу. — Сейчас накормлю и напою вас. И сразу на место все станет.

— Гостей-то не было у тебя? — повел носом Авдей.

— Все ты знаешь, — изумилась Марена. — Сестра до меня приходила.

— Ванда? — насторожился Авдей. — За какой такой нуждой выбралась наша старушка из своей трясины?

— Знакомца вашего приютить просила, — блеснула жемчужными зубками ведьма. — Некраса. А с ним дева новообращенная. Тяжко ей у ведунов. К людям тянет.

— Напарницу себе подбираешь? — подмигнул Авдей.

— Мне помощники ни к чему, — сухо ответила Марена. — Веди-ка ты лучше дружков своих к дому. Отпаивать будем. А задерживаться вам здесь ни к чему. Не должна Ванда пронюхать, что я с вами дружбу вожу. Иначе, закроется мне последняя дорожка на опушку. А я пока в полную силу не вошла, чтобы самой дверь открывать.

— Отчего со своими жить не хочешь? — сплюнул Авдей голодную слюну.

— А кто тебе сказал, что они мои? — холодно осведомилась ведьма. — Не в свои дела нос суешь, демон. У нас с тобой договор, условия помню. А что до моих дел с ведунами, так это не твоя забота.

— Ладно, — примиряюще поднял ладони Авдей. — Ты с запасом нам зелья выдай. А мы покуда дорогу к твоему дому забудем. Зимовать этих бродяг в городище отправим, а летом придем. Ты уж не обессудь.

— До лета реки вспять повернуть могут, — проворчала Марена. — Как наступит, так и говорить будем. Чай, найдем место укромное свидеться.

— Найдем, — машинально кивнул Авдей, прислушиваясь к далеким стонам. — А кто это у тебя там?

— Ты башкой поменьше крути, — рассердилась ведьма. — Али хочешь без зелья остаться?

— Сердитая ты сегодня, — насупился Авдей, дергая за веревку. Бродяги плелись следом, тыкаясь в замшелые стволы, поваленных бурей берез. Того и гляди, свалятся от усталости. Чудом дошли до ведьминского оврага, едва в болоте не утопли.

Варлам спотыкнулся и полетел наземь, увлекая за собой Вавилу. С глухим стоном бродяга рухнул на своего товарища и беспомощно замер.

— Ладно. Сиди здесь, — фыркнула Марена, поморщившись от отвращения. От сапог Вавилы тянуло тяжелым смрадным духом. — Сама принесу, а потом убирайтесь отсюда. У меня дел еще по самую макушку. Надобно готовиться к приезду дорогих гостей.

Она покосилась в сторону сараюшки, вкопанной в склон оврага, чуть поодаль от избушки. Осенний воздух тих и прозрачен. Звуки далеко разносятся. Поспешить надобно. Прибраться.

Авдей послушно сел на трухлявый ствол и бросил еще один любопытный взгляд в сторону, откуда доносились слабые стоны. Он догадывался, кого прячет ведьма. А все-таки хотелось взглянуть.

Дождавшись, когда Марена скроется в своем доме, он обмотал веревку вокруг высокого пня. Надобности особой не было, конечно. Ему даже показалось, что из-под груды лохмотьев раздается едва слышное посапывание и храп. Умотались, видно, бедняги.

Промеж толстых узловатых корней вилась вверх узкая тропинка. Туда, где старая ведьма устроила рукотворную пещеру в крутом овражном склоне.

Плотно пригнанные бревна не пропускали солнечные лучи. И когда Авдей отодвинул со входа тяжелую медвежью шкуру, пленницы зажмурились от хлынувшего в темницу света. Поползли в сторону, насколько позволяли опутавшие ноги и руки веревки.

Он принюхался. Их руки саднили от врезавшихся в запястья веревок. В сарае пахло густой смесью ужаса и боли. Бродяга зажмурился от удовольствия. Это местечко было ему по вкусу.

Занятый собой, Авдей не услышал легкие шаги подкравшейся сзади ведьмы. И только когда на спину обрушился удар тяжелой дубины, он тоненько взвизгнул и повалился на землю, свернувшись клубком. Человеческое тело чувствовало боль, и это ему не нравилось. Изуродует насмерть старая карга.

Марена пинками гнала его вниз, туда, откуда раздавался раскатистый храп двух оборванцев. Время от времени, опускала на его плечи удар увесистой дубины. Не так, чтобы убить, конечно. Но проучить ослушника надо было покрепче. Чтобы не смел впредь совать свой грязный нос в ее хранилище.

В ноги избитому бродяге полетели увесистые мешочки с крупчатым порошком. Авдей, больше не обращая внимания на беснующуюся ведьму, пополз к заветному дару. Прижал матерчатые комки к носу и жадно втянул знакомый аромат. Тонкий, горьковатый запах власти. Это то, чего ему так не хватало.

Попросить бы еще кувшин молока у старухи. Но не даст. Ишь, как взбесилась. За свое удавиться готова. Ну, ничего. Они получат должное. Наступит травень, и Третьяк не посмеет отказать им в весеннем подношении.