Телохранитель моего мужа

Рина

Иногда по вечерам я выходила на охоту.

Не спеша проводила ритуал. Надевала дорогое шёлковое бельё, что ласкало моё тело, как пальцы искусного любовника.

Эстетическое наслаждение. Не чувственное.

Я любовалась кружевами, оглаживала грудь, заставляя соски призывно вздёрнуться, прорваться острыми пиками. Их не скрывал ни бюстгальтер, ни платье, что облегало меня, подобно второй коже.

Шикарные чулки. Крохотные трусики. Туфли на острой шпильке, что несли меня порочно и вызывающе. У меня даже походка менялась.

Порочная. По-роч-на-я – выстукивала я по полу, а затем – по асфальту. Мне нравилось чувствовать себя Женщиной. Раскованной. Дерзкой. Всесильной.

Я долго стояла у зеркала и никуда не спешила. Наносила макияж тщательно, до неузнаваемости меняя лицо. Тон кожи. Резкие линии. Тени у носа, что делают его прямее и у̀же. Румяна на щеках, что подчёркивают скулы. Выделяют их. В жизни я прозаичнее и проще.

Прямая чёлка падает до глаз – огромных из-за стрелок, теней, правильно подобранного контура, меняющего разрез.

Всё в тёмных тонах: бельё, платье, туфли, макияж. И кипенно-белый шарф или косынка на шее. Для контраста. Чёрно-белое кино, разбавленное алым росчерком помады, что живёт на моих губах собственной жизнью.

Порочная. По-роч-на-я. Как барабанная дробь. Как звуки шаманского бубна. Как тональность однообразной тягуче-жаркой музыки.

Несколько капель духов – за ушами, на волосы, запястья, в ложбинку между грудей. Сладко-пряный аромат страсти. Афродизиак, что притягивает самцов, готовых шагать за мной хоть на край света. Как юные безвольные бычки. Как одурманенные божественными гимнами сектанты.

Я их церковь. Я их бог. Я их проклятье.

Я вожделение. Порок. Грех.

Я похоть. Грязь. Разврат.

Порочная. По-роч-ная.

Тёмные волосы. Тёмные глаза.

Что запомнят они из чёрно-белого образа?

Только запах. Вожделение. Желание нагнуть и трахнуть. Вбиваться в идеальное тело до тех пор, пока наружу не вырвется рык освобождения, пока не обмякнет член и не опустеют яйца. Но и после этого им будет мало.

Они будут бредить и искать меня.

И не найдут.

Потому что следующая охота случится нескоро.

Потому что образ сломается и станет другим.

Неповторимая. Желанная. Манящая.

Порочная. По-роч-на-я. Я.

Это не развлечение и не прихоть. Это возможность почувствовать себя немножечко живой.

Мной движет не жажда приключений. Не тайные фантазии. Не желание встряхнуться и ощутить будоражащее нечто из-за запретности недоступного плода.

Мной движет месть.

Яркая. Яростная. Языческая.

Тёмная, как бездонный омут.

Густая, как тысячелетнее вино или кровь.

Это способ моего протеста. Жалкого и ничтожного.

Маленький взбрык овцы, давно приговорённой к смерти.

Но пока я живу, пока дышу, пока могу – я буду позволять себе лицедейничать. Дышать. Чтобы были силы протянуть до следующего раза.

Я выхожу на улицу в тёмном пальто ниже колен. В очках на пол-лица с затемнёнными линзами. На голове – хаос или мятый хвостик. На ногах – стоптанные туфли почти без каблука. Забитая, затёртая, занюханная, задроченная баба средних лет.

Осень. Мокрый асфальт. Деревья машут усталыми ветвями и сбрасывают листья. Погребальный костёр умирания. Но природа не знает смерти. Она замирает, чтобы очнуться, как только пригреет солнце.

Как жаль, что у меня нет светила. Приходится жить в вечной мерзлоте. Но собственная криокамера – не самый худший вариант. В холодильниках неплохо сохраняется мясо. Уж я-то знаю в этом толк. Изучила до совершенства.

Следующий раз случится, наверное, весной. Но до весны ещё надо дожить. Досуществовать. Доползти. Но я смогу. Сумею. Не в первый раз.

Я нанизываю годы, как куски свинины на шампур. Там они и засыхают. Мумифицируются. Превращаются в ничто. В каменные останки моей молодости и красоты. Поэтому мне нужны эти чёрно-белые росчерки – зигзаги, чтобы окончательно не сойти с ума.

– Ой, Кать, ты доиграешься, – проводит беспокойной лапкой по моему лицу подруга Вета.

Веточка – ей так идёт это имя. Тонкая, высокая, с гибкой талией и длинными ногами. С маленькой грудью и изящными руками. Не красивая, но притягательная.

Когда-то её звали Света. Мы учились вместе в институте, сидели за одной партой в аудиториях, грызли два языка – английский и немецкий. Ржали, как лошади, отрабатывая произношение, зубря инфинитивы и прочие премудрости. Мечтали о карьере переводчиц и просто дружили.

Затем жизнь нас разметала по большому городу. Редкие звонки. Поспешные встречи. Мечты разбились о быт, неустроенность, разные обстоятельства.

Света побывала замужем трижды. Последний раз – почти удачно. Теперь по документам она – Виолетта. Её толстопузому мужу не нравилось называть её по-плебейски Светой.

Вета. Веточка. Такой она была и осталась для меня. Лучшая. Искренняя. Заботливая. Настоящая. Несмотря ни на что.

Из последнего брака она вышла почти без шрамов: её толстопуз приказал долго жить, оставив ей наследство – ночной клуб и кое-какие активы и недвижимость.

Теперь она бездетная, свободная, почти счастливая. Та, что знает все мои тайны. Та, которой я вручила бы ключ от своего сердца, если б он существовал.

В её клубе есть крохотная каморка – служебное помещение, где я переодеваюсь и оставляю вещи забитой тётки за тридцать. Здесь я преображаюсь, сбрасывая, как змея, шелудивую кожу своей судьбы.

– Он же убьёт тебя, если узнает, – талдычит она раз за разом, но я только пожимаю плечами.

– Не узнает. Ему не до того. Я осторожна. К тому же мне везёт, – подмигиваю и улыбаюсь.

Это правда. Всегда везло. В лотерею. В жизни. В работе. Во всяких безумствах. Не повезло всего лишь один-единственный раз. И то под вопросом – смотря с какой стороны поглядеть.

– Ладно бы хоть с пользой, – вздыхает Вета, – но ты ж ничего не чувствуешь.

Она и это знает. У меня от неё нет секретов. Какое счастье, что я могу позволить себе подобную роскошь – иметь человека, которому могу рассказать всё и поплакаться в жилетку. И найти понимание.

– Да, я мертва ниже пояса, – смотрю ей в глаза. – Суть не в этом, Вет.

– А в чём суть так рисковать, Катюх?

– В охоте, – улыбаюсь одними уголками губ. – В охоте на живца. Мне нравится риск. Это меня будоражит.

– Однажды ты напорешься на какого-нибудь больного ублюдка.

– Мне везёт, – пожимаю плечами. – А если не повезёт, значит перестану мучиться.

Я выхожу через чёрный ход. Тот, где меня никто не увидит.

Город большой. Он похож на огромное уродливое животное с извилинами улиц-вен. Можно менять маршруты и ни разу не возвращаться в те места, где я уже побывала. Можно блуждать по огрубелой шкуре и не оставлять следов. Завтра прольётся дождь и скроет отпечатки каблуков моих туфель. Завтра у города будет другой день, что скроет тайны и непотребства.

Я, конечно же, вру Вете. Это единственная ложь, которую я себе позволяю. Она простит и поймёт, если однажды узнает или я сама откроюсь.

Дело не в охоте и риске. Дело в самой обычной мести. Извращённой и уродливой. Слабой и глупой. Но это моя личная вендетта монстру, которому я пожертвовала лучшие годы своей жизни.

Я не жалею. Это мой выбор. Как и месть, что позволяет мне держаться на плаву и не тонуть.

Артём

День не задался с утра. Точка. Где-то там должна быть запятая, но я находился в отвратительном настроении, поэтому не желал её искать.

– Ещё раз накосячишь, – рычу я на Епифанова, – выгоню взашей. Будешь с протянутой рукой милостыню просить на площади Мира. Потому что я тебе такой волчий билет выпишу – никуда, выше дворника, тебя не возьмут. Ты меня понял?

Епифанов челюстями скрежещет, как будто зерно перемалывает до муки. Кивает зло. Глаз не поднимает. Он и сам в курсе, что не справился, но это его второй прокол, поэтому есть повод призадуматься. Везде ценятся профессионалы, а не те парни, что раз за разом подставляют твою голову под раздачу орехов.

Мне тяжело. Я их начальник, они – мои подчинённые. Свора мужиков. Здоровых, мощных профи. Отряд киллеров – это в скобках, за чертой документов и бумаг. Охранники, телохранители – это их прямые обязанности.

Охранное агентство «Шанс». А мне двадцать восемь. Им – кому больше, кому немного меньше. Сильно молодых берём «на подтанцовки» и то только с отличными данными и безупречным послужным списком. В общем, для аксакалов я не ахти какой авторитет. Вон, как для Епифанова.

Мне бы поинтересоваться. Расспросить. Он не просто так косячит, а по причине. Наверное, в семье что-то. Но мне настолько всё это неинтересно, что я даже и не начинаю. Хорошо. Вру. Я не хочу, не желаю втягиваться. Но вынужден это делать.

Старый чёрт оставил мне это агентство, а сам благополучно свинтил в кому, где он и пребывает уже с полгода. Шесть месяцев, три дня и пятнадцать часов. И я не знаю, есть ли шанс на то, что он однажды очнётся.

Иногда мне кажется, он сделал это специально: самоустранился, чтобы я занял его место. То самое кресло, о котором не мечтал, не хотел, не собирался. Но жизнь вносит свои коррективы.

Я не хотел. Он настаивал. Я отбрыкивался, как мог. Он давил. «Шанс» – его детище. Его, а не моё. Из всех Стояновых я меньше всех солдафон, хотя, как и полагается, служил, отдал долг родине, дважды побывал в горячих точках.

– У тебя отличные данные! – спорил со мной дед.

Я не отрицал. Что есть, то есть: сильный, здоровый, цепкий. Но у меня данные больше следователя, чем силовика. Шерлока Холмса, нежели Рэмбо.

Я не желал заведовать этими мужиками, создавать имидж, охранять депутатов, бизнесменов, бандюг, их жён, собак и детей.

И вот результат. Старик в коме, а я отдуваюсь. Злюсь, но выполняю обязанности. Строю великовозрастных гамадрилов, подбираю лучшие варианты, улыбаюсь всем этим уродам и не очень, развожу дипломатию и пытаюсь рулить.

Больше всего мне хочется выйти в чисто поле с шашкой наголо и порубить всех в капусту. Слить пар и успокоиться. Залечь на дно, выспаться, забыть о «Шансе» как о кошмарном сне и наконец-то заняться тем, к чему у меня лежит душа.

Да я бы лучше в следаки пошёл. Мне хватает и талантов, и образования. Всё, что угодно, лишь бы не тянуть дело, доставшееся в наследство.

С другой стороны, это бизнес, деньги, связи. И, как ни крути, работа затягивает с головой – хочу я этого или не хочу. Сегодня я с ужасом понял, что втягиваюсь. Становлюсь кирзовым сапогом, тем самым солдафоном, коего всегда во мне видел мой дед.

Мерзкое послевкусие от «озарения». Может, поэтому весь день меня преследовала малодушная мыслишка: надраться. Упиться в дым. Выпасть из обоймы хотя бы на вечер.

Снять бабу, в конце концов. Я забыл, когда у меня был нормальный секс. Я уж молчу о регулярном. Кажется, три месяца назад, когда выставил с чемоданами и фикусом пассию №5 – Ирочку. Не сошлись характерами. Она так считала, а я не стал ей возражать.

Думаю, она ждала, что я её остановлю, верну, утешу. А я же испытал облегчение, когда она скрылась в лифте вместе со своим нехитрым скарбом.

В общем, под вечер, когда очередной хмырь учил меня, где в его доме нужно ставить сигнализацию и какая охрана ему нужна, я решил твёрдо: сейчас разделаюсь с ним – и вперёд. Туда, где неоновые огни. Туда, где пахнет выпивкой и женщинами.

Уйти удалось не сразу. Позвонила мать.

– Ты бы навестил его, сынок, – голос у неё далёкий и грустный. Усталый. – Говорят, люди в коме слышат и всё понимают.

Начиталась всякой ерунды в Интернете. Небось и по форумам коматозников прошлась. У неё как бы нет других дел и обязанностей: работать ей незачем – обеспеченная, ещё не старая, привлекательная. Я с удовольствием выдал бы её замуж, но она хранит какую-то трепетную верность отцу, что умер несколько лет назад.

– Хорошо, мам, съезжу. Да, сегодня же, – вздыхаю, чувствуя вину.

Я и правда, уже неделю не был у старого чёрта. Закрутился, устаю, работаю на износ. Он был бы счастлив – знаю. Но как-то негоже его обижать.

Может, он и впрямь всё понимает. И, может, рассказы о любимом детище помогут его вытащить, хотя прогнозы неутешительные. Врач сказал, что те, кто не выбрался в течение месяца, почти обречены. А чудеса случаются редко. И ещё неизвестно, каким он будет, если очнётся. Но нам плевать. Как-то спокойнее понимать, что он жив и дышит.

Я переодеваюсь здесь же – на работе. У меня тут целый арсенал костюмов, рубашек для офиса и одежды попроще для повседневности.

Я люблю чёрное – удивительный цвет. Универсальный. Чёрная водолазка, чёрные джинсы. Комфортно, удобно. Не то, что эти костюмные условности, коим я должен следовать. Какой дурак их только придумал.

Последними надеваю чёрное пальто и белый шарф. На улице холодает день ото дня. А мне переться через полгорода в клинику. Благо – на машине.

Он всё такой же. Не изменился почти. Разве что черты лица немного обострились. Для меня он спит – мой дед, Стоянов Николай Григорьевич. Я присаживаюсь рядом и, взяв его за руку, рассказываю обо всём подряд. О «Шансе», о мужиках, о проблемах.

Я жалуюсь ему. Каюсь в том, что не получается. Но не лукавлю: с каждым прожитым днём того, что не получается, становится меньше.

– Давай, выкарабкивайся, дед, – говорю я на прощанье. – Не знал, что однажды скажу это. Но я скучаю по тебе. Невыносимо. Мне не хватает тебя.

Я сжимаю его руку и ухожу.

К чёрту. Нужно напиться. Срочно. Иначе свихнусь.

Артём

Мой «Ровер» заглох неподалёку от больницы. Как говорится, закономерное окончание неудачного дня.

– Дрянь! – от бессилия я ударил ногой по колесу. Хоть пар немного спустил. Лучше уж на бессловесном автомобиле, чем на ком-то другом. Невыносимо хотелось крови. Морду кому-нибудь расквасить, на драку нарваться. Впрочем, у меня всё впереди.

Я вызвал аварийку, заполнил документы и пошёл прочь. К чёрту. Злачных мест здесь предостаточно. И напиться я могу не отходя от кассы.

«Зажигалка» – интересно, там курят или зажигают? Но это была первая вывеска, что кинулась в глаза. Ночной клуб. Не элитный, средней руки. В наших клиентах не числился, из чего я предположил, что дела здесь так себе, ближе к минусу, чем к плюсу.

Я заприметил её издали. Не знаю, что остановило взгляд. Может, некое несоответствие – я всегда остро выхватываю подобные моменты. Обычная баба, ничего особенного, но что-то в ней… не знаю. Пальцами не пощупать, а энергетика, как говорит моя ма, идёт. Осязаемая, плотная, жгучая.

И это чудо в растоптанных туфлях маршировало прямо в «Зажигалку». Но не к центральному входу, а вглубь двора. Видимо, там есть дверь для прислуги или чёрт его знает кто у них работает. На официантку она не тянула, на стриптизёршу – тем более. Хотя не факт. Паричок нацепит, брови намалюет – и вперёд. А под мешковатым пальто вполне себе тело может скрываться.

А может, просто уборщица, – разозлился я на себя. Какое мне дело до неё, вот же прицепился. Притормозил у самого порога, где меня ждали великие дела и выпивка.

Я смело шагнул навстречу приключениям. И пасть клуба щёлкнула за мной тяжёлыми дверьми.

Мне здесь понравилось, хотя это было не совсем то место, где я бы хотел очутиться.

Бабское царство – суть этого клуба в двух словах. И название «Зажигалка» ему подходило идеально. Мужчины здесь тоже имелись, но, подозреваю, им, как и мне, нравилась атмосфера: много женщин – весёлых и возбуждённых мужским стриптизом, выпивкой и танцами; отличный интерьер (беру свои слова обратно о третьесортности этого заведения), и что-то такое полуинтимно-домашнее, уютное, как плед в холодную погоду.

Здесь хотелось остаться. И я уже не мечтал надраться, нет. Хотелось медленно выпить, со вкусом отдохнуть и выбрать. Здесь было из чего выбрать, о, да!

Я никуда не спешил. Заказал коньяка. Скользил взглядом по залу, потягивая вполне сносную выпивку.

Кажется, я нашёл оазис – отдушину под конец дурацкого дня. Меня всё устраивало. Душа успокаивалась. Раздражение уходило. Кажется, сегодня будет нормальный секс. Я уже предвкушал.

Всё сломалось, когда я вышел на улицу покурить. Не знаю, зачем я выполз. Наверное, чтобы подышать, побыть в тишине. Такие поступки не объяснить словами. Его Величество Случай. Точка.

Она выскользнула внезапно. Словно материализовалась в воздухе. Шла, постукивая каблуками, будто выбивая одной ей известный ритм.

Та самая. Уборщица в очках и стоптанных туфлях. Но сейчас она выглядела иначе. Совершенно другая: красивые ноги, стройные бёдра, вызывающий разворот плеч. Волосы струятся почти до лопаток – тёмные, но, я мог поклясться, – шелковистые и блестящие.

Платье выше колен. Провокационный разрез, на котором взгляд залипает и отлипать не желает.

И я пошёл за ней. Покрался, как хищник, что ползёт на брюхе, зачуяв аппетитную дичь.

Внутри всё дрожало и вибрировало. Я не чувствовал холода – пальто осталось в «Зажигалке». Я не чувствовал взвесь мелкого дождя. Я взял след, и ничто не могло меня сбить, заставить повернуть, отказаться.

Она. Та самая. Её хочется поймать и не отпускать. Шептать на ухо жаркие грязные непристойности и касаться своими бёдрами её уютного лона, которое – я чувствовал – примет меня, подарит разрядку и даст сладкое расслабленное успокоение.

Рина

Я ловила ритм улиц. Жила запахами и дыханием Города. Он немножко плакал, подмигивая подслеповатыми фонарями.

Не юродствуй. На самом деле, тебе неплохо живётся. Да-да, я знаю, сколько у тебя шрамов, но это не делает тебя хуже или некрасивее. Ты умеешь возрождаться, как деревья по весне. А я… даже не знаю, смогу ли когда-нибудь быть живой.

В минуты охоты я сживалась с Городом, становилась его частью, вела бесконечные монологи, разговаривая с Ним. Он иногда мне отвечал, но чаще – дышал шумно, моё огромное животное с толстой шкурой.

Мужчину я заметила на перекрёстке. Там, где мигали светофоры, неслись машины, вовсю текла ночная жизнь. Молодой, сильный, красивый. Мужественный самец. Он шёл за мной. Он хотел меня – я это чувствовала.

Бросаю взгляд через плечо, давая понять, что он рассекречен. Прохладно. На мне – короткая кожаная куртка. А он раздет. Немного странно, но, возможно, он вышел из машины, чтобы идти на звук моих каблуков.

– Привет, – выходит он из тени. Уверенный. Ни грамма замешательства. Смотрит на мои губы. Я знаю, знаю, милый. Тебе хочется. Но придётся немножко подождать. Недолго. Не для того я вышла на улицу, чтобы играть с тобой в салочки.

Наклоняю голову, взмахиваю ресницами. Это мой ответ. Я не хочу лишних слов. Они ни к чему. Каждый из нас знает, чего хочет. Он – моего тела, я – поймать его. Но он уже спёкся. Хорошая, лёгкая добыча.

Окидываю его взглядом. Ещё не поздно исчезнуть, если вдруг пойму, что этот мужчина опасен. Но нет. От него пахнет похотью, но он вполне нормален. Хорошие глаза. Мужественная челюсть. Ткань водолазки как не треснет на мощных предплечьях. Хорошая добыча. Сильная. Молодая.

– Познакомимся? – наклоняет он голову, заглядывая мне в глаза. Пытливо, словно намеревается проникнуть намного глубже. Это бесполезно, мальчик. Завтра у меня будет другое лицо. А это, возможно, сотрётся из твоего сознания. Останется лишь безумная ночь, которую ты запомнишь надолго.

Я делаю шаг ему навстречу. Задираю голову. Высокий. От его тела идёт жар. Я чувствую его волны. Возбуждение. Азарт. Он думает, что меня поймал. Кладу палец ему на губы, задевая нижнюю.

Какой великолепный рот. Как замечательны его линии. Справа, в самом углу – рваный шрамик. Но мужчину он не портит. Он ему идёт. У него и бровь рассечена в двух местах – два острых тонких штришка, словно выбритых специально.

– Не надо, – произношу низким призывным голосом с хрипотцой. Не моим. Хорошо поставленные модуляции.

В жизни я попискиваю. Это режет слух. Голос мне ставил мастер. В прошлой жизни я ходила в драматический кружок. Там меня научили правильно двигаться и разговаривать. Изменять голос, чтобы он не резал слух высокими нотами, не звенел, заставляя морщиться и прикрывать уши ладонями.

– Ты ведь знаешь, зачем шёл за мной? – улыбаюсь глазами – порочно и грязно. Это даже не намёк. Это ответ.

– Не будем терять время? – смеётся он тихо. Смех у него открытый. Правильный смех, без бахвальства и самодовольства. Это звуки удовлетворения. Ему нравится. Я его привлекаю и забавляю.

Взмахиваю ресницами. Это моё «да» на его вопрос.

– Тогда пойдём, – гладит он большим пальцем меня по скуле. У него получается нежно, с любованием. От непрошенной ласки кидает в жар.

– Есть три «не», – ставлю условия на берегу: – не трахаюсь без защиты, не беру денег и не беру в рот.

– Идёт, – подмигивает он мне легко и хватает за руку.

Я вижу его взгляд, прикованный к ладони. Слишком дорогой и приметный маникюр. Произведение искусства. Но завтра я избавлюсь от него. На остальное – плевать.

Он ведёт меня уверенно. Так, словно он – пловец, и это море ему знакомо. Но по тому, как он внимательно осматривает окрестности, понимаю: он здесь случайно, как и я. Это не его район. Но то, как он это делает, заставляет расслабиться и плыть за ним. Я не утону. Он вытащит меня, если начну захлёбываться.

Артём

Я не знаю, что её толкнуло на это. На миг показалось: я ошибся. Не она, не та забитая тётка, что входила в «Зажигалку» через чёрный вход. Но нет. Не ошибка. Но как же она разительно отличается! Походка, причёска, макияж, одежда.

Наверное, ей скучно. Бесится с жиру, развлекается. Она не просто шагала по улицам. Она искала приключений на свою красивую задницу. Аппетитную – так и хочется потрогать, протянуть руки, облапать её всю. Почувствовать пальцами изгибы тела. Сорвать поцелуй с губ. Сжать её так, чтобы передать силу своего желания.

Она меня заводила. До темноты в глазах. Я уже забыл, когда так хотел женщину. И не потому, что давно не трахался. Это другое. Она тянула на Очень Большую Тайну, а к тайнам я всегда питал слабость.

Рина

У него, видимо, талант: он вычислил отель в течение пяти минут уверенного рассекания по проспекту. Унылое серое здание. Я мысленно ёжусь, представляя убогие номера, ржавую сантехнику, дешёвый сервис, но отель лишь внешне выглядел приветом из СССР.

Внутри не бархат и золото, но вполне комфортно. Ресепшн современный: плавные линии, хорошая отделка. Девушка в униформе – молодая, ухоженная, приветливая.

Я присаживаюсь в мягкое кресло, пока мой спутник договаривается о номере. Это недолго. Он улыбается. Девушка, как суслик, пялится на его божественно прекрасные губы. Лишних вопросов не задаёт.

Несколько минут – и в руках у молодого самца появляются ключи. Я не вслушивалась в их «содержательную беседу», но ловлю на себе быстрый взгляд. Проявлять любопытство – неэтично и непрофессионально. Поэтому – мазок глазами по мне и вежливая улыбка куда-то в пространство.

Мы едем на лифте. Последний этаж. Он всё так же уверенно идёт по коридору, будто бывал здесь не раз. Не тушуется, не останавливается, проверяя номер на ключе и на дверях. Стремительная торпеда летит к цели.

Дверь он открывает как к себе домой. Я невольно восхищаюсь его уверенной харизме. Его сила будто светится во тьме. По телу невольно проходит волна дрожи: через несколько минут его сильные руки будут стаскивать с меня одежду. Этот целеустремленец, по всей видимости, размениваться на нежности не будет.

Плевать. При всей своей открытой животной силе и деловитости он вряд ли садист. Но я могу и ошибаться. Надеюсь на свою интуицию и везение. Лотерея. Я должна выиграть и в этот раз: получить тупой секс, поиметь этого жеребца и свалить прочь, ощущая его член между своих ног так, будто мужчина остался, а член его, как трофей, я унесла с собой.

– Номер для новобрачных, – приподнимает он насмешливо брови. Та, что рассечена дважды, смотрится красиво. Она завораживает меня тем, что не идеальна.

У него тёмные брови, а волосы – светлее. Короткие, наверное, жёсткие. Лишь чуб чуть длиннее, чем нужно, и словно выгоревший на знойном солнце. Глаза серые с синью. Такая непонятная туманность, способная утянуть на дно или в чужое пространство. Но я давно ничего не боюсь. Ну, почти.

– Будешь моей женой? – спрашивает он так серьёзно и так пытливо заглядывает глаза, что я на какую-то долю секунды теряюсь. Забываю, что это всего лишь игра. Он, я полагаю, любит ролевые игры. Многих это заводит. Кто-то хочет школьниц, кто-то шлюх. Кому-то медсестру подавай. Но женой на ночь ещё никто ни разу быть не предлагал. Он первый.

– Вряд ли тебе понравится, – усмехаюсь почти правдоподобно.

– Мне понравится. Я непритязательный.

Он задёргивает шторы. По-домашнему, словно мы и правда семейная пара, что собралась лечь в постель. Спать. Обниматься и целоваться немножко. Затем он исполнит скучный супружеский долг – дёрнется несколько раз, постанывая, кончит вяло и быстро и захрапит, отвернувшись к стенке.

– Без света, – прошу я немного запоздало.

– Это четвёртое «не», – поворачивается он. В его взгляде больше нет улыбки. Добродушие и часть игры в семью закончились. Он хочет получить своё. И он получит, конечно же.

И пока я думаю, как его переиграть, он всё же исполняет мою просьбу – выключает свет. Тьма падает мягким облаком. Хватает за плечи, наполняет лёгкие. Я могу её курить и выдыхать дым – тёмные струи, которые никто не заметит в чёрном пространстве.

– Иди сюда, – шепчет он жарко, но я не шевелюсь, и тогда он сам делает шаг.

Хватает меня за плечи, но не грубо, а крепко: видимо, думает, что я буду сопротивляться или бегать от него. Зря. Я никуда не убегу. Я должна получить его член. Выжать из него силу и соки, опустошить до дна, сделать беспомощным, слабым, но удовлетворённым.

Резкий выдох – и вот его губы набрасываются на меня – жадно и ненасытно. Я не успеваю увернуться. Не думала, что он будет меня целовать.

– Расслабься, – снова проводит он большими пальцами по скулам. – И не говори, что пятое «не» – никаких поцелуев. Я не соглашусь.

– Не бойся, – улыбаюсь ему прямо в губы, – Думаю, больше не будет «не». Будет только «да».

И я целую его сама. Захватываю в плен, порабощаю. Сжимаю ладонями лицо, зарываюсь пальцами в волосы на его затылке. Колкие. Как я и думала. Короткие, как точки в азбуке Морзе. По кончикам пальцев бежит ток – коже нравится и покалывание, и лёгкая щекотка. Но даже на каблуках мне приходится привстать на цыпочки, чтобы дотянуться.

Тело к телу. Слишком близко. Жар его рук, что нетерпеливо мнут мою куртку на спине. У него уже эрекция – я чувствую. Крепкий каменный член тычется в меня, но его хозяин заваливать меня на спину не спешит. Кажется, ему нравятся поцелуи. Поэтому я углубляюсь, просовываю язык между его зубов, крепче прижимаюсь к каменному телу.

Он послушный. Возможно, с ним будет быстро и просто. Это будет короткое путешествие вглубь мрака, что съедает меня изнутри.

Рина

Я не поняла, в какой момент он перехватил инициативу. Но только что я им управляла, а теперь – он мною. Целовал, углубляя поцелуй. И уже его язык властвовал у меня во рту. Он не насиловал, но показывал, в каком ритме возьмёт меня. Достаточно темпераментно и напористо. С учётом его боеголовки в штанах – всё возможно. А я его недооценила.

Он куснул меня за нижнюю губу – не больно, но словно ставя метку – и отстранился. Не совсем: руки его властно держали меня за плечи.

– А теперь познакомимся.

В голосе его прорываются жёсткие ноты. На вкус – это как немного пересушенный чернослив: никакой мягкости и вязкости, но с кислинкой, с острым послевкусием. Сунешь такой в рот – подошва подошвой. А подержишь на языке – и начинает раскрываться «букет» нюансов.

– Меня зовут Артём. И я хочу, чтобы ты знала моё имя. Потому что мне нравится, когда женщина, кончая, произносит его.

Темнота скрывает, как дёрнулись мои губы в саркастической ухмылке. Браво, малыш. Я тебя услышала и поняла. Когда ты посчитаешь, что мне пора кончить, я это сделаю. И послушно произнесу твоё имя. Не самое худшее из сексуальных предпочтений.

– Как скажешь, Артём, – в голосе есть намёк на веселье, и я прикусываю губу. Нельзя так явно потешаться. Мужчины обидчивы. Может и прилететь.

– А своё имя ты называть не хочешь, – в его тоне тоже сквозит яд, но совсем немного – от такой дозы не умирают.

– А я не люблю, когда, кончая, произносят моё имя.

Я могу быть дерзкой. Позже он может отомстить, отыграться, но пока у него кол в штанах, можно вертеть им как угодно.

Артём хмыкает. Я кожей чувствую его улыбку: он наклонил голову, губы его касаются моей щеки, почти возле уха.

– Я люблю. Но сегодня пусть будет так.

Дыхание у него жаркое. Оно опаляет ушную раковину. И снова по телу бегут мурашки. Но это не возбуждение, а страх. Почти паника. Сегодня?..

А потом становится всё равно: его горячий язык кончиком обводит ухо, нагло залезает внутрь, губы засасывают мочку, и я вздрагиваю. Так сильно, что он замечает. Ворчит довольно, как голодный кот, поймавший птичку.

Они все мечтают о «завтра». Правда, чуть позже. Этому всё нравится, ещё не начавшись. Но завтра у нас нет и быть не может. Пусть фантазирует. Это как раз на руку. Думаю я об этом чуть позже, когда он проходится по шее и уверенно развязывает пояс моей куртки, собственнически вжикает моей молнией, не спеша спускает куртку с плеч.

Пальцы его проходятся от шеи, цепляют ключицы, идут вдоль моих рук. Я стою безвольно. Ему нужно оценить «товар». Правда, большая часть мужчин предпочитают сразу действовать: Его Величество Член зовёт их в бой. А этому зачем-то нужно сделать попытку то ли полюбоваться мною, то ли возбудить. Странное желание, если учитывать, что я незнакомка с улицы, а не его подружка, с которой ему хочется достичь гармонии, а в идеале – одного оргазма на двоих.

Ладони его ложатся на грудь. Массируют, примеряясь. Для него почти идеально. Большие лапы. Мои «близняшки» входят в них полностью.

Когда он доходит до бёдер, я пытаюсь перетянуть инициативу на себя – беру его за руки и кладу их на ягодицы. Прижимаю с силой и веду. Многим мужчинам нравится трогать за задницу.

– Не спеши, – мотает он головой и тихо смеётся. Ладони его возвращаются к бёдрам, идут вниз – по ногам. Он сам снимает с меня туфли. Одну за другой, оглаживая ступни и пятки. Слегка разминая пальчики.

Зачем это ему? Он давно возбуждён. До такого состояния, когда хочется только вставить и долбиться, разгоняя кровь и желая одного – получить удовольствие, чувственный коктейль, когда сносит башку от оргазма. Или он из этих? Раб и госпожа? Что-то не очень похоже, судя по его властным замашкам.

Надо не удивляться, а позволить ему причуды. Я даже слегка расслабляюсь, когда он начинает водить по внутренним сторонам ног. Плавные движения вверх-вниз. Приятное скольжение по чулкам. Он обрисовывает кромку кружев, что облегают мои ноги вверху, и возвращается снова и внова к своим поглаживаниям.

Я будто слежу со стороны за его действиями. Он сидит на корточках. Нормальный человек так долго не высидит. А ему хоть бы что. Он словно родился в этой позе. Ему наверное, неудобно с его-то елдой в штанах..

О чём бы я ещё думала, когда мужик трудится, пытаясь, наверное, высечь во мне какие-то искры. Или хотя бы их подобие. Наверное, нужно подыграть ему. Постонать с оттяжечкой.

А вместо этого я вздрагиваю. Я и не заметила, когда он закончил с ногами и коснулся меня между ног. Провёл пальцем по шёлковым трусикам. Надавливая, где нужно. И воздух неожиданно кончился.

Артём

Она не походила на нимфоманку. От неё не пахло похотью. Мне даже показалось: она не хочет секса. Тогда что же на самом деле ей нужно?

Предложение исходило от неё – не от меня. Поэтому её Тайна увеличилась в размерах и распухла, как мой член в штанах, – до боли.

Мне бы плюнуть. У меня давно не было бабы. Вытрахать её до беспамятства, слить сперму, угомонить ствол, пока он не станет безвольно-мягким и бесполезным, удовлетворённым и сытым.

Но я так не хотел. С ней – не хотел просто использовать, как резиновую куклу, выебать и выкинуть из головы. Она тянула, как на аркане, Притягивала. Манила своей холодной дерзостью.

Она словно провоцировала и нарывалась. Любит грубо? Вряд ли. Но тело её спало, не отзывалось, и это был вызов. А я люблю доводить дела до логического конца. В данном случае я вознамерился заставить её кончить. От меня. Любым способом. Лишь бы сработало. Поэтому мой член мог рвать джинсы сколько угодно. В этой паре – мы давно уже договорились – я главный. Моя голова, а не его. Я управляю собой, а не он руководит моими поступками.

Я не пытался её расшевелить – искал точки удовольствия на теле, как исследователь. Как музыкант, в руки которому попала скрипка неизвестного мастера. Какие звуки она подарит? Окажется шедевральной или тупой подделкой с прогнившими досками и посредственными данными, когда фальшь сильнее чистых нот?

Первый раз она дрогнула, когда я коснулся её уха. Второй… Это даже не дрожь. Она задохнулась, когда я натянул ткань трусиков между её ног. Резко, чтобы вдавить в промежность, но не сделать больно.

– Нравится? – спросил, повторяя действие. В ответ – лишь хриплый выдох. – Нравится, – повторил я снова и снова, до тех пор, пока она не увлажнилась, не потекла, не стала горячей. Природу не обманешь. В отличие от человека.

Рина

Он… неправильный. Я поняла это слишком поздно, чтобы бежать. Да и не хотела я никуда бежать – всё ещё упрямо мечтала его сделать.

То, что он вытворял со мной, не поддавалось никакой логике. Впервые за много лет ему удалось тронуть меня. Вызвать хоть какие-то, пусть и низменно-животные чувства. А я думала, что уже мертва. Что из меня, как из трухлявого коврика, давно выбили всякую чушь в виде романтики и ожидания радости от чувственной любви.

Он вначале разделся сам. Догола. Красивое тело – я не ошиблась. Мускулы бугрятся. Живот подтянутый, ноги – хоть в балет. И член. Конечно же. Куда его деть. Елда. Самая настоящая. Болт, который он сейчас вкрутит в меня до отказа. В темноте глаза привыкли – я хорошо вижу очертания его тела. Думаю, мне больше не стоит саркастически улыбаться – он тоже адаптировался и поймает любые мои эмоции.

Он не спешил. Ни присунуть, ни всунуть, ни долбиться. Он помогал снять платье. Урчал от удовольствия, оглаживая моё шикарное бельё. Чёрные кружева. Секси. Но по телу, кажется, ему нравилось ещё больше руками пассы выкруживать. Он словно вензеля выписывал, рисовал понятные только ему одному пентаграммы. И, кажется, мне это нравилось.

Мы так пока и не дошли до огромной кровати. Стояли посреди номера. Я больше позволяла ему делать, что он хочет, не пытаясь пока верховодить.

– Ты так сладко пахнешь, моя жена. Вкусная. Я бы съел тебя, но ты же девственница, поэтому я подожду, разогрею тебя, чтобы тебе понравилось отдаваться мне.

Я снова вздрогнула. Жена?.. Девственница?.. Может, он сумасшедший?.. Но его губы нашли мои – и мысли вылетели, поднялись вверх пузырьками шампанского, лопнули.

Губы его жаркие. Язык наглый. Большие пальцы ввинчиваются в соски, а остальными он оглаживает меня по бокам. И я цепляюсь за его голые плечи, за горячие литые мускулы. Зной его тела плавит мой лёд. Я теряюсь. А потом он легко подхватывает меня на руки и несёт на кровать.

Я прижимаюсь головой к его плечу. Впервые в жизни мне хочется быть защищённой. Я обманываюсь, знаю. Но он такой сильный, что хочется спрятаться и довериться.

Что я делаю, чёрт меня подери?..

Артём

Азарт. Желание её расшевелить. Немного насмешки с женой и девственницей. Кажется, она не оценила мой нестандартный юмор.

– Я не чокнутый, – пощекотал её ухо губами. Да, снова дрожь – прекрасно! – Это даже не игра. Просто номер для новобрачных меня немного веселит. Представь, что мы молодожёны. Так, для прикола. Ведь тебе это ничего не стоит, правда?

Она молчит, моя молчунья. Я даже сам не понял, когда начал относиться к ней собственнически. Может, в тот миг, когда она сказала своё «да» ещё там, у скоростной трассы, где мчались машины и светили фонари. Тайна, которая пока не по зубам. Но для каждой тайны есть ключ, время, место. Сейчас есть лишь мы – голые и возбуждённые.

Сильно – я, немножко – она. Я раздет, а она – в нижнем эротичном белье. Я не стал его снимать. Ей идут чулочки и кружевной бюстгальтер. И трусики ещё пригодятся.

Я целовал её и гладил, шептал непристойности и играл сосками, лизал пупок и чувствовал, как она вздрагивает, напрягаясь. Кажется, её пронимало всё, что я делал. Но больше всего на неё воздействовал мой шёпот. Она любила ушами – в самом прямом примитивном смысле. Очень чувствительные ушные раковины.

Она вздыхала и дёргалась, будто я пропускал по её телу электрический ток. Отдавалась моим рукам, языку, зубам и влажнела. Горячая и уже раскованная вовсю. И когда она начала выгибаться навстречу, я взял её. Медленно, с перерывами, с мягкими толчками головкой в узкий вход.

– Хватит меня мучить! Сделай же это! – прорычала она низко, с хрипотцой, и обхватила меня ногами в шёлковых чулках. Непередаваемые ощущения. И я поддался её напору и призыву – вошёл до отказа одним движением и замер.

– Ну, вот и всё. А ты боялась. Не больно? – я ещё мог улыбаться. Она посмотрела на меня непонимающим взглядом. Оглушена, на грани. Ничего не соображает. А я продолжал лишать её «девственности» – играть в новобрачных из чистого упрямства, не желая сдаваться. – Сейчас будет хорошо, обещаю.

И я начал двигаться – толкался в неё напористо, чувствуя, как приподнимаются её бёдра, принимая меня. Она провоцировала, подгоняла, двигаясь со мной в унисон. Движения её вторили моим. Единый ритм, единый порыв – никакого диссонанса. Мы словно заведённые одной рукой и отпущенные на волю одновременно.

В какой-то момент я забылся. Голос похоти оказался сильнее, и я почти сорвался, пытаясь достичь пика. Тело скручивало в спазмах. Я хотел кончить.

– Ну же, давай! – подстёгивала она меня жарким шёпотом. И я давал, не соображая ничего. Был только я и моё желание. И её восхитительное тело, что принимало, обволакивало меня так сладко, так восхитительно плотно, что я готов был задымиться от её узкой красоты.

И почти на грани я сумел притормозить. Оттянуть. Успокоиться немного, придерживая её бёдра и ноги, что приковали меня к ней намертво.

– Нет, – прихватил зубами мочку её уха. – Ты забыла? Я хочу, чтобы ты кончила с моим именем на устах.

Она дёрнулась. Я перевернулся. Насадил её на себя.

– Двигайся! – приказал, придерживая её бёдра руками.

Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой на губах. Они уже вспухли от поцелуев. От алой помады и следа не осталось. А затем она наклонила лицо и поскакала. Легко, мощно, но словно показательно. Играла телом, мускулами, сжимала влагалище, пытаясь меня переиграть. И тогда я положил пальцы ей на клитор. Нащупал ту самую точку, которая заставила её сбиться с ритма, забыть о красивостях, задёргаться беспорядочно, задышать чаще.

Она больше не играла. Не красовалась. Она хотела кончить, потому что уже поймала волну – и её несло, как щепку, по волнам высотой с небоскрёб. Я видел это по полуоткрытому рту. Чувствовал пот, что выступил на коже. Слышал по прерывистому дыханию.

Вскоре ей стали не нужны мои пальцы – она наклонилась вперёд, тёрлась о мой член влагалищем и клитором, всё убыстряя и убыстряя темп. И я поймал её дрожь. Выпил её стон губами. Насладился вскриком – резким, как клич высокогорной птицы.

– Артём, – выдохнула она и забилась в затяжной дрожи. Тело не слушалось. Её выкручивало, ломало, и она продолжала биться на мне, не в силах остановиться, смирить бурный оргазм.

– Девочка моя, – прошептал я ей в ответ и, сделав несколько резких движений бёдрами, вбился так глубоко, как только смог. Вбился, чтобы наконец-то получить разрядку. И меня трясло не меньше, чем её.

Какой-то оргазмический вулкан. И мы двое на вершине. Впору водружать флаг нашей совместной капитуляции.

Рина

Не знаю, что он со мной сделал, но я кончила, кончила впервые в жизни! Первый раз за все свои тридцать три с большим хвостиком года.

– Молодец, умница, вот так, – шептал он, прижимая меня к себе обеими руками. Горячий шёпот будоражил меня, заставляя кровь быстрее течь по венам.

Лицо пылало. Тело горело и… пело. Низменно, сладко. Внизу живота ныло. Хотелось ещё. Я не насытилась.

Он вышел из меня. Я содрогнулась. Бёдрам стало горячо. Я текла, как полноводная река. Но это не только моя влага. Там и его сперма – липкая, щедрая. Кажется, у кого-то долго не было секса.

Он обнимает меня и целует в висок. Нежно. Руки у него добрые и такие же щедрые, как то, что он в меня излил. Хочется выгнуться кошкой и потереться о ладонь. О его щёку, немного колючую из-за отросшей за день щетины. Но я не могу – останутся следы на моей слишком нежной коже. Достаточно того, что пылают губы.

– Ты нарушил одно из моих «не», – говорю бесцветно.

Кого я обманываю? Я ведь чувствовала, когда он играл со мной в девственность, когда гладил упругой головкой мои складочки и терзал сладкой мукой вход во влагалище. Я ведь понимала: никакого латекса нет. И мне не хотелось его останавливать. Не хотелось потерять тот драйв и накал, что будоражили, заставляли извиваться и просить, почти умолять взять меня.

Я не хотела лишаться возбуждения. Боялась, что больше не заведусь. Потеряю нарастающее наслаждение. Порву струну, что впервые натянулась во мне и вибрировала, издавая сладострастные звуки.

– Накажи меня за это, – прижимается он плотно. Его член снова в состоянии полуготовности. Ещё немного – и он снова заведётся. Молодой горячий жеребец с большим хуем и бездной энергии.

– А если я больна СПИДом? – спрашиваю, отстраняясь.

– Ты не больна, – трётся он носом о мою щёку и губами прихватывает мочку уха. Похотливый засранец. Внутри сладко ёкает. От солнечного сплетения огненный шар ухает вниз – в то место, где сходятся мои ноги.

– А если?..

– А если больна, значит мы умрём вместе. Ты и я. А если забеременеешь, я на тебе женюсь.

В его голосе нет сарказма и смеха. Он серьёзный. Жаль, нельзя вглядеться в его глаза. Там могут плясать весёлые черти. Там может скользить искра сумасшествия.

– Ты точно чокнутый, – вздыхаю и потягиваюсь. – До сих пор играешь в новобрачного?

– Повторим? – игнорирует мой вопрос и прижимается плотнее. – А то я что-то не распробовал своё имя на твоих губах. И кончала ты неубедительно. Имитировала оргазм небось. Нужно закрепить результат пару раз. А лучше – трижды.

– Что помешает мне сымитировать оргазм ещё трижды?

– Моё умение заводить тебя? – толкается он бёдрами, вжимаясь уже полностью ожившим членом. И это… заводит. Он прав. А может, потому что у него получилось меня пробудить. Я хочу. Хочу ещё и ещё раз. Вдруг мой оргазм – случайность? Но вместо этого я легко поднимаюсь с кровати.

– Я в душ. И не смей за мной ходить.

Артём

У неё фигура как у девочки. Хрупкая, небольшого роста. С каблуками кажется выше и солиднее, а голенькая – совсем крошечная. Лопатки выступают, словно крылышки. И походка без каблуков совершенно другая.

Я не пошёл за ней, понял по тону, что лучше не делать этого. Хватит, я и так накосячил. Не знаю, что толкнуло меня пойти вопреки. Эгоистично и мерзко. Она просила. А я нарушил её «не». Но натянуть в тот момент презерватив показалось неправильным. Хотелось почувствовать её всю кожей, а не через безопасный латекс.

Чертовщина какая-то. Она будто отравила меня, въелась под кожу, впрыснула в вену убойный наркотик. Я хотел её. Мозг рисовал разные позы. И я ещё не полностью исследовал её тело. Не целовал пальчики. Не попробовал её на вкус. Много ещё разных «не» между нами. А ночь длинная. Спешить некуда.

Я лежал и грезил. Две почти бессонные ночи сказывались. В последнее время я плохо спал. Осень. Меня мучили кошмары. Поэтому я старался убить время и меньше спать. Забывался лишь, когда организм сдавался и я тупо вырубался от усталости.

Сейчас мне было хорошо. Секс. Красивая женщина. Тайна. Расслабился и замечтался так, что не заметил, как она вышла. Понял, что она рядом по запаху. Мыло, свежесть. Тело у неё, наверное, прохладное сейчас. То, что нужно. Я горел факелом. Не успел остыть.

– Я скучал по тебе, – говорю искренне и тянусь к ней, как к свету, которого слишком мало в этой зашторенной наглухо комнате. Я бы хотел её видеть. Но она не хочет. Стесняется?

Лёгкий вздох. Кровать чуть прогибается под её цыплячьим весом. О, да. Прохладная. Именно то, что нужно.

– Какой ты ещё ребёнок, – смеётся низко, с хрипотцой. Развратный голос. Я мысленно представляю её алые губы. – Всё играешь.

Я не играю. Но она не поверит. Да и я не смогу ничего объяснить.

– Иди сюда, моя взрослая женщина, – тянусь к ней и целую Нежно-нежно, почти невесомо. Трусь губами о её губы, трогаю грудь и соски, прохожусь кончиками пальцев по лопаткам и позвоночнику. Острые. Контрастное сочетание худобы и прекрасных округлостей там, где положено.

Я ловлю её вздохи. Раскованная, щедрая. Не боится. Гибкая и податливая. Я могу сейчас слепить из неё что угодно. Но больше всего мне хочется, чтобы она получала удовольствие. И, наверное, позволил бы ей слепить что-нибудь из себя.

И когда я это понимаю – всё меняется. Она чувствует мой настрой. Ей нравится верховодить.

– Теперь моя очередь, – уворачивается она от моих рук и проходится языком по телу. Я задыхаюсь. Втягиваю живот. Кончик её языка надавливает на соски, очерчивает ореолы, широко проходится по центру груди, шаловливо толкается в пупок. О, боже. Она же сказала, не берёт в рот! Но она и не взяла – огладила член рукой, коснулась большим пальцем головки, захватила в плен яйца. Сжала и замерла. Время остановилось.

– Не боишься? – в голосе её усмешка. Злая. Зловещая.

– Нет, – расслабляю мышцы и прикрываю воспалённые веки. В глаза будто кто песком сыпанул. – Решила меня помучить, девочка? Дерзай.

Я слышу, как она сорвано дышит. Чувствую, как расслабляются её пальцы. Она и не сжимала по-настоящему. Так, немножко взяла в плен. Хотела почувствовать свою власть надо мной?

– Я весь твой, моя хорошая. Делай, что хочешь. Можешь даже убить. Если хватит духу. Я не буду сопротивляться.

Она шумно вздыхает и падает рядом.

– Сумасшедший, – шепчут её губы.

– Только с тобой, – отвечаю. – Немножко. Потому что ты этого хочешь.

А затем я накрываю её телом.

– Раскройся для меня, – шепчу ей на ухо.

Она всхлипывает и раздвигает ноги. Я вбиваюсь в неё одним толчком. Пауза. Снова толчок. Пауза. Резко, сильно, мощно.

– Двигайся со мной! – приказываю.

Толчок. Пауза. Толчок. Пауза. Бёдра её подаются навстречу. Принимают меня до отказа. Я почти выхожу. Медленно скольжу по её тугому влагалищу. Толчок. Скольжение. Пауза. Толчок.

Она не выдерживает первой. С отчаянным рыком вцепляется в мои бёдра пальцами. И уже она движется, направляет, руководит, подстраивается, меняет ритм, убыстряясь. До тех пор, пока её не накрывает оргазмом.

Она кричит растерянно и высоко. Тонкий голос потерянной девочки.

– А-а-а-а…р-р-тём!

И это как спусковой крючок. Как призыв, на который я не могу не отозваться. Я кончаю, как только затихает её голос. Падаю на неё всем весом. Придавливаю к кровати, расслабляясь. Она чувствует мои содрогания. Понимает мою беззащитность.

Я солгал ей. Я никогда не просил, чтобы женщины, что кончали подо мной, произносили моё имя. Только её. Единственную.

Рина

После второго раза мы как с цепи сорвались. То ли я, то ли он. Вдвоём. Целовались, ласкали друг друга. Он брал меня ещё трижды. И с каждым разом всё дольше. Не знаю, как он ещё не истёр свою большую штуку. У меня же внутри всё горело. Но это была приятная боль.

Под конец я почти выдохлась. Да и он устал, насытился, но ему словно мало было. Тянулся как слепой. Сжимал меня нежно в объятиях.

Ни одного по-настоящему грубого жеста. Ни одного оскорбляющего слова. Он… как будто боготворил моё тело. Любил его, как произведение искусства. Поклонялся, отдаваясь полностью, до предела. Какое-то отчаянное желание подарить мне слишком много. Даже выше того, что он мог дать. Так мне казалось.

Он сдался первым. Расслабился. Но продолжал удерживать меня руками и ногами.

– Не уходи, – пробормотал сонно, уткнувшись носом в мою шею. Он вырубился как солдат, сражённый пулей. Засопел, задышал глубоко и размеренно. А я, подождав для верности несколько томительных минут, встала. Одевалась не спеша. Чулки порваны в хлам. Но у меня в сумочке колготы. Я запасливая.

Моя охота закончена. Я получила больше, чем смогу съесть и переварить.

– Прощай, – прошептала почти нежно и коснулась губами небритой щеки. Он потянулся за мной во сне. А я замерла, испугавшись, что сейчас он откроет глаза. А мне нужно уйти. Я и так задержалась непростительно долго.

Но нет. Сон его был крепок. Умаялся.

Уходила я тихо. Прошла мимо девочки-администратора. Та таращилась на меня, но вопросов не задавала. Знаю: я выгляжу несколько иначе, чем она запомнила. Ещё бы. Макияж безнадежно испорчен, мне удалось лишь слегка его подправить, чтобы уж совсем не выглядеть использованной жалкой шлюхой.

Но я себя такой не чувствовала. Я была пуста и полна одновременно. Пуста до тошноты, потому что было слишком много секса. Полна – потому что чувствовала удовлетворение.

Я уносила его член между ног – слишком яркое ощущение. Такое, будто он остался глубоко во мне. Мне стоило большого труда идти ровно и соединять ноги. Меня шатало и штормило. Хотелось шагать, широко расставив ноги, чтобы хоть немного избавиться от его присутствия во мне.

Он не просто долбил меня членом. Он достал куда-то гораздо глубже, как и хотел. Я помнила его взгляд там, когда мы только встретились.

Не знаю, зачем ему это было нужно. Но он поступил так, будто я ему принадлежу. Словно я его женщина. Поэтому он имеет право засаживать мне так глубоко, как ему виделось.

– Ты почему так долго? – у Веточки встревоженное лицо. Она заламывает руки и беспокойно переступает с ноги на ногу, не в силах остановиться. – Сумасшедшая! Скоро утро!

– Всё хорошо, – улыбаюсь я ей.

Веточка осекается и вглядывается в моё лицо.

– У-у-у… подруга… Тебя что, наконец-то проняло? Нашёлся тот, кто смог тебя разбудить, спящая моя красавица?

– Что, так заметно? – не могу стереть с распухших губ идиотскую счастливую улыбку.

– Очень, – кивает она. – Ты наконец-то кончила, да? – ей любопытно. Она хочет подробностей.

– И не один раз, – подтверждаю её догадку.

Она тянется ко мне и целует в щёку.

– Страшно мне за тебя, – вздыхает сокрушённо.

Я приподнимаю брови. Мне так хорошо сейчас, что не хочется думать о завтра, которое уже наступило.

– Почему? – всё же спрашиваю.

– Потому что это всё меняет. И станет ещё тяжелее, когда…

Я быстро кладу палец ей на губы.

– Не надо. Я подумаю об этом потом. У меня есть целый день, чтобы радоваться и быть счастливой.

Я уезжаю из клуба на такси. Сутки. Целые сутки, чтобы прийти в себя. А позже… будет иной день. Не самый лучший, я знаю. Но лучше не омрачать неожиданный праздник, что случился со мной внезапно. Я умею ценить подарки судьбы. Жаль, что они для меня одноразовые, как пластиковая посуда: использовал – и нужно выбросить. Забыть.

Артём

Её больше не было рядом. Я почувствовал это, ещё не открывая глаз. Исчез запах её духов – чуть сладковатых и терпких. Я ощущал пустоту – руки и ноги не обнимали маленькое, но такое уютное тело.

Страшнее всего не это. А пустота внутри.

Кто она? Чужая женщина. Я даже имени её не знаю. А открываю глаза с чувством, будто болен. Заражён вирусом. Меня ломает от невозможности шепнуть ей на ухо: «Привет». Выпить с ней кофе. Посмотреть, как она слизывает крем с тонких пальчиков.

Она миниатюрная. У неё небольшие ладошки. И вся она такая уютно-дерзкая. Немного без башни, но с чёткими границами, за которые переступать нельзя. Зато падать с нею в грех не страшно. Это словно в кипящее молоко нырнуть и выйти обновлённым. Чище, лучше, искренней.

Я досадую сам на себя. Поднимаюсь. Кажется, нижняя голова ударила в верхнюю. Нужно прекратить фантазировать. Я хотел секса. Она мне его предложила. Я не отказался. Каждый из нас получил, о чём мечтал. Разбежались. Точка.

Но я знал, что никакая не точка, а запятая. Её Тайна манила. Тянула меня за собой. А самое страшное – я спал и не видел кошмаров. Точнее, это самое прекрасное. Но это случилось после ночи с ней. Поэтому мне сможет помочь лишь та самая таблетка – она. У меня слишком развиты причинно-следственные связи. Пусть это и выглядит смешно.

– Я найду тебя, девочка, слышишь? – обещаю, одёргивая шторы.

Над городом – серая хмарь утра. Раннего и мутного, как кофе в придорожном кафе. Дома кутаются в туман. Плотные тучи клубятся над крышами. Мне пора уходить. Впереди ещё один день в агентстве, которое я тяну в память о деде.

Я вздрагиваю, потому что думаю о нём, как о покойнике. Это неправильно. Нечестно. И больше всего на свете я хочу, чтобы он очнулся и избавил меня от груза, который оттягивает плечи. Но я же не дурак и не маленький. Понимаю, что даже если старый чёрт выкарабкается, то вряд ли вернётся к делам. Разве что поддержит словом и советами. Если сможет. И эти мысли – ещё страшнее, чем смерть.

Конечно, она не девочка. Взрослая женщина. Наверное, постарше, чем я. Но несколько лет разницы – это барьер для тех, кто любит замечать мелочи и придерживаться всяких условностей. Эдакое косное узкое мышление. Мне же было плевать, сколько ей лет. Главное – она моя. Я это чувствовал.

Моя – сладко поёт сердце. Дикарь с очень развитыми собственническими инстинктами. Я никогда таким не был по отношению к женщинам. Но сейчас именно это я чувствую. Мой человек. Это как любовь с первого взгляда: посмотришь на человека и понимаешь: с ним и сработаешься, и в разведку пойдёшь, и голову заложишь. Не подведёт, не струсит, не предаст. Грудью от пули закроет.

Она именно такая. Не шлюха и не проститутка. И в то, что она бесится с жиру, я тоже уже не верил. Не то. Пока не объяснимое, не совсем понятное. Но на уровне инстинктов я понимал: с ней что-то не то. Что-то неправильно. Не укладывается.

– Я бы мог тебя забыть, девочка. Но не стану, – бормочу себе под нос.

Да, я разговариваю с ней в пустом номере для новобрачных. Как сумасшедший.

– Не думала же ты, что можешь вот просто так взять и уйти? Мы ведь и не поговорили толком.

Да что там: нам было не до разговоров. Голый секс. Зато какой.

Нужно уходить. Выпить кофе. Работать.

Заодно и подумаю, как быть дальше.

Я вызвал такси и спустился вниз. И тут вспомнил о «Зажигалке» и брошенном там пальто. Пальто фигня по сути. Но именно туда зашла она в образе поломойки или домработницы средней руки. А это значит лишь одно: у неё кто-то там знакомый. И это значительно упрощало мою задачу. Было от чего оттолкнуться. И это уже не иголку в стоге сена искать!

Рина

Веточка позвонила неожиданно. Мы договаривались: минимум звонков. Только если что-то очень срочное. Всё остальное можно решить при редких встречах.

Её звонок означал лишь одно: что-то случилось.

– Кать, тут твой приходил.

Сердце обезумело в груди. На миг я подумала, что это Алексей. Вычислил. Следил. А это значит: меня ждут не просто неприятности.

– Он тут пальто оставил. И, кажется, видел тебя здесь. Расспрашивал всех. Въедливый такой, жёсткий мальчик.

– А-артём? – заикаюсь я от облегчения и падаю в кресло. Ноги меня не держат.

– Ну, он не представился, – вычитывает мне Веточка. – Только шнырял везде да спрашивал. Меня тоже, между прочим. И ушёл весьма весь в подозрениях. Как бы чего не вышло.

Я настолько рада, что это не Алексей, что не могу в себя прийти от облегчения и радости.

– Вет, ты не волнуйся. Всё позади. Он меня не узнает. Я сегодня же изменю причёску, потому что самое приметное – волосы. А остальное… Таких, как я, тысячи. Пошумит немножко и успокоится. Главное – спокойствие.

– Мне бы твои железные нервы, – ворчит подруга. – Он не похож на тех, что сворачивают, Кать.

– Буду надеяться на свою удачу, – улыбаюсь грустно. Мне больше ничего не остаётся.

У меня день, чтобы прийти в себя и избавиться от следов бурной ночи. Особо можно не стараться: на теле хватает других отметин другого человека, который пользует меня, когда ему хочется и как хочется. По праву сильнейшего. По праву закона. А ещё у него есть короткий поводок, который не даёт мне убежать или почувствовать себя свободной.

Но это был мой выбор. Так что жаловаться – смешно.

Я посещаю салон. Стригу волосы до плеч. Меняю цвет. Я больше не брюнетка, а шатенка – каштановая с рыжиной. Мне идёт. Хорошенькая. Многие говорят – красивая. Но я давно перестала замечать собственную красоту. До вчера. Сегодня я разглядываю себя в зеркале. Несколько часов, когда я могу и улыбаться, и видеть свои глаза почти живыми. Настоящими.

Это сделал он. Это сделала я. Мы вместе сделали что-то такое, что делает меня живой. Ненадолго. До тех пор, пока в дверном замке не поворачивается ключ.

– Дорогая, я дома! – слышу я низкий рокочущий голос. От него влажнеют и текут многие женщины. Только от звуков его голоса они готовы расставить ноги, потерять голову, отдаться.

В фантазиях они представляют, как он их имеет, трахает и тибидохает. Жаль, что их фантазии никогда не воплощаются в реальность. А если и воплощаются, то не с ними.

Он стоит в проёме дверей. Высокий, поджарый, красивый. Мужественное лицо, лёгкая небритость на мощной челюсти. Густые брови, дизайнерская причёска, отлично пошитый костюм. Он меряет меня взглядом. Задумчиво, словно думает, что бы ему со мной сотворить эдакого.

– Здравствуй, Алексей, – говорю я и даже не пытаюсь выдавить улыбку. Делаю шаг ему навстречу и прикасаюсь губами к колючей щеке.

Рина

Я звала его только так – Алексей. Никаких Алёш, Лёш и прочих уменьшительных имён. Мужу это не нравилось. А мы делали лишь то, что нравилось ему. Спорить, доказывать, возмущаться – легче стену головой пробить. Впрочем, он мог помочь. Со стеной и головой. И со многим другим – тоже.

– Катерина, – он звал меня тоже только так, а не иначе. Изредка – Катюша, когда у него хорошее настроение, что бывает весьма редко, – ты зачем изменила причёску? Мне не нравится. Почему ты меня не спросила, прежде чем садиться в кресло к парикмахеру?

Он дома. Он хозяин. Он хочет трахаться. А поэтому ищет повод до чего бы ему доебаться. Его целых два дня не было. Срочно нужно спустить пар. Причёска – чем не повод?

– Может, ты ещё и по любовникам бегала? – раздражается он, начиная вырисовывать в своей башке всякие будоражащие его картины.

– Конечно, – отвечаю спокойно – не выдержала. Мне бы промолчать. Нарываюсь. Возмутительное неповиновение. – По лицу только не бей.

Это предупреждение. Красная метка. Черта, за которую ему нельзя переступать. И лучше об этом сказать сразу, пока он ещё не разогрелся.

Он хватает меня за руку и дёргает на себя. Дышит тяжело и возбуждённо. Смотрит мне в лицо. Внимательно. Разглядывает. От него ничего не ускользает.

– Ты опять кусала губы, – это из разряда «ты без спроса сходила к парикмахеру».

В этот раз губы мне кусал некто другой, но лучше Алексею об этом не знать. А то рискую не дожить до следующей фразы.

– Когда ты перестанешь противиться, Катерина?

Никогда. Я ему нужна, пока сопротивляюсь. Хотя бы немного. Чтобы он потерял интерес, наверное, нужно покориться и стать по-настоящему безвольной, но я не рискую. Пока я ему интересна, у меня есть шанс получать желаемое.

Я опускаю глаза. Лучше ему не видеть, что в них. Но у Алексея на этот счёт собственное мнение. Он всегда поступает лишь так, как ему стукнет в голову.

– Я прошу смотреть мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Разве я многого прошу?

Он хватает пальцами меня за подбородок. Морщусь, но больше ничего не говорю. Завтра там будет синяк, но одним больше, одним меньше – критической массы отметин на моём теле это не изменит.

– Ты всегда поступаешь мне наперекор. Специально, чтобы позлить.

Специально злится он. Но внешне остаётся властным холодным засранцем. Со стороны, наверное, смотрится круто: высокий, плечистый, ноги широко расставлены. Костюм и туфли брендовые, тело в тренажёрке отполированное. Там и кубики, и бицепсы с трицепсами на месте. Там и агрегат приличных размеров. Большой и толстый.

Возможно, было бы проще, если б Алексей был мерзким пузаном, как последний муж Веточки.

– Ты испортила мне настроение. Я спешил домой, предвкушал, мечтал. И что я вижу? Ты изменила причёску. Мне не нравится эта длина. Мне не нравится этот цвет. Что за фривольная развратная рыжина? Какой-нибудь шлюхе подходит, не спорю, но не моей жене!

Так и подмывает спросить, откуда он знает рыжеволосых шлюх и не счёл бы его партнёр по бизнесу Макарский подобные слова оскорблением? У Макарского жена – рыжая. Очень симпатичная элитная рыжуля, за которую Макарский отдаст и руку, и ногу, и почку. Да что там. Возможно, и жизнь, если придётся.

Но ничего говорить мне не нужно. Он уже всё, что надо, высмотрел у меня в глазах. Его пальцы сжимаются в кулак у меня на затылке, зажимая бесстыдные рыжеватые волосы. Ухо ловит визг «молнии» на брюках мужа.

– На колени, сука, сосать! – тянет он вниз меня за волосы. И я в который раз проигрываю. От боли из глаз брызжут слёзы. Кожа на затылке горит огнём. Каждый раз кажется: еще немного – и он снимет с меня скальп.

И я падаю на колени. Ещё два синяка и ещё два очага боли, что от колен доходит до бёдер. И достаю его хуй из великолепных брендовых трусов. Достаю и осторожно сжимаю головку губами.

Он не ослабляет хватку – руководит процессом, высекая из глаз искры. Я очень стараюсь ему угодить: мои волосы в его руках, всё равно что яйца, зажатые в ладони – невероятной силы боль. Когда он считает, что разогрелся достаточно, отпускает меня, и я готова вздохнуть от облегчения, но не смею. Лучше вести себя тихо, не провоцировать.

Алексей берёт меня тут же, у стены. Долбит всухую. Потом я буду лечить ссадины от его великолепного хера, но это будет позже. Алексея невероятно заводит моё тугое узкое влагалище. Он поэтому и детей не хочет. Чтобы «не разболталась», не увеличилась дырка, что подходит ему по всем статьям.

Первый раз он кончает быстро – ещё бы: два дня воздержания. И я знаю: если у него нет никаких важных дел, он будет иметь меня много и в разных позах.

Веточка права: это невыносимо, потому что постоянно хочется сравнивать. Но я не позволяю себе. Запираю дверь воспоминаний на ключ и выбрасываю его подальше. Желательно, потерять, чтобы не было соблазна.

В постели я изображаю страсть. Постанываю, подмахиваю бёдрами. Когда Алексей считает, что я должна кончить, я умело имитирую оргазм: сжимаюсь, трясусь, отползаю, скручиваюсь в позу эмбриона. Именно это ему нравится – трогательная самочка настолько остро воспринимает долбёж его хера, что должна немножко прийти в себя от силы оргазма, который он якобы дарит.

Я не фригидная, нет. Изредка я даже чувствовала какое-то подобие жалкого возбуждения, но у моего мужа никогда не хватало ни ума, ни желания быть хотя бы немного нежным или чутким. Он считал, что для бабы должно хватать его божественного хуя, чтобы кончать бесконечно, биться в пароксизме страсти от его размеров и неутомимости.

О, да. Трахаться Алексей любил. Много. Заёбывал – это про него. Причём – в прямом смысле слова.

Я ублажаю его, изматываю до тех пор, пока не расслабляются мышцы его лица. Член тоже успокаивается и жирным червяком лежит немного набок – всё ещё большой, но уже вялый. Сейчас важно не разозлить мужа. Иначе – второй заход на марафон. Его невероятно возбуждает моё неповиновение. Но я всё же рискую.

– Ты позволишь увидеть мне мальчика? – спрашиваю кротко и целую мужа в плечо. Он замирает. Напрягается. Но я трусь об него всем телом, выгибаясь, постанывая – отвлекаю, как могу.

– Ладно, – разрешает он через несколько томительно страшных мгновений и прикрывает глаза. – Завтра я повезу тебя к нему.

И я опускаюсь вниз – терзаю губами его подувявший шланг так долго, сколько нужно, чтобы он снова налился кровью и был способен хоть немного, но кончить. Под конец минета я не смогу чувствовать губы, но я знаю: это плата за великодушную щедрость Алексея. Без вот этого заключительного аккорда он запросто мог бы изменить собственное решение. Уж я его изучила от и до за долгих пять лет брака.

Рина

К утру я похожа на мочалку. Старую и потрёпанную. Тело в синяках, новый расцвёл синим цветком на подбородке. Но душ и профессиональный макияж исправляют многие недостатки.

Сегодня обошлось почти без значительных отметин. Так, слегка потрепало. У меня кожа – тронь – и следы остаются. А так Алексей вполне заслужил медаль за сдержанность. Соскучился. Да и я старалась угодить. У домашних царьков есть свои слабости.

Когда-то, в какой-то другой жизни, я его любила. Да и как не влюбиться в красивого, умного (что бы я ни думала об Алексее сейчас, но ум – его неоспоримое достоинство), харизматичного.

Он умел притягивать. Он умел покорять. Он умел лихо вести дела. Он босс, а я – подчинённая. Меня взяли в его компанию, и я была счастлива, на седьмом небе: открывались перспективы роста, карьеры, денег, наконец. Мне очень нужны были деньги. Я получила намного больше, как я тогда думала.

Вначале я попала в отдел, где занималась техническими переводами с двух языков. Собеседование со мной проводил менеджер по кадрам, поэтому Великого Босса я в глаза не видела. Но зато наслышалась о нём с первого же дня своего пребывания на работе.

– Марков на днях заходил, – делилась впечатлениями симпатичная Анюта – черноглазая, с капелькой восточной крови. Это она не мне, конечно. Высокой и худой Александре, на которую можно вешать ярлык «шик», несмотря на то, что смахивала она на лошадь. Но даже лошадиность её не портила, а лишь подчёркивала высокомерную холодность и элитность.

– И как? – прятала за умело накрашенными ресницами холодные голубые льдинки Александра, независимо поглядывая на идеальный маникюр. Розовые ноготки, один в один, с модным тогда френчем.

– Хорош, как всегда, – вздыхала Анюта и рдела щёчками. – Хор-р-рош, гад, после него трусики хоть выкручивай.

Я прислушивалась к этим разговорам с любопытством. Кто он, господин Марков? Чем так цепляет, что женское народонаселение компании сходит с ума?

– Эх-х-х, – тоскливо скорбела Анюта, – не сейчас бы и не в этом месте с ним оказаться. Но он на нас, рабочих лошадок, и не смотрит. Соблюдает субординацию. Холодный мрамор, хоть и вежлив, как английский лорд. И улыбка у него замечательная.

– Говорят, у него то ли жена, то ли невеста имеется. В таком-то возрасте пора бы, – Александра всегда свои замечания бросала словно мимоходом, не забывая при этом любоваться красотой своих ногтей.

– Да какой возраст? – Анюта возмущалась так, будто лично её оскорбили. – Тридцать восемь – самое оно. Зрелый, красивый, мужественный, богатый. Отпад. Полный. А ты злишься, потому что он на тебя не смотрит.

– Он ни на кого не смотрит, – сверкала холодными льдинами Александра. Анюта вздыхала, и на тонких губах элитной Сашки расцветала тонкая высокомерная улыбка.

Кто такой Марков я узнала через три месяца. Стоял лютый февраль, большинство работников скосил вирус гриппа, рук и голов катастрофически не хватало.

– Санина, – в сиянии безупречности возникла на пороге нашего отдела Жанна – личная помощница Маркова, – зайдите к Алексею Степановичу.

Это было неожиданно, но не страшно. Я хорошо делала свою работу, и вряд ли высшее начальство снизошло до того, чтобы ругать маленький винтик в большом механизме.

Он сидел за огромным столом, когда я, предварительно постучавшись, вошла в его кабинет. Здесь поражало всё: пространство, окна в пол и человек, что рассматривал бумаги с задумчивостью Роденовского Мыслителя. Не поза «рука-лицо», а глубокомысленное выражение, оттеняющее мужественные черты.

Да, Анюта не преувеличивала: Марков был хорош до рычащих нот. До вибрации где-то там, внутри, только от его внешнего вида.

– Вот, вот и вот, – склонившись грудью вперёд и прогнувшись в пояснице, Жанна раскладывала новые бумаги перед светлыми очами начальства.

Тот, казалось, никак не реагировал на прелести секретаря. Я кашлянула, привлекая к себе внимание. Всё, что надо, я увидела, но хотелось ещё и знать, зачем я понадобилась самому Маркову.

Большой босс поднял измученные глаза. Эдакий усталый путник, прошагавший пешком полземного шара.

– Санина Катерина Михайловна, – задумчиво прочитал он с листа, словно пробуя моё имя на зуб, и кивнул в сторону стула: – Присаживайтесь.

Уже тогда он назвал меня именем, которое принимал его мозг. Не паспортным Екатерина, а на просторечный манер – Катерина. Будто я девка крепостная, не заслуживающая иного отношения. Правда, тогда я не поняла и не могла понять слишком сложный механизм Марковского зажигания. У него всегда была собственная сигнальная система, и никто не понимал, когда загораются или тухнут лампочки в его голове.

– В вашем досье написано, что вы владеете двумя языками и обладаете навыками синхронного перевода.

Я сглотнула. В голове на миг зашумело. Я понимала, что вот сейчас, сию секунду, могу получить Именно Тот Самый Шанс выйти из тени, показать себя и навсегда оставить позади технические переводы.

Я любила живое общение. Это была моя стихия, в которой я чувствовала себя комфортно. Да я мечтала не протирать юбку, а приносить пользу на переговорах и встречах.

– Я не услышал ваш ответ, – голос у Маркова немного вкрадчив и опасно мягок. Он и не мог слышать. У меня от перспектив горло сжалось.

– Да, всё верно, – удалось произнести слова спокойно и без дрожи. Голос меня не подвёл. Не трясся осиновым листом, не срывался. Получилось даже с некоторым достоинством, словно я знаю себе цену, а поэтому спокойна.

– Завтра у нас важная встреча с немцами, – произнёс Алексей Степанович, задумчиво разглядывая меня. Ему не хватало увеличительного стекла.

Сомнение. Спокойное равнодушное сомнение. Если бы мог, он выбрал бы лучшее. Но лучшее свалилось в неравной борьбе с гриппом. А мне двадцать шесть – я его прекрасно понимала: в таком возрасте вряд ли у меня был выдающийся послужной список или отличный немецкий, тем более, что требовался немецкий не просто разговорный, а специфический, узконаправленный. Я слишком хорошо представляла, о чём может идти речь. За три месяца переводов технических текстов и дурак бы понял.

– На безрыбье и рак – рыба, – мерил меня глазами Марков. – А я люблю рисковать. Завтра и посмотрим, чего вы стоите, Катерина Санина.

Мои имя и фамилию он произнёс по слогам. И рукой махнул, мол, на выход, но, уходя, я каждым позвонком чувствовала его взгляд. Мужской. Заинтересованный. Александра утверждала, что он не крутит с подчинёнными. И я терялась, потому что явно чем-то привлекла внимание великого начальства. На свою беду. Но тогда я ещё не понимала, что значит внимание такого крутого мачо, как Алексей Марков.

Рина

Важная встреча тогда прошла так себе. Мне не хватало опыта, но хватило выдержки, а главный немец почему-то был терпелив, хоть в лице его читалось чванливое высокомерие.

– У меня дочь вашего возраста. И я вдруг подумал, что кто-то может быть с ней невежлив лишь потому, что она ещё не имеет достаточного опыта, – признался он на дружественном ужине, где, крепко приняв на грудь, его потянуло на откровения.

– Вы умеете располагать к себе людей, Катерина Санина. Есть что-то такое в вас… беспомощно-жалкое, но очень притягательное.

Я тогда не оскорбилась и не насторожилась. Но слова Алексея никогда не произносились даром. Такой он увидел меня. Такой я ему приглянулась.

К его чести, он никогда не протягивал руки, не зажимал в коридорах, не лапал, не тискал, не бил по заднице и не пытался залезть в трусы. Марков был всегда выше офисной пошлости и грязных поползновений или намёков.

У него выработалась собственная тактика ухаживаний и покорения намеченного объекта. Так умел только он: внешне оставаясь невозмутимым, приручал, надавливая на нужны точки. А их он вычислял мастерски.

Он начал с малого. Таскал с собой на все мероприятия, где могла понадобиться моя помощь. Натаскивал меня и помог устроиться на очень хорошие языковые курсы, где я получила колоссальнейший опыт. Во всех его действиях не просвечивалась доброта душевная: он выжимал из меня все соки, но в то время я была ему благодарна. Счастлива до соплей.

Он притягивал меня своей неприступностью. Каждая его улыбка была как награда или поощрение. Я радовалась свету в его глазах намного больше денег, которых, кстати, тоже стало больше.

Я оставила позади технические переводы и коллег, что поглядывали на меня и с завистью, и с ненавистью.

– У тебя не должно быть подруг, – учил меня Марков. – Не бывает дружбы в рабочей среде. Бизнес не терпит выбора. Или он, или слабость. Дружба – это выбор слабаков. Потому что однажды она потребует от тебя гораздо большего, чем ты сможешь дать. Поставит перед выбором: или ты, или уступи место тому, кто тебе друг. А если ты уступаешь, значит не сможешь удержаться, рухнешь вниз и вряд ли кто-то протянет тебе руку помощи. Утопят – будет вернее.

Меня коробило от его рассуждений, но я оправдывала его тем, что на работе так и есть. Личное – отдельно, карьера – отдельно.

Так постепенно он очищал поле, оставляя мне лишь вакуум. Работу, что поглощала меня с головой. И его, что стал то ли кумиром, то ли наваждением.

Марков снился мне ночами. Днём я разглядывала его мужественный профиль и тихо умирала от любви. Любила его тихо, беззаветно, без памяти. Он казался мне почти богом. Ему хватило полгода, чтобы полностью поглотить меня.

А затем он перешёл ко второму этапу. Явился внезапно ко мне домой с цветами. Я растерялась до слёз. А он молча оглядел скромную «двушку», где мы жили с сестрой. Не выказал ни удивления, ни брезгливости. Просто знакомился и словно вёл какие-то свои внутренние подсчёты.

Кажется, я тогда умирала со стыда, а он спокойно пил чай из старой кружки в горошек.

– Значит вы живёте одни? – мастерски вёл Алексей беседу.

Да, так получилось. Мама и папа погибли, а я осталась с Лялькой на руках. Мне тогда было двадцать два, Ляльке – тринадцать. У меня последний курс института, у сестры – сложный переходный возраст. Но мы как-то выжили. Я старалась изо всех сил, чтобы мы ни в чём не нуждались. Но Алексею о маленьком аде своей семьи подробно тогда я рассказывать не стала. Отделалась односложным объяснением.

Он не стал охать или расспрашивать. Он умел слушать и коротко кивать там, где надо. Словно точки ставил в конце предложений, которые произносил внутри себя.

Я тогда понятия не имела, как быстро он делает выводы, как часто он проверяет информацию, как умеет не упускать ни единой детали.

– Катерина? – его голос вырывает меня из воспоминаний. Да, я слишком задержалась в ванной. Алексей беспокоится. Я кидаю взгляд в зеркало. Хорошенькая. Только сильно наштукатуренная. К сожалению, этого не избежать.

– Да, Алексей, – шагаю из двери, чтобы попасть в его объятия. Почти нежные. По утрам он бывает добр.

– Ты хотела увидеть мальчика. Я могу тебя отвезти. Сейчас. Другого времени у меня, к сожалению, не будет. А без меня ты туда не поедешь.

Я это знаю, поэтому покорно киваю. Да, дорогой. Я буду очень хорошей. Потому что очень соскучилась.

У мальчика есть имя – Серёжка. Когда он родился, я хотела назвать его Дмитрием.

– Вряд ли выживет, – безразлично и бездушно кинула мне в лицо тогда акушерка, у которой я пыталась хоть что-то выведать. – Не жилец. Готовьтесь.

А ночью мне приснился сон. Явился ко мне старец белобородый в длинных одеждах.

– Назови Сергеем, – прошептал и исчез.

А я долго бродила в лабиринте тёмного коридора, спотыкалась и падала, пока не вышла на свет.

Я назвала младенца Сергеем, как и просили. Позже узнала, что родился мальчик в день Сергея Радонежского.

Мужчина из моего сна не очень походил на изображение с икон, но я почему-то была уверена: это он пришёл и уберёг. Мальчик выжил вопреки всему.

Алексей знает, как зовут ребёнка. Но упорно называет его мальчиком – безлико. И запрещает мне произносить вслух его имя.

– Так проще, Катерина, – сказал он мне один раз. – Нет привыкания. Ты же знаешь: я не соглашусь его усыновить. Поэтому смирись.

Всё, на что он соглашается, – это изредка давать мне возможность видеться с малышом. Ещё один короткий поводок, позволяющий мной управлять. Сколько их у него? Не один. Алексей любит подстраховаться, чтобы легче было манипулировать.

Серёжке на днях исполнится три года. И скоро из дома малютки его переведут в детский дом. Я всё ещё не теряю надежды однажды уломать Алексея, понимая, что он обязательно заломит слишком большую цену. Если мне всё же удастся. Очень маленький, почти призрачный шанс.

Его шикарная машина въезжает в чистенький дворик. Тормозит на парковке.

– Иди, Катерина, у тебя минут сорок, – Алексей демонстративно смотрит на дорогой «Rolex».

Он, конечно же, никогда ради мальчика не оторвёт свой шикарный зад. Впрочем, я к нему не справедлива: он вложил достаточно денег, чтобы у ребёнка в доме малютки было всё. Но никакой комфорт не заменит малышу любовь и тепло, которое сердце Алексея при всём желании дать не может.

Я нежно целую мужа в щёку. Если я это не сделаю, в следующий раз он припомнит мне мою чёрствость и неблагодарность и накажет. Запретит видеться с мальчиком. Поэтому я искренне проявляю чувства. Ему это нравится. А мне ничего не стоит.

Выскальзываю из машины и спешу. У меня слишком мало времени.

Я слышу, как топочут маленькие ножки, и сердце моё заходится в галопной скачке.

– П л ивет, Л ина, – говорит мой малыш и тянет ко мне ручонки.

– Привет, привет, моё сокровище, – подхватываю его и прижимаю к сердцу, целуя в тёмные кудряшки. – Привет мой Серёженька.

Рина

– У нас настали не лучшие времена, – ставит он меня в известность, как только я возвращаюсь. Минута в минуту. По мне можно таймер сверять.

Я знаю: Алексей выпишет штрафные очки и обязательно заставит отработать просроченное время. Так, как захочет он. А он никогда не упускает шанса выбить из меня дурь. Он учит меня пунктуальности, ответственности, умению угождать мужу. Впрочем, я давно всему этому обучена ещё в то время, когда работала на него, но Марков изобретателен. У него всегда в запасе козырь, который он вытаскивает из рукава почище фокусника.

– И что сие значит? – вежливо спрашиваю я, хотя мне совершенно неинтересны подробности. Но поддерживать беседу я обязана. Зря я не насторожилась. Очень зря.

– Это значит, что нам придётся затянуть поясок, – в голосе Алексея ноль эмоций. Констатация факта.

– Нет! – вырывается у меня невольно.

Муж поворачивается ко мне и приподнимает бровь. Я нарушила одно из правил. Мне нельзя ему перечить.

– Да, Катерина, да.

– Ты обещал, – жалко лепечу я, понимая, что всё бесполезно.

– Я и не отказываюсь от своих обещаний. Просто исполнение обещаний сдвинется на неопределённый срок. Мне нужно всё разрулить. А пока…

Я и не поняла, что он остановил машину. Так ударило по мозгам его заявление. Он что, специально? Или тупая, жестокая случайность? Совпадение? Рядом с Алексеем я во всякого рода неожиданности не очень верила. То есть для меня его слова и действия могли оказаться нежданчиком, а у него всегда продумано и решено. И мнения, совета он никогда ни у кого не спрашивал.

Охранное агентство «Шанс» – пялюсь на вывеску, как будто от этого что-то изменится. Мне становится по-настоящему страшно. Я молча смотрю на мужа. Лицо у него как из камня. Это что, продолжение старой истории? Или случилось что-то другое? Но вопросы я задавать сейчас не могу. Да и вообще не могу. Это разве что Алексей снизойдёт и объяснит. Но ждать подробностей в машине – глупо. Разве что потом, дома. Много позже.

– Я вынужден нанять охрану и усилить сигнализацию, видеонаблюдение. Вынужденные меры. А тебя попрошу без надобности никуда не выходить.

Что в его голосе?.. Предупреждение? Затаённая злость? Он… узнал?.. Или это моя личная паранойя? В любом случае, я всегда была очень осторожна. Да и случаев этих было… пальцев одной руки будет многовато, чтобы пересчитать. Но это первое, о чём я думаю, когда Алексей говорит об охране. Наверное, мне не стоит так бояться. Всё совершенно по-другому.

– Подожди меня здесь, – приказывает он, а затем, уже почти выйдя, меняет своё решение: – Нет, лучше пойдём со мной.

И я послушно выхожу из машины и иду за ним вслед в какое-то агентство. Он побоялся оставить меня в машине? Это что-то новенькое.

Артём

Я был не в духе. Я в последнее время злой и раздражённый. Понимаю, что жуткий засранец и всё такое, но ничего не могу с собой поделать. У меня всё валится с рук. Особенно после той ночи. Точка.

Естественно, я ничего не смог узнать в клубе. Если кто и знает ночную бабочку, то не выдадут. Но попытка того стоила. И я решил негласно за этим рассадником стриптиза понаблюдать. Хотя после моих расспросов вряд ли она туда сунется. Поспешил я. Горячая голова никогда к хорошему не приводит.

Но и помимо этой истории существовало много факторов, которые жить спокойно не давали. Ненавистная работа. Сумасшедший ритм. И мне приходилось на себе тянуть абсолютно ненужный мне воз. Я крепко подумывал, как выкрутиться: сбросить свои обязанности на кого-нибудь другого. Даже план составил. Плохой, но всё же план.

И тут жизнь вместо меня сама поставила запятую. Я увидел Её. Даже глаза протёр. Стыдно сказать, но я узнал её по фигуре. Маленькая моя. Одета как кукла на парад. Ровная спина, манящие бёдра, стройные ноги. Модельные туфли на высоком каблуке.

Я замер, как охотничий пёс. Она?.. Или нет?.. Нашла меня сама?..

На какой-то миг затопила эйфория. Не знаю, как я удержался, чтобы не налететь с вопросами. Сбивала с толку причёска. Не её волосы. Цвет, длина – не то. И когда она повернулась в профиль, я подумал, что обознался. Другое лицо. Не те глаза. Разве что губы…

Я должен был увидеть её глаза в глаза. И она, словно повинуясь моему молчаливому приказу, повернулась. Совершенно другой образ, но я уже не сомневался: это она. Та самая.

Сердце рвалось из груди мощными толчками. И только внутреннее чутьё не дало покинуть укрытие и подойти. Я привык доверять своим инстинктам. Они мне жизнь спасали не раз. Поэтому я остался там, где стоял. Но это не помешало мне глазеть на неё, пялиться, не отводить глаз. Любоваться.

Иная. Но главное – она. Не знаю, сколько я простоял. Время перестало существовать. Превратилось в кисель, тянулось, колыхалось, обволакивая, стискивая разум в своих мягких объятиях.

– Катерина, – очнулся я от властного голоса. – Пойдём.

Ну, конечно. Рядом с такой женщиной может быть только такой мужик. Идеальный образец. Но я точно знал: её толкала на приключения не скука. А значит… значит этот напыщенный мудак недотягивал слегка или вообще до кое-чего.

Её стоны стояли у меня в ушах. Её тело выгибалось мне навстречу. И то, что происходило с нами, не имело к этому высокородному кобелю никакого отношения.

Она послушно шагнула за ним вслед. Шла, покачивая бёдрами. Но в её походке совершенно не было ни вызова, ни ритма. Так семенит маленькая собачонка за хозяином. Перебирает лапками, пытаясь успеть.

Я провожал их взглядом. Еле дождался, когда они покинут агентство.

– Что хотел? – спрашиваю Ольгу – девушку, что принимает заказы. Она и бухгалтер – единственные женщины в нашем царстве упоротых тестостероновых мужиков.

– Очередной маньяк, – пожимает она плечами. – Усиленное видеонаблюдение, охрана, личный телохранитель для него и жены.

Жена – неприятно режет слух простое слово. Значит, жена. Как пенопластом по стеклу. Я стискиваю зубы, чтобы не выдать, как меня перекорёжило.

– Просил подобрать лучших из лучших. Настаивал. И вообще хотел видеть главного. Вас то есть. Я уверила, что вы лично займётесь его делом, когда освободитесь.

О, да. Именно. Всё самое лучшее.

– Дай мне его заявку, – протягиваю руку. Ольга хлопает ресницами. Удивлена. Обычно я таких маньяков на дух не переношу и весьма неохотно встречаюсь. Только когда совсем без вариантов. Как с тем, что был у меня давеча. Иногда приходится прогибаться. Сейчас я готов прогнуться сам. Без пинка под зад. У меня свой интерес, но Ольге об этом знать не обязательно. – Да, я сам этим займусь, – проглядываю бегло наспех распечатанный список услуг.

– Он не подписал контракт, – частит Ольга. – Сказал, что придёт ещё раз, чтобы проверить и лично посмотреть на тех, кого мы ему подберём. Просил, чтобы был выбор и досье. Представляете?

Я слишком хорошо представлял. И знал, что ему нужно. И что ему понравится. Не будем огорчать большую шишку на ровном месте.

– Я понял и услышал тебя, – киваю Ольге и выхожу прочь.

Прислоняюсь к стене. Прикрываю глаза. Екатерина. Теперь я знаю, как её зовут. А это уже много. Очень много. Плевать я хотел, что она замужем. Мне вообще на всё плевать, кроме неё. Может, потому, что мне всё осточертело. А она… как глоток родниковой воды.

Никогда ещё мной не владела женщина. Настолько глубоко. Но, кажется, я этого не боюсь. Выйти на молодой лёд, рискуя провалиться, – это безбашенность. Но моя башня только и ждала момента, чтобы удрать. Подальше отсюда. И она дождалась.