Те, кто ведает. Книга Вторая

Ее крепкие икры мелькали молочной белизной, на мгновение показываясь из-под подола льняной рубахи. Дыхание обжигающими толчками вырывалось из изнемогающей от долгого бега груди. Сил сопротивляться оставалось все меньше. Еще немного, и она рухнет на покрытую прелой листвой землю.

Частокол стройных стволов становился все чаще, не давая прорваться на простор лесной просеки. Звук тяжелых шагов позади подстегивал, заставляя сделать последнее, почти невозможное усилие.

Не выдержали, подвели заплетающиеся от усталости ноги. Левая ступня зацепилась за выступающий из темной земли корень и уже не смогла вырваться на свободу. Колени подогнулись и потянули вслед за собой обессилевшее тело. Всхлипывая, Есения беспомощно заскребла пальцами по рыхлому лесному опаду.

Первым к ней подошел Зоран и, схватив за плечи, поставил на ноги, словно тряпичную куклу. Лютый, нахально улыбаясь, заглянул в побелевшее от страха лицо и ущипнул ее за щеку.

— Далеко надеялась убежать, красавица? — иронично улыбаясь, спросил он.

— Отпустите меня, — попросила девушка. — Что вам надобно?

— Третьяк приказал привести, — пожал плечами Зоран.

— Сказал бы матери, я бы сама к нему пришла, — утирая слезу, пробормотала Есения. — Зачем надо было меня по лесу гонять?

— А ты зачем от нас побежала? — ухмыльнулся Лютый.

— Не разглядела кто вы, вот и перепугалась, — дернула она плечами, высвобождаясь из грубых рук. — Пусти. Сама пойду.

— Вот и славно, — выдавил из себя подобие улыбки краснощекий Зоран. — Притомился я за тобой по лесам бегать. Только не в ту сторону идешь, красавица. Третьяк нас к северу ждет.

— Так скажите ему, пусть в деревне меня найдет, — заупрямилась Есения. — Матушка уже все глаза проглядела, небось. Волноваться будет, коли не приду.

— Так мы гонца в деревню пошлем, — неприятно улыбаясь, сказал Лютый. — Предупредим Гостяту, что ты под нашей защитой едешь.

— Куда вы хотите меня увезти? — снова испуганно бледнея, спросила девушка.

— Жениха тебе Третьяк присмотрел, да только на смотрины приехать не может — занят он., — пояснил Зоран, протягивая к ней свою мясистую руку. — Зато жених знатный

— Без материного благословения не поеду, — замотала головой Есения. — Силком хотите меня увезти. Без ее ведома.

— Да кто ж тебя, дуреху, спрашивать-то будет? — раздраженно пробормотал Лютый, которому надоели препирательства глупой девицы. Сказано ему привезти девку — значит, будет сделано. Уговоры в его планы не входили.

Жилистая рука с неуловимой быстротой вырвалась вперед и схватила запястье девушки.

— Ты пойдешь с нами. Сейчас, — хмуро сказал он. — Некогда мне тебя уговаривать. Будешь противиться, твоей руке будет больно. Поняла?

Есения с молчаливой злостью дернула свою руку, пытаясь вырваться. Жесткие мозолистые пальцы сжали ее тонкое запястье, оставляя синяки. Девушка взвизгнула и повалилась на колени от боли.

— Встань, — чуть ослабив хватку, приказал он. — Ты пойдешь с нами и будешь вести себя смирно. Иначе тебе снова будет больно. Чуешь?

— Да, — всхлипнула девушка, в одно мгновение утратившая волю к сопротивлению.

Идти далеко не пришлось. На лесной дороге, ведущей на север, ее уже ждали всадники. На этот раз телеги не было. Не было с ними Некраса и старушки Влады. Только юная девушка, покорно сидевшая в седле в окружении десятка всадников. Третьяк не сказал ни слова. Лишь молча кивнул на свободную лошадь и поскакал вперед, увлекая за собой людей. Он спешил. Слишком долго возились они с этим делом. Травень уже почти на исходе. Как бы не опоздать с подношением.

Было ему известно, что женщины не отдадут своих дочерей без боя, поэтому и решил пробную жертву силой увести, без согласия матери. Старшая девица из семейства Гостяты подходила на эту роль как нельзя лучше. Заодно и мамаше будет хороший урок, чтобы не путалась под ногами.

А что Некраса с ними нет — не беда. Третьяк решил по-своему сделать. Не рисковать, ожидая следующего года, а задобрить темных немедля. По горячему следу предложить демонам еще одну юную деву, но теперь уже из своего собственного рода. Может, не побрезгуют и простят ему невольную ошибку с первой строптивицей? Заодно надобно будет по следам Славяны поиск наладить. Не должна бывшая женушка уйти из-под его власти. Из его дома одна лишь дорога — в могилу.

Третьяк хмурил крупное лицо, вспоминая красавицу жену. Самолюбивая душа еще не остыла от нанесенного ему оскорбления и требовала мести. Собственными руками утопит мерзавку.

Процессия неслась по торной дороге, не рискуя остановиться на привал. Пока не отъедут от деревни на десятки вёрст, не позволит Третьяк дать коням и полчасика передохнуть. Нельзя, чтобы кто из деревенских приметил, что увозят они с собой дочь Гостяты. Мать может раньше времени поднять слишком много шума. А когда дело будет сделано — там уж шуми не шуми, назад не воротишь.

Хоть и нет за Гостятой большой силы, а все же может часть деревенских за нее вступиться. Вздорная баба. От такой всякой беды можно ожидать.

Есения тревожно оглядывалась по сторонам, гадая, куда ее везут мужчины с мрачно насупленными бровями. Не раз и не два ловила она на себе сочувственные взгляды. Почему они так смотрят? Не хотят замуж выдавать в северные земли? Таков уж девичий жребий. Где жених подходящий найдется, туда и отдадут. В своем селении никто не оставался. Родня все-таки ближняя. Ни один старейшина супружества между своими не одобрит. Оставались, правда, некоторые в том доме, где родились. Но только коли недужная девка оказалась, али жениха до нее не сыскалось. Токмо невесты из деревни Третьяка редко дома засиживались. Каждое ближнее и дальнее селение за честь почитало породниться с родом Деяна Метелицы.

Тряско ехать в седле, непривычно. Тупой ноющей болью начинала беспокоить спина, а лошади все мчались вперед. Есения уже еле держалась в седле, когда Зоран заметил неестественную бледность ее лица. Догнав Третьяка, он коротко переговорил с ним, оглядываясь на пленницу.  Тот неохотно кивнул в знак согласия и повел людей к замерцавшему между еловых стволов озерцу.

Крепкие руки приняли Есению из седла и подвели у усевшемуся на берегу вожаку. Третьяк, мрачно оглядев бледную девушку, недовольно цыкнул. Даже времени не было как следует приготовить невесту. Как замарашку какую-то везут. Рубаха, небось, уже седмицу как нестираная. Придется все-таки гонца в деревню послать. Дарина, старшая жена, соберёт что-нибудь подходящее — и одежды, и припас. А ведь не готовились на сегодня. Случайно вышло, что приметил Лютый, как Есения одна в лес пошла. Как было упустить такой случай?

— Знаешь, куда едем? — спросил он девушку.
— К жениху… — еле слышно шепнула Есения.
— К жениху, — кивнул Третьяк, пряча злую усмешку. — Верно говоришь. А чего такая бледная? Али не рада, что я тебе жениха присмотрел?
— С матушкой не попрощалась… — всхлипнула она. — Как тати лесные, прямо со двора украли. Не по-людски это.
— Время не ждёт, а матушка у тебя больно своенравная, — хмыкнул он. — Слёзы утри, не люблю. Вот перед женихом и поплачешь, как доберёмся.
— А как же материнское благословение? — не унималась Есения. — Чего вы меня нечесаную везёте, да ещё и в старой рубахе? Стыдно перед женихом в таком виде.
— За нарядами гонца пошлю, — не стал спорить Третьяк. — Жена моя старшая с ним приедет. Она тебе и волосы уберёт, и приоденет, как положено. Всё будет чин по чину. А матери потом скажем. Как с женихом дело сладится — сразу и сообщим радостную весть.

— Хорошо, — немного успокоилась Есения. Чудно всё это, да только против Третьяка идти боязно.
Вечер уже окрашивал верхушки елей розоватым отсветом, когда перед утомлёнными людьми выросли угрюмые столбы частокола. Есения с удивлением озиралась. Кто мог поселиться в такой глуши? Ни поля, ни луга поблизости. Даже торной дороги нет — лишь узкая звериная тропа, по которой и конному-то не проехать, не то, что телеге. Куда её привезли? Что это за место?
Мужчины молчаливо привязывали коней, отводя глаза всякий раз, как ловили её вопрошающий взгляд. Сняв с седел притороченные мешки, они гуськом обошли бревенчатую стену и скрылись за углом частокола. Никто не позвал за собой.
Растерянно оглядевшись, Есения бросилась вслед за последней, исчезающей за углом спиной.

Перед ее глазами появился ручей и одинокий шалаш, возведенный на берегу. Охотники уже рассыпались по лесу, собирая щедро разбросанные по округе древесные обрубки. Они знали, что за частоколом был заготовлен дровяник. Но те дрова были припасены не для них. Еще несколько сочувствующих взглядов в сторону гуляющей по берегу ручья девушки. Неужели нельзя иначе? Родная ведь девчушка. Многие из них еще дитем босоногим ее помнят. На глазах росла тонкой гибкой тростинкой.

Есения распахнула невинные голубые глаза и встретила взгляды родичей, обжигая сердца некоторых болью неизбежного. Отвернулись. Снова отвернулись. Почему? — недоумевала девушка. Подбежав к частоколу, она заглянула в приоткрытую дверь. Какая странная деревенька! Всего две землянки, да и те какие-то неказистые. Вроде как наспех строили. Может быть, это стоянка охотников?  

Есения нерешительно проскользнула внутрь, осматривая спрятанное за высоким частоколом пространство. Одна из землянок оказалась уж совсем необычной. Крышу укрывал плотны ковер из мшаника, надежно защищавший от дождя и ветра. Внутри тоже было зелено и нарядно — совсем не так мрачно и бедно, как в родном доме. Каменный очаг у дальней стены ещё не знал огня.
Здесь ведь никто не жил, — догадалась девушка.

— Любуешься? — в проём просунулась бородатая голова.
— Чудно тут, — робко улыбнулась Есения.
— Поживёшь тут несколько денёчков. Жених твой запаздывает, — обнажая крупные зубы, изобразил улыбку Третьяк.
— Боюсь я одна, дядька! — испуганно замотала головой девушка.

— На пару ночей задержимся. Засов на калитке приладим, — отмахнулся от нее Третьяк. — А потом сама похозяйничаешь туточки. И не нужно трястись. Чай не маленькая уже.

— Не оставляй меня здесь одну, дядька! — завыла Есения, бухаясь на колени. — Всеми богами тебя заклинаю. Страсть как боюсь одна оставаться. Отроду с сестрами на одной лежанке обнявшись, спим.

— Пора привыкать без сестер обходиться, — непреклонно мотнул головой Третьяк. — Будешь делать, как я сказал. И не смей перечить.

— Да я и так боюсь слово поперек тебе сказать, — обреченно прошептала Есения, не смея подняться на ноги.

— Вот и умница, — кивнул он. — Тогда слушай мой наказ: сиди здесь и жди жениха. А коли не придёт — мы тебя через седмицу-другую заберём.
— Не оставляй меня одну, дядька, — еле слышно шепнула она ему вслед, так и осталась сидеть на ковре из мягкой мшистой зелени.

В нескольких десятках верст от двух землянок остановились и подняли вверх свои косматые головы, словно прислушиваясь к далеким звукам, двое бродяг. Их ноздри затрепетали, по-волчьи втягивая в себя пахнущий прелью воздух. Переглянувшись, они оскалили гнилые зубы в подобии улыбки, такой же мертвой, как и выражение их остекленевших глаз. Потом одновременно повернулись и зашагали назад, возвращаясь к месту своей прежней стоянки. Короткие фразы, которыми перебрасывались между собой оборванцы, звучали на ином, отличном от человеческого языке, больше напоминая посвистывание и шелест сухих листьев, с хрустом крошившихся под ногами.

Попадись им навстречу охотник, то ни в жисть не признал бы, что ведут они между собой разговор. Да и как тут разобрать, коли губы бродяг не двигались, а лица оставались мертвыми и неподвижными, словно серые, каменные маски.

Скрип тележных колес преследовал ее и во сне, и наяву. Печально сомкнутые губы ясно говорили о том, что Богдана не одобряет переезда. На словах согласилась, а душа также, как и прежде переполнена тоской. Слушала жена слова мужа и послушно кивала, но не мог не заметить он, как до боли сжимались скрытые под обветренными губами зубы.

Не стал рисковать Данко и ехать через западные земли — свернул к югу на первой попавшейся дороге. Так и потащились телеги в неведомые края, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в рытвины. Все, кроме одной. Той, что повезла закутанную в тёплые беличьи одеяла старушку дальше, на запад. На дворе солнце яркое светит, а ей все холодно. До самых костей добралась морозная стужа и уже едва слышно слабое дыхание, срывающееся с посиневших губ. Везли старую Ганну в родные места, к дочерям — умирать.

Богдана прижала к себе мальчиков, устраивая их поудобнее в копне душистого сена. Поглаживая тонкие ручонки, она с беспокойством вглядывалась в бескровные лица. Далеко еще до привала, а по глазам видно, что проголодались уже ребятишки. Поскорее бы до торговых мест добраться и разжиться съестным. Припасы таяли на глазах, но Данко всё не решался устроить долгую стоянку и расставить силки на мелкую дичь. Лишь разок повезло охотникам подстрелить пару селезней и поймать в мелком ручье немного рыбы.

Земли вокруг словно вымерли. За последние три дня не повстречали ни телеги, ни всадника. Оно, с одной стороны, хорошо, конечно. Чем меньше народа им повстречается, тем надежнее будут спрятаны в пыли дорог их следы. Однако и направление спросить не у кого. Не узнать, в какой стороне ярмарка и торговый тракт. Сколько им еще по чужим землям плутать? Когда мужчины решат, что они ушли достаточно далеко?

Погруженная в мысли, она не сразу заметила, как подъехал к телеге Данко.

— Вернулся! — вспыхнуло радостью ее лицо.

— Впереди озеро, — ответили улыбкой его глаза. — На стоянку встанем до завтрева. Может, рыбой повезет разжиться. Дети от дороги отдохнут немного.

— Хорошо бы, — кивнула она, бросая тревожный взгляд на болезненные лица сыновей. — Тряско. Укачивает парнишек.

— Потерпите еще немного, — с сочувствием сказал он. — Дальше будем почаще останавливаться. Уже вторую седмицу на юг едем. Почти месяц пути между нами и селением Метелицы.

— Ты мыслишь, как пеший, да тележный, — напомнила ему Богдана. — А Третьяк отродясь телегами не ходил. Конному эту дорогу меньше, чем за пару седмиц осилить можно.

— А ведь верно мыслишь, — восхищенно улыбаясь, сказал Данко. — Придется, значит, поглубже в южные земли зарыться.

Богдана застенчиво улыбнулась и смущенно отвела взгляд, непривычная к похвале. Зато она теперь знала ответ — ехать им еще не меньше двух седмиц. Только тогда Данко хоть немного успокоится и станет осматриваться, выбирая удобное место для жилья. Хорошо, что земли вокруг дикие. Не будет земельных споров с соседями.

Телеги, съехав с ухабистой дороги, уткнулись в ольшаник следом за волами и остановились в тени низкорослого леска. За редкими стволами, посверкивая, рябилось на летнем солнце небольшое озеро, спрятанное в зарослях камыша. К востоку лежала заболоченная низина. Богдана скользнула взглядом по нежной зелени осоки, ходившей волнами под натиском свежего ветра. Глаза ее вспыхнули в предвкушении. Это как раз то, что сейчас нужно ее мальчикам. Они так ослабели в дороге.

Женщины суетились у костров, бросая в закипающие горшки полоски сушеного мяса и горсти кореньев. Над стоянкой поднимался ароматный запах мясной похлебки. Тут же замешивали на скорую руку тесто из камышовой муки.

Мужчины, не теряя времени, расчищали подходы к озеру — надеялись поймать свежей рыбы.

Идан безучастно следил за окружающей его суетой, не желая подняться с земли. Его названный брат путался под ногами у взрослых, помогая, чем мог. Идан бы с радостью пошёл с отцом к озеру, но ослабевшие ножки не держали худенькое тело.

Мать бросала в его сторону короткие тревожные взгляды. Руки ее машинально разминали тесто, формируя лепешки, а глаза ощупывали болезненную фигурку, сидевшую в тени старой осины. Глубоко вздохнув, она посмотрела в сторону низины, где волновалось зеленое море узколистой осоки. Найдет ли она там то, о чем плачет материнское сердце?

Ели с торопливой жадностью, стараясь не обронить ни крошки. Лица были сумрачны, а в уголках глаз морщинками притаилась многодневная усталость. Ясиня, потерявшая всю свою свежесть, кормила размоченным в мясном бульоне хлебом крошечную большеглазую девочку, ползающую у материнских ног. Изредка трогала подросший живот и вздыхала. Как же хочется покоя, а не этой бесконечной тряски в рассохшейся от старости телеге. Без аппетита проглотив остатки похлебки, Ясиня перевела усталые глаза на Богдану. Только одно могло бы ей сейчас помочь. Найдут ли?

— Ты покамест тут посиди с лялечкой, — понимающе кивнула Богдана. — Мы с Вереей до низины сходим. Поглядим, что там, да как. Потом камыша накопаем, пока снова в путь не двинулись. Мука-то на исходе уже.

— Хорошо, — ответил ей слабый голос. — Только поспешите, прошу. Совсем сил не осталось. Так бы и легла на сырую землю. Дитя последнее из меня тянет.

— Знаю, милушка, — придвинулась к ней Богдана. — Потерпи еще чуток. Мы скоро.

— Веда, за мальчиками гляди в оба, — попросила мать приемную дочь. — Как найдем место, так все вместе и отправимся.

Веда облизала бледные губы, слегка качнув головой в знак согласия. На ее лице не осталось и тени обычной живости и радостной смешливости.

Данко, поглощённый разговором с Дубыней, не обратил внимания на странные слова у погасшего костра. Не замечал и того, как ослаб его сын. Слепыми глазами глядел, как шатает от малейшего порыва ветра исхудавшую Ясиню. А коли и примечал неладное, то списывал всё на усталость да скудную еду. Потому и спешил увести своих людей в безопасное место — туда, где будет вдоволь и пропитания, и отдыха на берегу равнинной реки.

Острая осока царапала босые ноги. Добравшись до середины низины, Верея присела, бережно раздвигая траву. Пальцы её зарылись глубоко в вязкую землю, под паутину переплетённых корней, хранивших в себе сырость.

— Суховато, — обернулась она к сестре.
— Может, ближе к озеру глянем?

— Там повыше будет, — мотнула русой головой Богдана. — А за ним камыши. В другую сторону надо. Вон, чуешь, болотом тянет? Значит, тут она, родимая, близко.

Верея втянула в себя духовитый летний воздух и кивнула, соглашаясь со словами сестры. К востоку нужно идти. Оттуда тянет тревожным дурманящим духом багульника и болотной тиной.

Недолго пришлось им брести по колышущемуся морю осоки. По берегам стали попадаться бородатые березы, отражающиеся в оконцах темной неподвижной воды. Почва под ногами заволновалась и захлюпала. Однако, нога еще не проваливалась сквозь плотную дернину.

— А ну как провалится? — прошибло Верею неожиданной страшной мыслью. Вдруг то, что спасало их в родных северных топях, здесь не поможет?

Она неуверенно оглянулась на сестру, но лицо той оставалось безмятежным и даже чуточку радостным. Почуяла болотную жилу?

Заметив нерешительность в глазах идущей впереди сестры, Богдана ободряюще улыбнулась и взяла её за руку. Теперь её черёд вести.
Прямо по выступившей между корней осоки воде, по первым промоинам, заполненным темной мутью, шаг за шагом.

С плеском погружались широкие ступни в болотную жижу, но даже и не думали проваливаться. Богдана на мгновение прикрыла глаза, вбирая в себя пульсирующие струйки энергии, текущие от живой артерии земли. Ошибки не было. Даже вдали от родных топей, она с закрытыми глазами найдет болотную жилу. Скоро они приведут сюда детей и позволят им вдоволь порезвиться. Пусть хоть с ног до головы перемажутся болотной грязью. Непростая это тина. Снова нальются румянцем их мертвенно бледные лица и оживут умирающие глаза.

— Нашла! — Богдана перевела сияющие глаза на сестру. — Чуешь, как бьётся её сердце?
— Да… — восторженно прошептала Верея, касаясь воды тонкими пальцами. — Более двух седмиц мы были отлучены от её материнского тела.

— Теперь за детьми? — неохотно, с усилием отрываясь от источника силы, мотнула головой в сторону озера Богдана. — Ясиня совсем ослабла. Помоги ей с малышкой, хорошо?
— Не будем медлить, — заторопилась Верея, и перед глазами её встал бледный, безжизненный лик Ясини. — Ей вдвое больше против нашего требуется.

Назад женщины почти бежали — не разбирая дороги, перепрыгивая островки воды, пробирались сквозь хлюпающую дернину.
Спешили туда, где под летним солнцем, без движения, лежали на берегу ослабевшие дети и Ясиня.

Ожана еще издали приметила энергично размахивающие руками фигуры и вскочила на ноги, прижимая к себе маленького сына. Веда неуверенно поднялась на ноги. Следом за ней встал ее маленький брат. Второй лежал неподвижно и тяжело дышал, пряча за полуприкрытыми веками мутные глаза.

Подбежав ближе, Богдана опустилась на колени и бережно прижала к себе хрупкое тельце сына. Идан приоткрыл глаза и слабо улыбнулся, обнимая сильные материнские плечи. Худые ручонки вцепились в ней — крепко, как мог. Материнское тело щедро делилось полученной силой. Не щечках ребенка появился первый слабый румянец.

— Пусти, мама, — прошептал Идан, уткнувшись в шею. — Я дальше сам пойду... Возьми за руку Молчана. Он устал.

Приемный сын посмотрел на нее робким взглядом и молча протянул руку. Горячая ладонь Богданы сомкнулась на тонких пальчиках, питая их своим прикосновением.

Приобняв за узкие плечи, Верея вела за собой еле передвигающую ноги Ясиню. Когда девушка немного окрепла, Верея забрала у нее малышку и пошла вперед, указывая путь к болотной жиле.
— Вы куда? — подбежал к ним удивлённый Дарен. Мужчины давно заметили возвращение Богданы с сестрой и теперь с изумлением наблюдали за процессией, направлявшейся к востоку.
— Мы сейчас вернёмся, — улыбнулась ему Ожана.
— Да, — подошла ближе Богдана и невзначай коснулась его руки. Глаза её вспыхнули изумрудным светом и тут же погасли. — Ты иди пока на берег. Мы скоро.
Дарен послушно закивал кудрявой головой. Глаза его затуманились, и, улыбаясь самой глупой улыбкой, он направился к озеру, где в густых камышах его ждали остальные мужчины.

— Что ты такое с ним сделала? — удивленно посмотрела на нее Ожана.

— Не знаю, — пожала плечами Богдана. — Голос мне внутри был. Он руку мою вел будто.

— Чудно, — посмотрела вслед мужу Ожана.

— Чудно — согласилась Богдана и пояснила. — Это все болото. Оно учит нас, как пользоваться даром. Дает не только силы телесные, но и знание.

Закрыв глаза, в зеленой осоке полукругом стояли женщины и слушали пульсацию, исходящую от спрятанной в глубине переливающейся изумрудным жилы.

Веда стояла чуть поодаль и внимательно смотрела на вздыхающее болото. Казалось, она видела, как сквозь тёмную воду пробивается свет. Не каждому дано узреть жилу. Веда могла. Богдана чувствовала её телом, а девочка глазами.
Словно и не было между ней и потоком энергии полутора метров мутной жижи — всё было как на ладони. И чем ярче ощущалась сила, тем сильнее разгорались её глаза, отливая ярким, почти фосфорическим зелёным светом.

К озеру возвращались другими. Женщины смеялись, легко ступая по высокой траве. Впереди бежали ожившие дети. Неважно было, что подумают мужчины, глядя на измазанных болотной тиной мальчиков.

Ведь под покрытыми грязью щеками теперь ярко горел здоровый румянец и сияли, отливая мшистой зеленью, серые глаза.

Некрас пошарил в своем мешке в поисках туеска с остатками молока. Из горловины неохотно вытекло несколько капель и плюхнулись в деревянную чашу. Уставившись растерянным взглядом на донышко, едва прикрытое тонким слоем жидкости, ведьмак почесал голову. Неужто уже закончилось? Желудок сжало голодным спазмом. С самого утра без остановки идет. Пора бы и перекусить, а тут такая незадача.

И не единой деревушки поблизости. Не купить.

Некрас обреченно вздохнул и посмотрел на свои мозолистые ладони. Не любил он без спросу брать. Хотя, Ванда и не считала это воровством. «Каждый кормится, как может, — поучала она, показывая, как добыть молока. — Мы ж не даром: коровкам тоже польза. Болезни снимаем. В следующий раз пеструшка побольше даст своей хозяйке. А нам всего-то чашки две в день надо. Все так делают. И тебе однажды придётся».

Ведьмак закрыл глаза, высматривая внутренним взором ближайшую деревню. Далеко забрался, однако. Ни единой живой души в округе. Придется заглянуть подальше к западу. Там, где недавно прошли его неутомимые ноги.

Деревенька, укрытая от северных ветров косогором, ютилась у подножья поросшего плакучими березами холма. Недалеко, в луговине бродил десяток откормившихся за теплую весну коров.

Некрас поднял руку и мысленно провел ладонью по горячей спине одной из них, успокаивая и уговаривая не пугаться. Делал он это не в первый раз, хотя и всеми силами старался избежать, так до конца и не изжив в себе человека.

Корова замерла, чувствуя незримое присутствие теплых ведьминских рук. Легкие пальцы коснулись морды, предлагая ароматное угощение, которое учуяли ноздри, но не увидели глаза. Приняв подношение, корова расслабилась, пробуя на вкус новое лакомство. Умелые руки стали быстро сцеживать густые молочные струйки в невидимую чашу. А потом растворились в воздухе, оставляя за собой запах сушеных трав.

На камне стояла чашка, полная парного молока. Ведьмак вздохнул и порылся в мешке, разыскивая запасы питательного порошка. Серебристые крупинки коснулись поверхности молока и беззвучно осели на дно. Жидкость на мгновение вскипела и задымилась божественным ароматом, который мог учуять только нос ведьмака.

Баюкая в руках деревянную чашу, он подошел к склону холма и осмотрел простирающуюся перед ним долину. У подножия тянулась узкая лента реки Песчанки. Еще несколько десятков верст вниз по течению и должен добраться до места. Сердце дрогнуло в груди. Получится ли убедить родственниц? А ну как и слушать его не станут? Что тогда? Истинную суть свою раскрыть? Не спугнуть бы. В этих последних оставшихся на этой земле детях хранится его душа. Не станет их — и порвётся последняя ниточка. Не за чем больше жить.  

Залпом заглотив горячее содержимое, ведьмак наклонился за мешком. Если поспешить, он еще успеет пройти пару десятков верст до темноты. Тревога, засевшая в душе, гнала его вперед.

Молоко заструилось вниз по пищеводу, наполняя тело привычной сытостью и энергией. Закинув пожитки за спину, Некрас бодро зашагал вниз по пологому склону.

Где-то в глубине леса, отставая на несколько верст по его следу диким зверем крался оборванец. В его изрядно похудевшем мешке осталось несколько сухих лепешек и туесок с водой, а осмотреться в лесу и раздобыться дичинкой недосуг. За быстроногим ведьмаком тяжело угнаться. Хотя и нужды уже в этом больше не было. Знал Авдей, куда направил свои стопы Некрас. Теперь можно и отдых ногам дать. Яиц поискать утиных у тихой заводи. Другого пути нет — только вдоль Песчанки. Там и в засаду сядет.

Уже и дороги было не разобрать в темноте, когда Некрас услышал на востоке слабые звуки человеческого жилья. Губы тронула усталая улыбка. Теперь можно и дух перевести. Завтра он встретится со своими детьми. Дождаться бы только рассвета.

Некрас так и просидел всю ночь, не смыкая глаз. Прислонившись к шершавому валуну, хранившему остатки дневного тепла, он терпеливо ждал. А едва забрезжило, как вскочил на ноги, ожесточенно растирая покрасневшие от бессонной ночи глаза. Сердце болезненно билось где-то в горле, не давая вздохнуть от волнения.

Первые нерешительные шаги были полны медлительности, а потом, сорвавшись с места, ведьмак побежал вдоль берега реки, не разбирая дороги. Звуки просыпающейся деревни приближались с каждым шагом. Мычали идущие на луг коровы и перекликались между собой женщины. Легкий дымок из очагов наполнял утренний воздух горьковатым привкусом. Куда-то к югу, уходя на охоту, уходили мужские голоса.

Первым на пути попался щуплый старичок, нагруженный рыбачьими снастями. Он шел с опущенной головой и что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Не замечая пришельца, старый рыбак скрылся в лесу прежде, чем Некрас успел крикнуть приветственное слово.

Ведьмак удивленно хмыкнул и закружился на тропе, пытаясь понять, куда пропал таинственный старичок. Вспомнив про маскировку, он снова натянул на себя старую шкуру и, прихрамывая, неторопливо побрел дальше. Коли один уже попался, значит, деревня уже недалече. Негоже будет селянам узреть его ведьминский облик. Зелень в глазах постепенно выцвела, угасая до серого пепла.

Услышав едва слышный шум позади, ведьмак обернулся. На тропе, склонив голову, стоял старый рыбак. Присматривался к уходящему к деревне чужаку. Когда старичок понял, что его заметили, он было попытался снова укрыться в кустах, но Некрас успел выкрикнуть успокаивающие слова.

— Погоди, человече, — приветственно замахал он рукой. — Не убегай так быстро. Старый я, чтобы по лесу за тобой гоняться. Спросить хочу пару слов.

— Чего надобно? — хрипловатым тенорком спросил его Щука. — Чужих людей в наших краях не любят.

— Скажи мне добрый человек, где я могу найти селение Бажена Хромого? — издали крикнул ему Некрас, не решаясь и шага сделать ближе, чтобы не спугнуть старика.

— Зачем тебе? — испуганно попятился к кустам Щука.

— Родня у меня в этом селении, — сел на тропу ведьмак в знак своего миролюбия. — Уже второю седмицу в пути. Повидаться хочу перед смертью. Не осталось у меня никого, кроме них.

— Кто твоя родня? — сурово спросил старичок. — Назови имена.

— Богдана, Ожана, Верея, Ясиня и младшие дети, — выдохнул родные имена Некрас.

— Опоздал ты, добрый человек, — помотал головой Щука. — Не знаю кем ты им приходишься, да только вторая седмица уже пошла, как ушли из деревни.

— Ушли? — помертвевшими губами прошептал ведьмак. — Куда?

— На новое место ушли, — вздохнул старичок. — Там, где от происков Третьяка можно укрыться. Небезопасно им здесь. Коли ты нас нашел, тогда и другие найдут.

— Как же мне их теперь найти? — вскочил на ноги Некрас. — Скажи, старче, может, сказали, куда идут.

— Этого не ведаю, — покачал головой Щука. — Одному скажешь — завтра вся деревня знать будет. А ушли они тайно. Чтоб, не дай бог, не проболтался кто Третьяку, ежели доберётся до нас это бандитское отродье.

Не слышал больше его голоса ведьмак. В ушах его звучали волны глухого белого шума. Глаза слепо смотрели на старика и ничего не видели. Оглушенный услышанным, Некрас медленно осел на землю, заваливаясь набок. Все надежды рухнули.

— Ты чего это, добрый человек? — подбежал Щука. — Поплохело? А ну-ка, дай-ка водицы плесну!

— Нет нужды… — глухо отозвался Некрас, мотнув головой. — В самое сердце ты ударил, старче. Оглушило.

— Видно, и впрямь ты им родня, коли так страдаешь, — закивал плешивой головой Щука. — Пойдём, отведу тебя к нашему старейшине. Может, что подскажет.

— Веди… — ведьмак с трудом поднялся, пошатываясь, будто пьян. — Не верю, что никто ничего не знает.

Щука еще раз с сомнением оглядел могучего старика. Помедлил, будто что-то прикидывая, а потом махнул рукой и побежал вперед по широкой тропе. Пусть старейшина сам рассудит, кто пожаловал. У Бажена глаз на людей наметанный — не ошибется.

С луговины возвращались хозяйки с полными крынками молока. Некрас невольно проводил их взглядом. Может, продадут ему чашку-другую. Претит душе красть, да теперь силы будут нужны. Если старейшина подскажет, куда ушли его люди — глядишь, и успеет нагнать этим летом. А если нет… даже думать страшно.

Потребуют демоны еще одну девицу. Что ж, снова выбирать? Раньше думал — сумеет, раз девушка будет из кровной родни Третьяка. А теперь? Нет, не поднимется рука. Третьяка бы, не моргнув, зарубил. Но в чем вина молоденькой девушки?

Сердце сжало холодной лапой, заставляя леденеть ведьминскую кровь.

— У ворот постой-ка, — остановил его Щука. — Я до старейшины сбегаю и сюда приведу.

— Добро, — кивнул ведьмак и осмотрелся вокруг. Добротный частокол окружал небольшую, на несколько десятков дворов деревеньку. Молодые мужчины чинили старую телегу, прилаживая на ось деревянное колесо. Косые взгляды настороженно скользили по фигуре чужака. Не первый гость в этих местах, но первый чужой. С чем пожаловал? Не с дурной ли вестью?

— Ты что ли родня Богданы моей? — послышался у ворот негромкий бас.

Обернувшись, Некрас увидел седовласого человека, который, прихрамывая, выходил из калитки. Светло-голубые глаза напоминали застывший лед. Не рад был старейшина нежданному гостю.

Некрас коротко кивнул. Как доказать, что с добром пришел? Не просто же так похож старейшина на ощетинившегося ежа. Грудью готов встать за семью сына. Ведьмак тепло улыбнулся.

Со славными людьми породнилась Богдана. Только вот времена нынче поганые: не успеешь на одном месте осесть — уже пора сниматься с места и снова в путь. Сколько же ещё раз ей придётся бросать всё нажитое?

Вздохнув, Некрас наконец-то решился открыть свой рот:

— Я дальний родственник Богданы и других женщин, которых приютил ты в своем селении. Всю родню извел изверг Третьяк. Они — последние люди из нашего рода. Хотел вот повидаться перед смертью… Видно, опоздал.

— Ушла твоя родня, — глухо сказал Бажен. — Как начали в округе крутиться посланцы Третьяка, так сразу поняли мы, что не будет Богдане здесь покоя.

— Посланцы Третьяка? — ужаснулся ведьмак. — Неужто добрались уже до этих мест?

— Сестра моя бродягу в лесу повстречала, — мрачно сказал Бажен. — С того времени все и началось. Народ начал волноваться. А сын терпеть смуты не стал и увел свою семью в другие земли.

— Куда? — умоляюще спросил его Некрас.

— Зря спрашиваешь, — хмуро мотнул головой старейшина. — Не скажу. Ни тебе и никому другому не скажу. Ушли и весь сказ.

— Не веришь мне, — снова вздохнул Некрас.

— Не верю, — играя желваками, уставился на него Бажен. — Зря ты пришел. Нет для тебя здесь ничего.

— Кабы ты знал, как важно мне повидаться с моими родичами, — с тоской пробормотал ведьмак. — Ты бы последних волов в телегу запряг и самолично меня до места их новой стоянки доставил. Токмо всего сказать тебе не могу.

— Не найдешь ты для меня ни единого слова, чтобы доверился я тебе, — твердо сказал Бажен. — А теперь уходи. Нет для чужих людей в нашем селении места.

— Даже чашки молока не продашь? — звякнул монетками Некрас, ощупывая мешочек, висящий на поясе.

— Молока страннику и без денег нальют, — кивнул одной из наблюдающих за разговором женщин Бажен. — А потом уходи. И остальным передай, чтобы забыли сюда дорогу. В нашем селении нет места чужим.

— Посмотри, какая красивая, — улыбаясь, ворковала Дарина.

Она развязала тюк с приданным, вытащила вышитую рубаху и приложила к груди Есении. Следом на русую голову легло очелье, а в руках у Дарины появились височные кольца.

— Кто бы еще тебе подарил такие, если бы не Третьяк? — восторженно покачивала головой Дарина. — Щедрость его не знает границ!

— Я не хочу оставаться здесь, — уже в который раз прошептала девушка. — Не бросай меня.

— Что говоришь ты такое? — также шепотом ответила ей Дарина. — Как я могу ослушаться своего мужа? Разве не знаешь, каков он в гневе?

Есения молча заплакала, размазывая по бледному лицу горячие капли. Плечи ее мелко дрожали.

— Чего ты боишься? — заглянула в заплаканное лицо молодая женщина. — Засов надежный на воротах. Припас в доме. Сиди себе и дожидайся жениха.

— Разве так бывает? — всхлипнула Есения. — Что это за обряд такой чудной?

— Из дальних земель твой жених, — таинственно сверкнула глазами Дарина. — Прознал про силу и славу Третьяка, вот и решил породниться.

— Я боюсь, — сказала девушка и спрятала заплаканное лицо в ладонях.

— Полно тебе так убиваться, — погладила ее по голове Дарина. — Я тоже не хотела уходить из дома батюшки. На Третьяка глаза поднять боялась. А нынче вроде и нечего. Как все живут, так и мы живем. Сладилось, между нами.

Лились из женского рта быстрые и гладкие слова, а в глазах, на самой глубине, плескалась затаенная горечь.  

— Пойдем-ка ополоснем тебя на реке, — обнимая девушку за плечи, повела ее из землянки Дарина. — А потом уж и наряжаться будем.

— А мужчины? — вспыхнула Есения.

— Об этом не тревожься, — усмехнулась Дарина. — Охотники в лес ушли. Все следы какие-то ищут, да напрасно, видно. Третьяк третьего дня сердился очень. Вроде как пропал кто в этих местах и следа не оставил. Сказал: коли сегодняшним днем не найдут, завтра снимаемся. Селение без присмотра брошено. Неспокойно.

Прозрачная холодная вода смывала усталость от бессонной ночи. Если она не может сомкнуть глаз, когда за околицей горят костры и вповалку спят мужчины, то что станет с ней через день, как уйдут люди? Есения вздрогнула, чувствуя, как по плечам пробежал озноб.

— Замерзла? — заботливо спросила ее Дарина, накидывая на плечи льняной покров.

— Студено, — поежилась девушка, выбираясь на берег.

— Жаль баньки нет, — сокрушенно вздыхая, Дарина закутала обнаженную девушку в сухую ткань. — Я бы тебя отпарила, как следует.

— Ничего, — опустила голову девушка.

— Держись, девонька, — печально посмотрели на нее красивые глаза. — Все через это проходим. Какой муж на роду написан, с тем и живем.

— А откуда Третьяк моего жениха знает? — спросила Есения, поднимаясь на высокий берег.

— Он разговоров не любит, — пожала плечами Дарина. — А я привыкла лишние вопросы не задавать. Так оно спокойнее. Раз уж сказал слово, значит надобно так. Не мне, жене, в его речах сомневаться.

— А мой отец всегда с матерью советовался, — вспомнила Есения. — Она даже спорила с ним, бывало.

— У Третьяка не забалуешь, — усмехнулась Дарина. В ее глазах вспыхнул и привычно погас свет, меняясь на покорное выражение не раз битой собаки.

Свежая и нарядная стояла Есения на берегу ручья и печально смотрела в бегущие к северу воды. Может, и верные слова сказала Дарина. Что может случиться с ней за надежным высоким частоколом. Воды два деревянных бочонка натаскали, дров целая поленница. Только с очагом надобно поаккуратней. Жаль будет красивую рубаху изгваздать, да перед женихом замарашкой предстать.

Зашумели в ельнике чьи-то шаги. Есения встрепенулась и дикой ланью кинулась к воротам под защиту бревенчатых стен. Дарина, возившаяся у очага, подняла на нее удивленные глаза:

— Ты чего так всполошилась?

— Идет кто-то будто, — испуганно прошептала она.

— А чего не глянула кто? — усмехнулась молодая женщина. — Может, жених твой на свидание торопится?

— Посмотришь, может? — попросила ее Есения. — Боязно мне.

— Ох и трусишка же ты, — улыбнулись добрые глаза. — За огнем пригляди тогда.

В ельнике затрещали сучья. Из тенистой глубины вынырнули охотники и рассыпались по берегу, набирая воду в опустевшие туески

Третьяк вышел последним. Он прижимал к груди грязный мешок, а на губах притаилась тень хищной улыбки.  

Увидев его лицо Дарина, резко отпрянула и скрылась за частоколом. Испугалась. А чего пугаться-то? Это же муж твой, дуреха!

Громкие голоса возбужденно гудели, приближаясь к воротам. Очевидно: в этот раз вернулись с удачей.

— Дарина! — раздался повелительный голос.

— Иду, — едва слышно сказала она и выглянула за калитку.

— Невеста готова? — тяжелым взглядом посмотрел на нее Третьяк.

— Да, — кивнула жена.

— Собирайся тогда, — кивнул он в сторону шалаша, где лежали пожитки. — Выезжаем!

— А обед как же? — пискнула она.

— Вчерашними лепешками перекусим, — отверг он ее возражения. — Пора!

— Хорошо, — поникла ее голова. Сжалось сердце, заболело. Кинув последний взгляд на несчастную девушку, Дарина, опустив плечи, побрела к шалашу.

На опустевшем берегу остались дымиться догорающие угли. Торопились охотники и не подумали плеснуть кувшин воды на кострище. Есения стояла в проеме калитки, не решаясь закрыть. Казалось, коли захлопнет дверь на замок, так больше и не осмелится ее никогда открыть. А как узнать, какой из постучавших в ворота ее жених? Что, ежели разбойники забредут на запах жилья?

Есения вздрогнула от страха и захлопнула калитку. Дрожащие руки безуспешно дергали деревянный засов. В ушах оглушительно бился стук испуганного сердца. Казалось, к частоколу уже сбегаются темные люди и дикие звери. Напрягая непривычные руки, девушка с трудом задвинула засов в узкий паз и без сил прислонилась к бревенчатой стене.

По лесной дороге, не оглядываясь, уходили прочь Третьяк и его люди. Дарина ехала молча, позволяя глухой пустоте полностью заполнить ее голову. Думать было опасно и больно. Пусть лучше не останется ни одной мысли, позволяющей усомниться в том, что делает ее муж. Она, как обычно, закроет свои глаза и уши.

Торжествующая усмешка растягивала толстые губы Третьяка. Он часто касался дорожного мешка, притороченного к седлу, и удовлетворенно улыбался. Дарина невольно глянула на злополучный мешок и быстро отвела взгляд. Напрямую не спросить, а коли глянуть, что внутри, когда уснет? Кого они искали? И что нашли?

Проворонила свое счастье Дарина. Подумала об одном, а тут как тут и другие мысли стали в голову заползать. И не отмахнуться от них, раз они непрошенными гостями уже на пороге стоят.

Снова и снова всплывало перед ее глазами встревоженное лицо Гостяты. Такое, каким запомнила она его при отъезде из селения. Тогда Дарина и не подозревала, куда везёт её гонец Третьяка. Послушно собрала, что велено, забросила мешок в седло.

 Откуда же ей знать, что Третьяк тайно увез в лес старшую дочь Гостяты, а мать в неведении по берегу реки мечется. Как взглянуть ей в глаза? Сказать, что видела дочь — и с ней всё хорошо? А правда ли это?

Третьяк велел молчать. Строго-настрого. Никому ни слова — где Есения и с кем. Отчего же это тайна такая великая?

Дарина была женщина бесхитростная. У такой всегда все на лице написано. Тревожные мысли слишком явно отразились на румяном курносом лице и привлекли внимание Третьяка.

— Дарина, — негромко позвал он жену.

— Аюшки? — повернула к нему лицо Дарина.

— Гостята будет спрашивать — молчи, — напомнил он. — Может, не по вкусу придётся невеста нашему жениху. Зачем мать зря терзать?

— А что же говорить? — прикусила губа жена. — Она ведь с расспросами придет. Ты меня знаешь, я душой кривить не умею.

— Об этом не думай, — усмехнулся он. — В землянке сидеть будешь, пока все не уляжется. Скажем всем, что приболела. И не вздумай болтать среди домашних лишнее, а то в отдельном доме тебя запру.

Дарина побледнела, вспоминая любимое наказание Третьяка за непослушание. Отнимал он детей у матери и передавал другой жене, пока ослушница не одумается. Поэтому и не спорили никогда с ним жены. Как сказал, так в точности все и делали. И только тогда спокойно могли вздохнуть, когда уезжал суровый супруг на охоту или на тайное дело. Страх ненадолго отступал.

К селению подъехали к самой ночи, когда сторож уже готовился замкнуть ворота на засов. Измученные долгой тряской дорогой люди разбредались по своим домам. Селяне уже ложились спать. В редкой землянке горела лучина, освещая тесную горницу неровным светом. Гостята стояла на пороге своего дома и безмолвно наблюдала, как расходятся в разные стороны охотники в поисках своего очага. Её глаза, иссушенные слезами за последние дни, больше не плакали.
Она исходила с детьми все окрестные рощи. Хоть не была охотницей, а кое-что приметила: зацепившееся за ветку височное кольцо, клок ткани, оставшийся на колючем сучье. Значит, убегала. Значит, гнал кто-то. Но кто?
А следов крови не видно. Знать, не зверь, то был. Человек.

И Третьяка с охотниками который день нет в деревне. Кому, как не родичам оберегать вдову и ее детей? Каждый день до позднего вечера стояла на пороге своего дома Гостята, ожидая возвращения старейшины. К кому ей еще идти со своим горем? Он ведь всех в округе знает, каждого. Стало быть — и того, кто Есению увёл, найти сможет. Изредка случалось такое, что крали невест. Хоть и не приветствовалось подобное. Есения у нее девка видная, может и польстился кто.

— Третьяк! — выступила вперед Гостята, приметив фигуру вожака, который замыкал строй возвращавшихся людей. — Постой! Слово горькое надобно тебе сказать. Есения моя пропала. Уже пять ден прошло, как нет от нее ни слуху, ни духу.

Дарина вздрогнула при звуке ее голоса и опустила голову. Торопливо прошла мимо. Лишь бы не смотреть в глаза несчастной матери.

— Неужто на ночь глядя будем об этом разговор вести? — хмуро спросил Третьяк. — Жена мне уже сказывала про твоё горе. Однако ж, ночь на дворе и следы нам все равно не сыскать. А люди устали с дальней дороги.

— Да где же ты шлялся столько дней, коли знал, что в родном селении беда приключилась? — возмущенно подскочила к нему Гостята. — У тебя девку прямо с порога крадут, а ты всё по лесам да тропам! Где защита, что обещана моей семье?!

— Осторожней со словами, женщина, — угрожающе навис он над ней. — Сказано тебе, что придется ждать до завтрева. А как рассвет придет, так поиск и наладим.

— Чую я, что нет тебе дела до моего горя, — глухо сказала женщина. — Твой отец таким не был. А ты только о своих делах печешься. Ни капли совести в тебе не осталось. А может и не было никогда.

— Последний раз тебя предупреждаю, — процедил Третьяк. — Прекрати свои смутные речи, иначе и крохи помощи от меня не дождешься.

— Я замолчу, — устало ответила она. — Выбор-то у меня невелик. Но, когда прознают люди, как оттолкнул ты бедную вдову, лишая поддержки и помощи, не велики твои шансы быть избранным старейшиной. Нет в тебе ни мудрости, ни понимания. Токмо злоба одна в душе кипит.

— Лишние слова говоришь, Гостята! Как бы ни пришлось о них пожалеть, — выплюнул угрозу Третьяк и зашагал вслед за убежавшей вперед женой.

Топот множества ног разбудил припозднившегося в постели Третьяка. Долго не мог уснуть прошлой ночью после гневных слов Гостяты. Сожалений не было. А вот сомнения первый раз темными тенями всколыхнулись в душе. А что, если бунт поднимет? В словах этой вздорной женщины есть зерно истины. Его не выбирали старейшиной на народном сходе. Сам себя назначил, силой дружинников прикрывшись.

Дарина быстрыми шагами сбежала вниз по ступенькам. Кинулась к лежанке и вцепилась в плечо цепкой рукой.

— Третьяк! Просыпайся, Третьяк! — быстро зашептала она, боясь разбудить спавшую в зыбке дочь. — Там дозорные приехали. Тебя кличут.

— Что за спешка такая? — недовольно заворочался он на лежанке. — Неужто дело такое срочное, что с первыми петухами подыматься надобно?

Все тело его ломило и дергало. Заболел, будто? — мелькнула мысль в тяжелой голове.

— Поймали, вроде бы, людей из рода Бажена Хромого, — тревожно прошептала она. — Дозорные тебя требуют. Не знают, как с ними поступить.

— Что ж ты, дура, сразу не сказала! — Третьяк вскочил с лежанки. — Ради такой вести я и ночи спать не стану!

Наспех обувшись, он с усилием поднял своё грузное тело и, не обращая внимания на боль в мышцах, поспешил к выходу за околицу. Там уже собралась толпа разновозрастного люда. В центре стояла телега, запряжённая двумя волами. Рядом с ней — молоденький возница, испуганно озирающийся по сторонам. Женщины шипели сердитыми гусынями и, казалось, готовы были в любой момент наброситься на парня. Чуть поодаль лежали мертвые тела — причина клубившейся в воздухе злобы и напряжения.

Третьяк окинул быстрым взглядом трупы своих побратимов и побледнел. Трое лежали без движения, а четвёртый глухо стонал, прижимая к груди окровавленные руки. С другой стороны телеги лежало ещё одно тело. Мощные руки были раскинуты в стороны, словно обнимали бездонное синее небо, которое уже никогда не увидят его навеки закатившиеся глаза.

— Как же так? — глухо произнёс Третьяк, переводя взгляд на Ратибора.

— Малюта. Брат Данко, — кивнул тот на зарубленного со спины богатыря. — Матёрый волчара. Троих положил, пока я с тыла не подкрался. Но успел Младена зацепить. Не насмерть, но тяжело.

— А этот? — тяжёлый взгляд Третьяка упёрся в дрожащего от страха юнца.

— Этот, как бой начался, на телегу кинулся да в сено зарылся, — презрительно сплюнул под ноги Ратибор. — Рыбья кровь. Даже руки марать об него не хочется.

— Бабам тебя отдать, что ли? — усмехнулся Третьяк. — Жёнам моих людей, загубленных твоим поганым родичем. Они-то с тебя эту заячью шкуру враз сдерут.

За спиной у юноши что-то слабо зашевелилось и закряхтело. Ратибор подскочил к телеге и занёс над головой окровавленный топор. Из-под беличьего одеяла показалась посиневшая рука. Он резко откинул одеяло. Откуда показалась всклокоченная старуха..

— Никак старая Ганна к нам пожаловала? — прищурившись, пробормотал Третьяк, вглядываясь в морщинистое лицо. — Как же это братец тебя в дальнюю дорогу отпустил, да ещё и без охраны?

— Мою охрану убил один из твоих воинов, — проскрипел надтреснутый голос. — А мальчонку отпусти. Он тебе зла не сделал.

— Зато родичи твои мне уж больно насолили, — угрюмо буркнул Третьяк.

— Уже давно пожалели, что связались с родом Некраса наши люди, — сверкнули глаза из-под насупленных бровей. — Последней каплей стал посланец, что пришёл от тебя этим месяцем.

— Посланец? — удивлённо переспросил Третьяк. — О чём ты говоришь, старая женщина?

— Бродяга по имени Вавила, которого ты прислал, — приподнимаясь на локтях, пояснила она. — Как про него в деревне стало известно, так люди и ополчились против Богданы.

— Я никого не присылал, — покачал головой Третьяк. — Может, привиделось тебе, Ганна? Али из ума ты выжила на старости лет?

— Я, может, и старая, но не сумасшедшая, — обнажила она беззубые дёсны в язвительной усмешке. — Не одна я бродягу того видела. Не выйдет у тебя меня старой брехуньей окрестить. Я цену своим словам знаю.

— А что Богдана? — не удержавшись, спросил Третьяк, чувствуя, как сжалось давней болью его сердце. От болтовни про неведомого Вавилу он отмахнулся, не придавая словам женщины большого значения.

— Может, и скажу тебе за Богдану, — усмехнулась Ганна, — но при всём честном народе пообещай мне, что отпустишь меня и парнишку. Везёт он меня к моей старшей дочери, в деревню, чтобы похоронила она меня своими любящими руками. Недолго мне осталось. Хворь намертво вцепилась в это старое тело.

Третьяк сжал челюсть, поиграл желваками и бросил взгляд на угрюмые лица толпы. Потом пересилил себя и, хрипло, но смиренно произнёс:

— Что скажете, добрые люди? Отпустим бабушку и юнца? Ни одного из наших он не тронул, а вернётся домой — даст зарок на наши земли не ступать. И родичей предупредит. А кто заявится после, того ждёт одна судьба — смерть.

Люди переминались с ноги на ногу, постепенно остывая от первых минут ярости. Поднимать руку на старую женщину и безоружного юнца — это ведь не в бою с врагом рубиться.

— Пускай езжают подобру-поздорову, — махнул рукой один из стариков. — Нет нам проку от их смерти, а лишний грех на деревню вешать незачем.

— Все ли согласны со словами старейшего? — обратился Третьяк к остальным.

— Пущай едут, — нестройно откликнулась толпа.

— Ты слышала слова моих людей, Ганна, — вновь перевёл Третьяк взгляд на старуху. — Говори.

— Давно мои дёсны не чувствовали вкуса пшеничной лепёшки с молоком, — насмешливо проскрипел её голос. Понимая, как изнывает Третьяк от нетерпения, она с удовольствием наслаждалась своей властью.

— Тебя накормят. И отдохнёшь перед дорогой, — процедил Третьяк сквозь зубы, с трудом сдерживая раздражение. Уже готов был придушить старую ведьму.

— Ну так и накорми сперва, — усмехнулась она. — Али забыл ты старый закон гостеприимства? Сначала путника приветить, а уж потом расспрашивать.

— Будь по-твоему, — сжал кулаки Третьяк, но не стал препираться. Ничего. Он подождёт. Он умеет ждать. Очень хорошо умеет. — Моя жена Дарина накормит тебя и твоего спутника. Снабдит припасом в дорогу. А потом ты скажешь мне всё, что знаешь.

Шумели люди за околицей. Спала в зыбке семимесячная дочь. Дарина стояла рядом с посапывающей девочкой и любовалась румяным личиком. Самое дорогое, что у нее есть, — ее дети.

Всплыло в памяти осунувшееся лицо Гостяты. Должно быть, черным горем заволокло душу бедной матери. Каково это начинать новый день и не знать, что случилось с твоей дочерью? Сердце Дарины сжалось болезненным сочувствием. Может, шепнуть все-таки?

Но взгляд вновь упал на личико малютки, и Дарина отчаянно замотала головой. Нет! Она не может. Третьяк непременно накажет за непослушание..

Поднявшись по ступенькам, она остановилась у входа и прислушалась. Третьяк спорил с какой-то незнакомой женщиной — далеко, слов не разобрать. И уйти нельзя — дочка вот-вот проснётся.

Внезапно в голову пришла шальная мысль. Дарина снова глянула в сторону ворот, где волновалась людская масса. Расходиться не собираются. Набрав полные легкие воздуха, будто перед нырком в глубокое озеро, она бесшумно скользнула вниз по ступенькам. В полумраке заворочалась, просыпаясь ее дочь. Прошмыгнув мимо зыбки, женщина сунулась в угол, где валялся брошенный с вечера мешок.

Медленно выдыхая, она осторожно сунула руку внутрь и нащупала мягкую ткань. Сердце ее тревожно стукнуло, а рука нерешительно замерла. Вроде, как и голоса послышались недалеко от землянки? Женщина прислушалась, но вокруг царила тишина. Даже малютка, повернувшись на бочок, снова ненадолго задремала. Это придало решимости застрявшей в мешке руке. Дарина осторожно потянула ткань наружу. А потом села на земляной пол и поднесла обрывок ткани к глазам. По краю шла знакомая вышивка. Подол платья? Тоненько звякнул на пол упал еще один предмет. Ловкая рука подняла его с пола и задрожала. Это очелье с височными кольцами, которое Третьяк подарил Славяне для свадьбы с темными духами. Испуганно сунув кусок подола и очелье в мешок, Дарина кинулась к выходу, зажимая свой рот, чтобы не закричать.

Так вот какого жениха осталась ждать у ручья Есения. Мало Третьяку несчастной Славяны, он решил угостить демонов еще одной жертвой.

Торопливо шагая, к дому приближался Третьяк, по-бычьи наклонив голову. Дарина постаралась спрятать страх, отпечатавшийся на ее лице. Но Третьяк даже не глянул на нее, занятый своими мыслями.

— На стол собери, — коротко бросил он. — Гости у нас будут незваные. До старшей жены добеги. Лепешек пшеничных возьми и молока.

— Хорошо, — опустила она голову, страшась посмотреть в его глаза. В землянке заплакала дочь, требуя, чтобы ее покормили.

— Малую тоже старшей отнеси, — кивнул он в сторону детского плача. — Пусть еще немного присмотрит. А как гостей проводим, твоя очередь за детьми смотреть. Эту ночь у нее ночевать буду.

— Хорошо, — снова прошептала она.

Медленно двигая челюстями, Старая Ганна гоняла во рту кусок размоченного пшеничного хлеба. Вроде вкусно должно быть, а только ничего не чуют ее старые ноздри. Ни аромату, ни вкуса. По привычке больше еду в рот тянешь, — вздохнула она, уронив на столешницу мелко дрожавшую кисть. Хочется улечься на мягкую лежанку и не вставать более. А впереди еще дорога дальняя. Довезут ли живой?

Возница сидел рядом и торопливо пил молоко. Утренний страх уступил место здоровому молодому аппетиту. Одну за другой он рвал лепешки, с хрустом перемалывая их крепкими зубами.

Третьяк сидел напротив и натужно сопел крыльями крупного носа. Щеки и шею заливало нездоровым румянца. Дождавшись, пока гости насытятся, он мотнул головой, делая знак Дарине выйти из дома. Затем перевел тяжелый взгляд на старую Ганну и вопрошающе кивнул.

— То, что скажу сейчас, тебе никто более не скажет, — обтерла Ганна сморщенные губы. — Ни брат мой, ни селяне. Ибо не знает никто. Я, да возница наш, — только мы.

— Говори, — коротко приказал Третьяк.

— Повез Данко свою семью и родню Богданы на юг, — злобно улыбнулась старуха. — Эти олухи думали, что я при смерти лежу, и не скрываясь, при мне на южную дорогу съехали. Да и разговоры вели вслух. Там, где Песчанка в озеро впадает, есть заброшенная дорога. В тех местах они и свернули.

— А ты вроде как хлопочешь, чтобы я за ними погоню наладил? — удивленно спросил ее Третьяк.

— Хлопочу, касатик, — закивала старушка. — Очень хочу я, чтобы все это чертово семя изничтожили под самый корень. Все беды у нас от этой девки пошли.

— Знал бы я, что у меня такой союзник в деревне Бажена Хромого, горя бы не ведал, — хрипло сказал Третьяк. — Жаль, что поздно мы с тобой снюхались.

Благодарствую за знание, которым поделилась. Сейчас кликну жену и скажу, чтобы собирала вас в дорогу. Мои люди проводят, чтобы никто не обидел. А я пока подумаю, как нам с этим делом разобраться.

— Давай, сынок, — устало кивнула старая Ганна. — А я покуда до телеги пойду. Сил ни сидеть, ни стоять не осталось.

— Погоди, мать, — остановил он ее. — Туточки пока ложись. Отдохни. Помягче тебе постельку на телеге сообразим.

Укладывая седовласую голову на мягкие шкуры, она поманила к себе Третьяка и хрипло прошептала:

— Всеми богами тебя заклинаю! Найди ее, слышишь? Найди и удави болотную гадину…

Над ельником повис раскаленный шар летнего солнца. Уже вторая седмица пошла, как осталась Есения одна в лесной глуши. Поначалу от каждого шороха вздрагивала, а потом ничего. Даже калитку иногда открывать стала, чтобы хоть ненадолго выглянуть из своей бревенчатой темницы.

Помучившись первые дни в нарядном облачении, не выдержала и сняла с себя вышитую рубаху. Обрядилась в старую. Коли придет жених, она всегда успеет переодеться и предстать перед ним юной княжной.

Жаркие дни пришли. А этим летним утром было особенно душно. Струйки пота медленно стекали по спине, высыхая на рубахе белыми полосками. Как же тяжело каждый день в нестиранном ходить. Может, добежать до ручья и окунуться в прохладные воды? Прямо так, как есть, не снимая рубахи? Все же посвежее будет.

Через приоткрытую калитку не видно лесной ручей. Спрятался он за крутым, поросшим ивняком берегом. Есения вцепилась напряженными пальцами в шершавое дерево калитки и осторожно выглянула наружу. На берегу было пусто. Даже лесной зверь не забредал, отпугиваемый запахом человеческого жилья. Нервно сглотнув, она собралась с духом и сделала первый шаг. Рука ее по-прежнему держалась за калитку, не в состоянии расстаться со своей душевной опорой.

Висевшая над лесом духота, казалось, придавила ее к этой крохотной полянке, где притаился кособокая землянка, притворяющаяся ее домом. Растрепанные волосы прилипли к лицу влажными прядями. Чтобы убрать их с лица, Есения на мгновение отпустила калитку и испуганно посмотрела на свою руку. Потом огляделась по сторонам. Ничего страшного не случилось. Здесь никого нет, — уговаривала она себя. Только хлопотливые пчелы роятся над своим гнездом, нарушая тишину жужжанием беспокойных крылышек.

Девушка вздохнула и сделала еще один робкий шаг вперед. А потом еще один. Скоро она уже мерила босыми ногами песчаное дно и радостно плескала себе в лицо полные пригоршни прохладной воды. Окунувшись несколько раз в текущие на север струи, Есения стала выбираться на берег, отжимая напитавшиеся водой волосы.

Уже почти дошла до калитки, как перед ней пролетела стрела и впилась в бревно частокола, дрожа пушистым оперением. Вслед за стрелой из густого ельника выскочил щуплый человек, одетый в грязную рубаху, оборванную по краям. Петляя, как заяц, он понесся мимо ошеломленной девушки, сопровождаемый градом стрел.

— Беги! — крикнул он ей.

Ей не нужно было повторять дважды. Подхватив подол рубахи, Есения побежала к воротам. Вслед за ней мчался оборванный пришелец, заскочивший внутрь прежде, чем она успела захлопнуть калитку. Навалившись плечом, он ловко задвинул засов и приник глазом к щели в неплотно пригнанных бревнах. Потом побежал вдоль бревенчатой стены, пытаясь найти сторожевую вышку. По всему периметру его окружали высокие унылые бревна без намека на лестницу или наблюдательный пост.

— Как же вы тут живете? — с упреком посмотрел он на девушку. — Разве не знаешь, что в лесу полно беглых? Оборону как держать в случае чего?

Есения во все глаза смотрела на странного пришельца. Не зная, что ответить, она молча пожала плечами, признаваясь в своем неведении.

— Матка твоя где с батькой? — почесал он косматую голову и снова приник глазом к другой щели, чуть пошире прежней. — Ничего не видать. Куда этот убивец подевался? Эх, мне бы вышку.

— Я одна тут, — осмелилась открыть рот Есения, против своей воли обрадованная присутствием другого человека. Совсем, видно, одичала она, сидя в этой глуши, ежели рада этому странному щуплому человечку.

— Как это одна? — захлебнулся он возмущением. — Вокруг зверья полно дикого. Кто посмел тебя тут одну оставить без защиты?

— Третьяк, — еле слышно прошептала она. — Жениха тут жду.

— Не слыхал о таком, — хмыкнул пришелец. — Чудные вещи говоришь. Давно ждешь жениха-то?

— Вторая седмица уже пошла, — вздохнула Есения.

— Из лука стрелять умеешь? — достал он из-за спины крепкий и, как видно, недавно сработанный лук. — Оставлю тебе, чтобы было чем отбиться.

— А сам-то как будешь? — с беспокойством спросила она.

— Себе новый достану, — небрежно махнул он рукой.  — Не впервой.

— Страшно мне тут одной, дядька, — сорвались с губ нечаянные слова. — Да и луком пользоваться не обучена.

— Худо дело, — снова осмотрел он высокие столбы частокола. — Может, тебе до дома лучше бечь? Далеко дом-то? Я провожу, коли нужда есть. Только надобно дождаться, чтобы убивцы, что по пятам за мной шли, снова в лесу потерялись. Они же не знают, что здесь кроме тебя никого нет. Поостерегутся и снова к болотам уйдут.

— А зачем они хотели убить тебя? — спросила Есения.

— Так монеты им покоя не дают, — потряс бродяга мешочком, висевшем на поясе. — Хотел я в городище в каком-нибудь осесть, да семью завести. Сколько лет уже скитаюсь, да деньгу заколачиваю. А дружки мои прежние, как прознали, что накопил деньжищи немалые, так сразу из напарников в охотники превратились.

Есения ахнула и прижала к лицу задрожавшие ладони. Оставаться одной в лесу, где бродят таинственные убивцы, стало во стократ страшнее. Кабы она знала, что в округе полно одичалых людей, она бы не в жисть не открыла калитку. Тревожные мысли клубились в голове, не находя ответа.

— Может, припасом удастся у тебя разжиться? — напомнил о себе пришлый человек. — Я красную цену заплачу. Оголодал, пока по лесам от этих бегал. Даже зайца времени не было подстрелить.

— Припасом? — перевела она на него непонимающие глаза. Тяжелые думы целиком захватили ее душу. О чем говорит этот человек? Как кусок может в горло полезть, коли за воротами разбойники бродят?

— Еды бы в дорогу, — кивнул он, поясняя свои слова. — Однако ж, коли туго у тебя с запасами, настаивать не буду. Отсижусь, малясь, за тыном и дальше бечь надобно.

— Еда есть, — метнула она взгляд в сторону землянки. Провианта и правда оставили немало. Знали будто, что долго ей придется здесь куковать.

— Добро, — улыбнулся он и снова брякнул монетами. — Ты уж отсыпь мне чего не жалко, а я в долгу не останусь.

— Может, накормить тебя, дядька? — слегка покраснела Есения. — Я на обед похлебку варила, а есть не стала. Жарко. Да и одной много ли мне надо.

— Коли не жалко тебе, — отвел глаза в сторону бродяга. — А я совсем не прочь перед дорогой перекусить.

Есения неясно улыбнулась, радуясь, что впервые за долгое время разделит свою трапезу с кем-нибудь еще, кроме изредка скачущих по частоколу белок. Она поспешно забежала в прохладную землянку, где стоял горшок с приготовленной этим утром похлебкой. Готовила она еду под открытым небом, как часто делали в ее деревне в летнее время. А опосля убирали остатки в прохладу подземного жилища.

Деревянные миски наполнились остывшим мясным варевом, а на плоском блюде появилась горка ячменных лепешек. Ее руки слегка дрожали. Впервые за долгие одинокие дни она будет трапезничать не одна.

— Проходи к столу, дядька, — выглянула она из землянки. — Остыло все давно, правда. Но так даже вкуснее будет.

— Благодарствую, добрая душа, — обрадованно заторопился он к ступенькам, ведущим в прохладную глубину. — Не иначе как милостивые боги послали мне твою деревеньку. Не помню, когда последний раз за стол приглашали. Все больше под кустом или в берлоге медвежьей обедать приходилось.

— А как зовут-то тебя, дядька? — зачерпывая ложкой густую похлебку, спросила Есения.

— Мамка Тишей кликала, — откусил он кусочек ячменной лепешки. — Ласковый я в детстве был, добрый. Так и нарекли.

— А что потом с тобой случилось? — любопытством спросила девушка.

— Потом голод случился, — прихлебывая похлебку, ответил он. — Полдеревни померло, а другие разбежались кто куда. Двенадцать годков мне было, когда бродяжкой стал. Прибился к ватаге одной. Грешными делами занимались. Даже вспомнить стыдно. Тогда-то я добрым быть и перестал.

— Тяжелая у тебя, выходит, жизнь была, — с сочувствием посмотрела на него девушка.

— Не тяжелее, чем у других, — усмехнулся он. — А последние годы я заболел будто. Вся жизнь мимо меня, как во сне прошла. Иногда очнешься ночью, и не понять сразу, где ты и как в эти места забрел. А как день наступает, ты снова, словно во сне по белому свету бродишь. Но, видно, не зря бродил.

Тиша отложил в сторону ложку и любовно ощупал свой кошель, словно пытаясь наощупь пересчитать монетки.

 — А сейчас ты тоже во сне? — заглянула она в заросшее седеющей бородой лицо.

— Нет, добрая душа, — хитро улыбнулся он. — Седмицу назад, как очнулся, так в своем уме бегаю. А случилось оно вот как. Завалились мы спать с моими дружками, а я все лежу с открытыми глазами и звезды на небе считаю. Чую, полезла одна рука к моему кошелю, а с другой стороны, мне мешок на голову накинуть пытаются. Тут-то я на ноги и подскочил. Не помню, как по ночному лесу бежал, а только на следующее утро дурмана обычного со мной не случилось. Своими собственными глазами на мир смотрю.

— Ты знаешь, дядька, — стесняясь назвать его по имени, сказала Есения. — Попросить тебя хочу. Вот бы ты на пару деньков задержался здесь. Соседняя землянка пустая стоит. А то совсем туго мне здесь одной.

— Да что ты, добрая душа! — замахал он на нее руками. — А коли жених твой явится? Сразу, не спрашивая, снесет мне голову боевым топором.

 — Жаль, — склонилась над недоеденной тарелкой ее белокурая голова. В уголке глаз налилась жемчужной каплей непрошенная слезинка.

— Как зовут-то тебя, дева? — по-доброму глянули на нее карие глаза.

— Есения, — еле слышно прошептала она.

— Слушай меня, Есения, — сказал Тиша. — Оставаться за частоколом мне против души будет. Осталось в ней еще несколько капель от прошлой честной жизни. А вот за околицей гнездышко себе свить — не великое дело. Задержусь ненадолго, подождем вместе твоего жениха. С тебя похлебка, с меня охрана. Утешат тебя такие мои слова?

— Утешат, — сверкнула улыбка сквозь набежавшие так некстати слезы.

— Вот и славно, — поднялся он из-за стола. — Благодарствую за трапезу, добрая душа. Я пойду покуда. Посмотрю, где можно наблюдательный пост устроить. Топор-то есть у тебя?

— Есть, — кивнула девушка. — У дровяника глянь, рядом с частоколом.

— Кто же топор на улице бросает? — с укоризной посмотрел на нее Тиша. — А коли дождю придет время поля оросить? Ржа не посмотрит, что у тебя единственный топор. Все едино сожрет. Неужто отец тебя житейской премудрости не учил совсем?

— Не помню я своего отца, — вздохнула Есения. — Всего семь годков мне было, как с охоты не вернулся. Мамка одна нас с той поры тянула.

— Сирота, выходит? — понимающе кивнул он.

— Безотцовщина, — шмыгнула она покрасневшим от слез носом.

— Не горюй, — улыбнулся он. — Вот жениха дождешься, он тебя всему, чему надо, обучит.

Есения промолчала, вяло копаясь ложкой в оставшейся на дне миске гуще. Думать о женихе не хотелось. Скорей бы вернулся Третьяк с родичами и забрал ее домой. А жениха и в ближних землях сыскать можно. Зачем ей чужеземец из дальних мест?

На улице бойко застучал топор, раскалывая толстые чурки на поленья. Тиша суетился по хозяйству, не решаясь покамест выглянуть за околицу. Сторожился бывших дружков.

Знакомые звуки напомнили ей деревенское утро, когда начинают стучать в селении первые топоры, а хозяйки ведут своих коров в луговину. Слезы опять навернулись на высохшие было глаза, срываясь с ресниц прямо в миску с недоеденной похлебкой.