Телефонистка

– Барышня, что значит, занят? Вы, в самом деле, не понимаете, что у меня дело срочное? Сию же минуту соедините меня!

– Барышня, милая, не может быть, что нет такого абонента. Марья Ильинична записала мне номер своей же прелестной ручкой. Вы меня обманывать решили? Что же, я вынужден жаловаться на вас, сообщите ваш номер.

– Барышня, двадцать два – пятнадцать, очень быстро, пожалуйста. Вы чего копаетесь, барышня? Сию же секунду соедините меня!

Смена выдалась сложная, давно не приходилось так много вызовов на мой узел. Я сняла тяжёлую старинную гарнитуру и с удовольствием откинулась на спинку мягкого кресла. Жаловаться на жизнь и тяжести службы казалось неправильным, учитывая то, как улучшились условия труда при правлении Её императорского величества Анастасии Павловны. Ещё два года назад смены длились двое суток с одним выходным между ними. Теперь мы все работали только двадцать часов, после чего отдыхали двое суток. Да ещё и отделы связи разделили, межгород выделили в другое здание и повысили на него тарифы. Я же продолжила работать в московском офисе без потери зарплаты. А теперь наслаждалась мягкой спинкой рабочего кресла, крайне приятной заменой старого неудобного деревянного стула.

Но лучшим нововведением был запрет на личные, длительные и безосновательные звонки. Для подобных целей Россию давно познакомили с личными телефонами, а после и научили избавляться от боязни западных прослушивающих систем. В самом деле, кому интересно услышать про успехи в учёбе милого Васеньки или часами вникать в хитросплетение отношений между Оленькой и Петенькой. Телефонисткам же позволили фильтровать обращения на коммутатор, и теперь количество соединений сократилось до вполне адекватного количества. Работа, когда-то убивавшая во мне желание открывать глаза, стала любимым занятием. Да, бывали дни, как сегодняшний, когда смена давалась непросто, но они были скорее исключениями.

– Катенька, ты закончила? – я с трудом повернула гудящую голову в сторону соседки. Та многозначительно прошептала одними губами: «последний».

– А ты иди, Настенька, не задерживай работу, – Вероника Сергеевна, которая меняла меня сегодня, удивительным образом не опоздала к смене, поэтому я смогла спокойно сдать рабочее место вовремя. Когда нас разделили с межгородом, каждая из телефонисток молилась, чтобы Вероника Сергеевна осталась в старом офисе. Однако эта пожилая, но никак не желавшая уйти на заслуженную пенсию, леди, с большим удовольствием переехала с нами в новенький Московский офис, обустроенный, впрочем, в том же здании. Любую другую барышню бы уволили за повторное опоздание в тот же момент, но Вероника Сергеевна была самой опытной телефонисткой, работала большую часть жизни. К ней неизменно шли за советом, но вот сдавать ей смену было опасно. Вероника Сергеевна приезжала из подмосковной глубинки, с пересадкой с электрички на трамвай, и на её опоздания начальство закрывало глаза. Впрочем, никому другому подобное с рук не спускали.

– Девять семьдесят два? – переспросила в гарнитуру Вероника Сергеевна, пока я спешно собирала вещи, чтобы освободить ей стол. Я привычно бросила взгляд на гнездо девять семьдесят два. И верно, гнездо было занято, я улыбнулась, услышав знакомый хохот Катеньки, я точно знала, кто её так развеселил.

– Абонент занят, – дежурным голосом сообщила Вероника Сергеевна, – будете ждать соединения после окончания разговора?

«Да, конечно, буду. Спасибо, барышня».

Я замерла на месте. Сердце подскочило куда-то к горлу. Нет, я не могла ошибиться. Тем более дважды. Это был его голос. Тот же, что на прошлой неделе спрашивал девять семьдесят два у Катеньки. Тот же, что много лет назад говорил мне ласковые слова. Веронике Сергеевне пришлось поторопить меня, чтобы я ушла, наконец, из рабочего зала, и не мешала работать. Я стряхнула оцепенение, пробежавшееся ледяными мурашками по спине, и вышла.

Пока я ждала Катеньку, успела отнести свою чашку в столовую, налить ещё кофе и хоть немного успокоиться. Мне могло показаться. Я не слышала этот голос целых десять лет, а узнать голоса даже хорошо знакомых людей через искажения телефонной линии было сложно. Я медленно потягивала кофе, наблюдая за суетой пересменки. Старалась дышать ровно и гнать от себя неправильные и ненужные мысли.

Прошло больше получаса. Ну и досталось Катеньке в конце смены, никому не пожелаешь.

– Опять купец Яковлев, – развела руками она, когда, наконец, присоединилась ко мне. Все барышни, завершившие смену, уже разошлись, и мы остались вдвоём в столовой.

– Едет куда-то? – я всё равно перешла на полушёпот, на всякий случай. Нам строжайше запрещено было делиться какой-либо информацией, полученной от клиентов, даже друг с другом. Впрочем, посплетничать любили все барышни, однако за пределы общения друг с другом информация не выходила. Своей работой телефонистки очень дорожили.

– Летит в Китай, – Катенька принялась за мытьё посуды, чтобы не оставлять после смены грязь. Заведующая Анна Фёдоровна так строго следила за порядком, что даже на собственной чашке лёгкий налёт от кофе или чая мог заработать нам штрафы.

– Оформлял билеты?

– Да, на себя, на груз, на жену и на помощника.

– И всё, конечно же, сверхсекретное?

– О, разумеется, – звонко рассмеялась Катенька. Она ещё раз огляделась по сторонам и перешла на шёпот. – Особенно пуховые платки. Самый опасный для страны товар.

Посмеиваясь над незадачливым купцом, мы вышли на улицу. Сон как рукой сняло. Предрассветная заснеженная Москва встретила нас хрустящим снегом, на котором ещё никто не успел оставить следы.

– Он снова сам тебе всё выболтал? – спросила я Катеньку, которая тащила меня за руку посмотреть на готовящиеся к Рождеству ярмарки на площади возле Большого.

– Конечно. Помнишь, как он на той неделе звонил просто поболтать с нами? Как раз про платки рассказывал, какая восхитительная партия попалась, – Катенька хихикнула. – Вот тебе и вся секретность.

Мы частенько использовали эту фразу, болтая про Яковлева. Много лет он был самым доброжелательным клиентом. Несмотря на то что звонки через коммутатор полагалось совершать только по исключительно важным или секретным поводам, Яковлев частенько звонил просто так. Мы могли бы и жалобу составить, даже пожалуй, должны были, за использование линий в личных целях. Но уж очень он с нами был добр. Катенька порой именовала его «другом на том конце линии». Яковлев звонил не только по делам рабочим своим сотрудникам или партнёрам, но и пообщаться. Он иногда просил позвать заведующую, дабы выразить своё почтение и премногую благодарность. Мечтавшая встретить свою любовь именно на линии, Катенька представляла себе такого вот Яковлева, только минимум раза в два моложе.

Пустынная поутру ярмарка не пришлась нам по вкусу, да и гулять после смены по холоду было не очень приятно. Ёлку, которую так хотела посмотреть Катенька, ещё не установили. Ярмарочные ларьки ещё не открылись, и только половину успели украсить еловыми ветками и фонариками. Ветер нещадно трепал плохо закреплённую вывеску: «С Рождеством». Я зябко куталась в старую мамину шубку, а Катя поглубже надвинула ушанку. Договорившись прогуляться сюда перед следующей сменой, мы распрощались.

Стоило мне свернуть на Столешников, как знакомое ощущение неотвратимого ударило меня словно увесистым мешком по голове. Это чувство преследовало меня с самого детства, оно же сломало и мою жизнь, и жизни всей моей семьи.

Двигаться было опасно, в эти моменты у меня сильно кружилась голова. Я прислонилась спиной к углу дома, чтобы немного унять дрожь в коленях, и молилась, чтобы только не лишиться сознания. Только не больница, эти белые стены, гнетущая тишина и беспросветная тоска по несбывшемуся.

– Барышня? Вам дурно?

Я не ответила. Я не видела говорившего и с трудом дышала. Мир плыл перед глазами. Резкий запах нашатыря слегка приостановил круговерть. Поднявшийся ветер тоже бодрил, бросая в лицо колючие порывы.

– С-пасибо, – запнулась я и с трудом раскрыла глаза. Белый снег, покрывавший тротуары, ослеплял, но я смогла заметить пожилого мужчину в форме городового. Он обеспокоенно разглядывал меня и протягивал нюхательный флакончик.

До дома я добралась сильно позже, к обеду. Добродушный городовой всё утро поил меня сладким чаем в ближайшем трактире, не пожелав и слушать ничего об оплате. Он представился Николаем Алексеевичем, чем ещё больше расположил меня к себе, ведь Николаем звали моего горячо любимого деда. Похожими приступами страдала покойная матушка Николая Алексеевича, и он с большим вниманием отнёсся к юной барышне, что чуть не лишилась чувств на его глазах.

– Матушке диагнозом записали мигреневые боли, – рассказывал он, – у вас, осмелюсь предположить, они же?

– Вовсе нет, – границ моему отчаянию не было, вернувшийся приступ мог обозначать только одно, то, чего я боялась, случится, – так проявляется мой дар.

– Как так?

 Удивление городового было вполне закономерным. Люди, которым повезло с проснувшимся даром, обычно быстро достигали самых завидных высот. Это были и советники министров, и личные помощники Государыни, и военные стратеги, а на крайний случай даже самый слабый дар использовали, чтобы открыть прибыльное дело.

– Мне повезло родиться с самым бесполезным даром, – грустно улыбнулась я. Очень хотелось открыть душу этому приятному старичку. После приступов я была особенно ранима, а близких людей у меня почти не осталось. Пережитое нервное потрясение тоже давало о себе знать, и я выложила всё своё горе совершенно незнакомому, но очень сочувствующему человеку.

– Мой прадед был сторонником революционных настроений, – я снизила голос, привыкнуть к тому, что можно обсуждать прошлое без страха, было непросто. – И конечно же, проиграв, он потерял все земли и титул. После введения реформ наша семья, как и другие проигравшие, оказалась в опале. Образование и работа нам были недоступны. Мы выживали за счёт моего деда, который полюбил бабушку, несмотря ни на что. Он был из бывших крестьян, но имел небольшой участок земли и работу. Долгое время семью кормил этот участок. Матушка моя вышла замуж за простого, но честного работника городского транспорта и переехала в город, оставив пожилых родителей. Когда родилась я, мама возлагала слишком большие надежды на то, что у меня проявится дар. Она узнала, что у прабабки отца он был, и что она могла видеть варианты исхода больших событий.

– Это поистине ценный дар, – Николай Алексеевич качал головой, подливая мне чаю.

– Да. И это знание не давало покоя матушке. Она искренне верила, что я унаследую его. Но я только лишь страдала головными болями, а мама думала, что это хороший знак. Ведь прабабка обрела дар уже во взрослом возрасте. И из-за этого тягостного ожидания, что я своим несуществующим даром подниму нашу семью с колен, как выражалась мама, страдали все. Отец не хотел соглашаться с тем, что кто-то из нас вообще стоит на коленях, и из-за постоянных ссор он даже был вынужден снять отдельную комнату. А матушка совсем помутилась рассудком, когда расстроила мою свадьбу с полюбившимся человеком.

Я сделала паузу, потому что комок в горле не давал мне продолжить рассказ.

– Но почему? Молодой человек был вас недостоин? – Николай Алексеевич сочувственно гладил моё плечо, а я украдкой вытирала салфеткой слёзы.

– О, скорее это я была недостойна его, – через силу продолжила я. – Владимир Павлович жил в соседнем доме. Его батюшка по сей день служит одним из ювелиров Её Величества. Мы с Владимиром дружили в детстве, а позже поняли, что и взрослую жизнь друг без друга не пройдём. Но матушка встала между нами. Не могла отпустить свою единственную надежду на новую жизнь в чужую семью. По её мнению, я должна была раскрыть свой дар и попасть чуть ли не ко двору, или в военное ведомство, или ещё выше. Матушка верила, что я буду вершить судьбы мира, куда уж мне семью. И я послушалась. Владимир хотел обвенчаться тайно, но я не смогла пойти против матери. И тогда всё разрушилось.

Перед глазами стояли искажённое болью лицо, когда я протягивала ему кольцо, а он задал всего один вопрос: «Почему?». Я пустилась в пространные объяснения про свой долг перед семьёй и ответственность, про несчастную долю матери, и то, что не могу её оставить ради личного счастья. То были не мои слова и чувства, но это я поняла уже спустя годы. Тот разговор преследовал меня во снах, неизменно заставляя просыпаться в слезах. Вот и сейчас я уткнулась лицом в ладони, сдерживая нахлынувшие воспоминания.

Когда я немного успокоилась, я постепенно рассказала конец этой истории. Как мать не вынесла моего уныния и уехала домой к бабушке. Как отец помогал первое время, а потом устроил меня на коммутатор. Как Владимир переехал, чтобы перестать сталкиваться со мной на улице. Как я постепенно вытаскивала себя из глубин отчаяния, как нашла друзей и новые причины улыбаться. И как впервые за без малого десять лет услышала голос давнего возлюбленного и чуть не потеряла рассудок от ужасного предчувствия. И только тёплые слова случайного знакомого смогли меня немного утешить.

* * *

Я проснулась с давящим чувством вины. Оно было мутным и удушающим, оно вдавило меня в кровать, с которой сложно было подняться. Внутренний голос звучал то осуждающим матушкиным, то печальным и разочарованным Владимира. Всю ночь меня мучили кошмары, что, впрочем, нередко бывало после проявления дара. Эти двое суток я не выходила из квартиры и много спала, но никак не могла выспаться. Я прокручивала в голове свою жизнь и искала те повороты и развилки, где я могла бы поступить иначе, и не подвела бы никого из близких. Горечь и стыд не давали мне покоя. Катенька звала на каток или в кино, но я вообще не была готова к общению. Просидев на краю кровати минут двадцать, я опомнилась, что до начала смены осталось чуть больше часа. Пришлось плестись на кухню, заваривать кофе, отвечать на полсотни сообщений от Катеньки, что, да, я выйду на смену и готова встретиться, чтобы вместе идти на работу, но на ярмарку сегодня не пойду.

Смена началась со звонка, который сразу показался странным. А как только я подключилась, мой дар решил показать себя во всей красе. Кусая губы и отгоняя дурноту, я едва смогла соединить мужчину со знакомым номером купца Яковлева. Руки с трудом меня слушались, и я допустила несколько секунд промедления, не отключилась сразу, как убедилась в соединении абонентов.

– Проверь упаковку. Пусть таможня видит только шерсть, – басил вызывающий.

– Что я скажу, если увидят камни? – купец Яковлев нервничал, его тон растерял привычный налёт уважительного подобострастия.

– Бисер это, бусины. Поставщица твоя, одинокая бабка, долгими вечерами обшивает стекляшками свои изделия.

– А коли не поверят? Что, если проверить решат? Знающему человеку ведь достаточно взгляда, чтоб понять, что камешки-то царские.

– Заткнись, идиот, – прошипел купцов собеседник, – вдруг кто услышит!

– Это самая защищённая связь в мире, Жернов. Не чета твоим любимым смартфонам.

– На твоём месте я бы так уверен не был. Всё, отбой. Следы не забудь замести, доверчивый наш. Парень твой. А бабка наша будет, если потребуется.

– Отбой.

Я выдернула штекеры так, что они отлетели на пол. Мне не послышалось! Владимир звонил на днях Яковлеву. Он звонил не просто так, а через коммутатор, а значит, по делам торговым. И звонил дважды. Оба раза мой дар просыпался именно после его звонков. А теперь это. Дыхание срывалось, словно я пробежала все девять вёрст императорского забега. Катенька теребила меня за плечо, но тяжёлые и страшные мысли роились в голове, настолько завладев моим вниманием, что я только и смогла ей кивнуть, а потом скинуть гарнитуру и бежать.

Рискуя увольнением, рискуя всем, я выбежала на улицу. Как назло, ни одного трамвая, ни одного маршрутного автобуса, колючий снег больно жалил лицо. Я пыталась поймать попутную машину, но никто не желал останавливаться. Наверное, я выглядела не сильно благонадёжным попутчиком – растрепавшаяся на ветру причёска, форменное кремовое платье запачкано уличной грязью по подолу, передник сбился, а шубу я и не подумала надеть.

До ювелирной лавки Елизаровых я добежала в несколько минут. По пути меня окликнул давешний знакомый городовой, но я не могла тратить драгоценное время. Лёгкие обжигало ледяным воздухом, в боку кололо, а голова всё ещё кружилась. Но я не могла позволить дурноте взять надо мной верх.

– Я вызову городового, барышня! – заведующая лавкой жилистая дама с недовольным выражением лица не восприняла мои слова всерьёз.

– Прошу вас! Владимир Павлович в опасности, умоляю, скажите, где он? – мой голос срывался.

– Это вас совершенно не касается, и даже если бы я решила его позвать сюда, чтобы помог разобраться с недоразумением в вашем лице, не смогла бы. Владимир Павлович сейчас с важным клиентом.

Ох, как хотелось вцепиться ей в волосы! Дама презрительно морщила носик и старалась стоять от меня подальше. Однако я проследила направление мельком брошенного ею взгляда на дверь в дальнем углу лавки. И в тот же момент оттуда послышался хлопок выстрела, затем громкий треск и звон разбитого стекла. Холодея от ужаса, я из последних сил оттолкнула даму и рванула к двери, толкнула, молясь, чтобы было открыто, и влетела прямо в чьи-то руки.

– Ты кто такая?! – взревел мужчина знакомым голосом купца Яковлева. Он расцепил мои руки, которые я, оказывается, судорожно сжимала на его плечах, и швырнул меня на пол.

Я больно ударилась спиной, а левую руку поранила стеклом, усыпавшим комнату, и услышала сдавленное:

– Настя?

Время замедлило ход. Я подняла глаза. Владимир сидел напротив, привалившись к стене, нога неестественно изогнута, костюм разорван, из плеча сквозь белую рубашку сочилась кровь. Тёмные растрёпанные волосы липли ко лбу. Он оторопело смотрел на меня, словно не мог поверить в реальность происходящего.

– Повторяю ещё раз, кто ты, дурная баба, такая? – Яковлев в таком виде вряд ли бы понравился Катеньке, подумалось мне. Лысый, потный мужичонка, на скуле расцветает синева, маленькие чёрные глазки злобно зыркают. Он двинулся было ко мне, но его остановил насмешливый голос Владимира:

– Невеста это моя, – Владимир пытался подняться, держась за стену, и тихо добавил, – бывшая. Она колечко зашла вернуть, в наши с вами дела лезть не станет. Мы с Агапием Фёдоровичем, Настя, спарринг устроили. А ты ступай, кольцо на прилавке оставь.

Владимир  пытался поймать мой взгляд, но я не смогла поднять глаз. Понятно было, что хотел отвлечь Яковлева, но при этом, сколько же горечи было в его словах! Словно не десять лет прошло с того дня, как я предложила вернуть ему кольцо, а он категорически отказался взять его. Помолвка была расторгнута, только вот кольцо до сих пор висело у меня на цепочке, рядом с крестиком.

– Надурить меня решил? – Яковлев поднял с пола кусок полки с осколками стекла и, видно, всё же решил приступить к выполнению задания, избавиться от Владимира.

– Агапий Фёдорович! – воскликнула я в полной растерянности, не придумав ничего лучше, чем попробовать разговорить его. – Вы меня не признали? Это Настенька с коммутатора, ваша подруга на линии, помните?

Он остановился и сплюнул. Узнал. Злобно оскалился, но только повыше поднял полку. Сразу ударить духу, видать, не хватало, он медлил, но не отступал, а только сильнее заводил полку для замаха.

– Беги, Настя, не будь дурой! – воскликнул Владимир с ноткой отчаяния в голосе, заметив моё движение совсем не в сторону двери. Яковлев грязно выругался и опустил полку на Владимира, но тот резко вывернулся, а полка попала в стену. Яковлев взвыл, стрельнул в меня глазами, но продолжил попытки огреть Владимира по голове. Я лихорадочно обшаривала глазами пол. Я же точно слышала выстрел… Ага! Чуть подтянуться, на полу за вывернутым ящиком с документами лежал старомодный револьвер. Видимо, обронил его Яковлев, когда я в него влетела. Этим-то приобретением он мне же и похвалялся на той неделе. Мол, купил, раритет, дорогой страшно, только вот бьёт в запястье так, что всего на один выстрел и хватает, а после неделю с повязкой ходить. Заодно и все подробности работы с этим великолепным оружием расписал. Да, больно, но признаться даже самому себе в невыгодной покупке, купцу было негоже, поэтому расписывал он револьвер в мельчайших подробностях. Одним рывком я дотянулась, схватила оружие, которое легло в руку так легко, словно там ему и место.

Обернулась. Своими неуклюжими попытками вырубить его, Яковлев загнал Владимира в угол. Он уже замахивался снова, и не было другого выхода… Я зажмурилась и выстрелила, тут же охнула от боли и схватилась за пострадавшую руку. За моим выстрелом послышался ещё один. Мысль о том, что у Яковлева был второй револьвер, и он его использовал, придавила к земле. Открыть глаза и посмотреть вдруг оказалось выше моих сил.

– Анастасия Александровна, вам мало было разбить мне сердце, вы решили его прострелить? – этот ироничный тон, ласковая усмешка в голосе. В мои лёгкие словно хлынул с новой силой сладкий живительный воздух.

Я осторожно открыла глаза. Револьвер дымился в руке, которую я прижимала к груди. Живой, но очень бледный Владимир оторопело разглядывал дыру в стене над своим левым плечом. А вот Агапий Фёдорович лежал ничком на полу, в растекающейся лужице крови, прямо у ног обеспокоенного Николая Алексеевича. Городовой убрал спасший нас пистолет в кобуру.

– Горазда же ты бегать, Настенька. Насилу угнался. Ну, хоть подоспел вовремя. А стреляешь ты, душенька, скверно…

Я не могла и слова сказать, к горлу подступил комок. Только глупо улыбалась, да взгляда не могла от Владимира оторвать. Николай Алексеевич бегло осмотрел его повреждения, велел не двигаться и ждать врача, а сам принялся за работу – вызвать подкрепление, оформить множество документов. А ещё даму, что не пускала меня, пришлось откачивать.

Не чувствуя ног, я добрела до ближайшей стены и сползла на пол, обхватив колени руками. Владимир, морщась от боли, подполз ко мне, прижал к себе здоровой рукой. Лицом зарылся в мои волосы и сделал долгий, глубокий вдох. Я почувствовала, как он слегка дрожит от пережитого страха, и комок в горле разжался, пережитый ужас разлился по телу горячей волной, пролился слезами облегчения.

– Почему? – спросил он, слегка отстранившись, чтобы видеть мои глаза. И на этот раз я точно знала, что ответить.

Всё же, матушка, ты была в одном права. Мой дар сослужил мне добрую службу.

* * *

Я старалась смотреть в окно, а не по сторонам, белые стены неизменно угнетали. Врач только что осмотрел меня и настоял, чтобы я задержалась до завтра. Из повреждений у меня была только травма лучезапястного сустава. Мне хотелось уйти сразу, как только руку загипсовали, но мне не позволили. На улице снова шёл снег. Крупными хлопьями сверкал под лучами закатного морозного солнца, оседал живописными шапками на уличных фонарях и крышах домов.

– Как ты?

Я резко обернулась. Владимир стоял в дверях, опираясь на костыли, и слегка пошатывался. Выглядел он жутковато. Я тут же подбежала к нему, подхватывая под здоровое плечо, осторожно направила к своей койке и усадила. Правая нога у него была в гипсе до бедра, поверх которого натянули широкие больничные штаны. Торс был забинтован полностью, как и плечо, а поверх была накинута рубашка. Присев, он резко втянул воздух и зажмурился, видно, пытался справиться с нахлынувшей слабостью. Я уже хотела позвать медсестру, но он остановил меня.

– Посиди со мной, – он потянул меня здоровой рукой за рукав. Я села рядом, но не так близко, чтобы его колено могло коснуться моего. И тут же пожалела, что не села ближе. Хотелось подвинуться и позволить ему опереться о моё плечо, но я почему-то медлила и ждала. Неловкость, которой не было и следа в разгромленном кабинете рядом с убитым преступником, вдруг повисла между нами.

– Как ты? – повторила я его вопрос.

– Жив, как видишь, – он усмехнулся, – остальное неважно. Ты ответишь на мой вопрос?

Тогда, в его кабинете, нам помешали. Приехали две машины скорой помощи, Владимира уложили на носилки и унесли. Я уехала на второй машине чуть позже, успев, впрочем, дать показания. Я и предположить не могла, что мы окажемся в одной больнице. Его вопрос «почему?» так и повис в воздухе.

– Прости, – сказала я, – я сделала множество неправильных выборов в своей жизни. Я слушала мать и собственное чувство вины перед ней. И никогда не слушала своё сердце, никогда не прислушивалась к своему дару. До сегодняшнего дня.

Он взял мою руку и прижался губами к тыльной стороне ладони.    

– Я тоже виноват. Слишком легко отпустил тебя и не боролся, а лелеял свою обиду. Но это прошлое, Настя. Почему сегодня ты пришла?

Он смотрел на меня напряжённым взглядом, но руку не отпускал. А я словно растеряла способность говорить. Ну как объяснить, что я все десять лет терзалась мыслями о несбывшемся, а один только звук его голоса на линии вызвал во мне почти нестерпимую боль и тоску. Что без тени сомнений я бросила всё, что у меня было, чтобы ухватиться за призрачный шанс помочь или хотя бы предупредить об опасности. И как я счастлива, что он жив, а дар спокоен как никогда, и, значит, опасность позади. Я хотела сказать так много, но молчала.

Все слова за меня сказало кольцо. Цепочка выбилась из-под воротника безразмерной больничной рубашки. Владимир сделал резкий вздох, мгновенно узнав свой подарок.

– Настя… – он зашипел от боли, но подвинулся ближе. Кончиками пальцев коснулся цепочки, взял кольцо и трепетно обвёл золотой ободок подушечкой большого пальца. Я же, околдованная, только следила, замирая, за его действиями. Моё дыхание сорвалось на всхлип, он поднял на меня взгляд, в котором было всё то, что я так хорошо помнила и берегла эти долгие годы в своём сердце. Он расстегнул цепочку, снял кольцо и вернул его на законное место на моём пальце.