Тендер на любовь

Раннее субботнее утро пахло ледяной тоской. Город, ещё час назад утопавший в театральной черноте, теперь медленно проступал сквозь сизый предрассветный туман. 

Роман Сергеевич Волков сидел на заднем сиденье автомобиля, мчавшегося по почти пустому Ленинградскому проспекту, и чувствовал во рту стойкий привкус недавно выпитого американо. На коленях Романа стоял раскрытый ноутбук, экран которого давно погас, но в его памяти горел ярким обжигающим пятном кадр вчерашнего вечера. 

Петербургская гостиница. Волков, только что пришедший с последней деловой встречи, набирал по видеосвязи номер Елены Витальевны Морозовой, своего помощника. Нужно было не просто услышать цифры по отчёту, а посмотреть на экран компьютера, на чертежи, которые Елена должна была в это время доделывать. Картина же, которую увидел Роман, врезалась ему в мозг как осколок. Сначала был шум, затем – мелькание разноцветных стробоскопов, смазанные силуэты танцующих людей. Камера дёргалась, мужчина видел фрагменты образа Елены: ярко-алые губы, прядь рыжих волос, прилипшую к виску. Потом изображение стабилизировалось. Елена Витальевна держала телефон над собой на расстоянии вытянутой руки. Девушка была одета не в привычный строгий костюм, а в короткое чёрное платье, даже очень короткое. Вырез платья оставлял открытыми хрупкие ключицы и частично плечи.

– Роман Сергеевич! – крикнула Морозова, стараясь перекрыть музыку. – Что случилось?

Он не смог сразу ответить. Его взгляд сканировал кадр, выискивая детали: полутёмное помещение, барная стойка на заднем плане, бокалы на столике.

– Где Вы? – голос прозвучал металлически и глухо.

– Что? Не слышу.

– Я спрашиваю, где Вы, Елена Витальевна? – он чётко произнёс каждое слово, чувствуя, как напряжение сковывает шею.

– Мы празднуем. У Димы день рождения.

Голос Елены перекрыл громкий смех прямо за кадром. Знакомый жизнерадостный смех. И потом на экране появилось мужское лицо: светлые волосы, такие же, как у Романа, серые насмешливые глаза.

– Брат! Привет из Москвы! – закричал Дмитрий, широко улыбаясь. Он обнял Елену за плечи в дружеском, но слишком фамильярном жесте. – Не грузи бедную Ленку работой, у неё начались выходные. Мы тут вспоминаем старые добрые времена в Бауманке.

Роман увидел, как женское плечо под ладонью брата напряглось, но Елена не отстранилась, лишь слегка наклонила голову, и на её щеке в свете неоновых огней промелькнула ямочка от улыбки. Улыбки, адресованной другому.

– Отправьте мне чертежи. Сейчас же, – сквозь зубы произнёс Роман. 

– Они у меня на компьютере дома, я завтра с утра… – начала она, но Дмитрий снова перебил, забрав у неё телефон.

– Завтра, всё завтра, Роман. Не будь букой. Лен, идём танцевать! – крикнул Дима, и на этом связь прервалась. 

Экран ноутбука вернулся к иконке звонка. «Соединение прервано». Волков сидел и смотрел в чёрный прямоугольник, где только что бушевала яркая и запретная для него жизнь, и видел их вместе: Дмитрия, которому всегда всё легко доставалось, и её, Елену Витальевну, в том платье, с той улыбкой.

Машина плавно остановилась у здания из стекла и бетона. Роман вышел, оставив ноутбук на сиденье, и буркнул водителю через плечо: «Жди». Он шагнул в сияющий холодным мрамором холл и замер. Прямо перед ним, в центре пространства, где обычно стояла абстрактная металлическая инсталляция, теперь высилась пушистая трёхметровая ель. Она была украшена синими и серебряными шарами, гирляндами с тёплым жёлтым светом. Пахло хвоей прямо как от проклятой новогодней ярмарки в Питере, мимо которой он на днях проезжал. Всюду витал аромат праздника, который Роман ненавидел.

– Елена Витальевна распорядилась, – произнёс охранник, увидев ледяной взгляд Волкова. – Для поднятия настроения.

Роман не ответил. Он молча прошёл к лифту. В голове стучал один ритм: тот самый из ночного клуба.

Двери лифта открылись на десятом этаже, и здесь, в приёмной, пахло ещё сильнее. Хвоей, мандаринами и парфюмом Елены с ванильными нотками. Свет был включён, и прямо перед дверью в кабинет Романа Сергеевича стояла ещё одна ёлка. Она была меньше, изящнее, а перед ней на стремянке стояла девушка в джинсах и белом свитере. Она тянулась, чтобы повесить на верхнюю ветку золотистое стеклянное украшение в виде птицы. 

Мужчина смотрел на эту милую, почти домашнюю сцену, а видел на её месте другую: ту, где на его помощника в чёрном под цвет ночи платье смотрел влюблённым взглядом Димка.

– Вы наконец-то нашли время для работы? – прозвучал голос босса, тихий и опасный.

Елена вздрогнула, птичка выскользнула из пальцев и разбилась о паркет с тонким хрустальным звоном. Девушка резко обернулась, схватившись за стремянку. 

– Роман Сергеевич, Вы вернулись раньше.

– Очевидно, – он снял пальто и, небрежно бросив его на диван, подошёл ближе к новогодней ёлке. – Объясните это. И объясните вчерашнее.

– Что именно? – Елена спустилась вниз, стараясь не наступить на осколки; её голос был ровным, но в глубине глаз полыхала тревога.

– Во-первых, ёлку. Я же запретил праздничную атрибутику.

— Помню, — кивнула Елена. — Но, Роман Сергеевич, люди — не роботы. Им нужна эмоциональная разрядка, ощущение праздника. Это повышает лояльность и продуктивность. Статистика говорит...

– Не смейте! – он ударил ладонью по столу. Звук был громким, но Елена не отпрянула, лишь подбородок её задрожал. – Я плачу Вам не за чтение дурацких исследований, а за исполнение моих приказов! Вы же их проигнорировали, как и мой видеовызов вчера. Вернее, не проигнорировали. Вы его приняли. В ночном клубе. В компании моего брата.

Роман видел, как его подчинённая краснеет, но не от стыда, а от гнева.

– Вчера была пятница. Вечером я не обязана была сидеть у компьютера в ожидании Вашего звонка.

– Вы мой личный помощник. Ваша обязанность – быть на связи всегда, когда это нужно компании, когда нужно мне.

– По закону у меня есть право на отдых, — парировала Елена, её глаза горели тем самым янтарным огнём, который Роман лицезрел вчера на экране ноутбука, но теперь это был огонь сопротивления. – И я была на связи. Я же ответила, и Вы это прекрасно знаете.

– Да, знаю, – его голос сорвался. Он сделал шаг вперёд, заставив девушку отступить. – Видел Вас в неподобающем наряде. Видел, как веселитесь с Дмитрием. Вы прекрасно знали, что это видеозвонок и что я всё вижу.

На её лице промелькнуло замешательство, а потом – ледяное понимание.

– Думаете, это было напоказ? Серьёзно? Я просто ответила на звонок, а Дима просто подошёл поздороваться с Вами. И мы с ним, кстати, всего лишь друзья.

– Друзья, – Роман с ненавистью выдохнул это слово. – Вы позволяете себе слишком много. Слишком много вольностей и в одежде, и в поведении, и в исполнении обязанностей. Вы забываете о дистанции.

Морозова смотрела на своего начальника, и вдруг гнев в её глазах сменился чем-то вроде жалости. Это было невыносимо.

– Я ничего не забываю, Роман Сергеевич. Вы мне постоянно напоминаете о пропасти между нами. Вы строите стены. А я просто хотела украсить Вашу крепость хотя бы к празднику.

Они стояли так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло и запах ванили. На её свитере красовалась еловая иголка. Абсурдная трогательная деталь.

Роман отступил. Ему нужны были пространство, воздух, контроль над собой и своими чувствами.

– Хорошо. Поскольку Вы так стремитесь к отдыху и праздникам, я Вам их обеспечу. С сегодняшнего дня Вы освобождаетесь от обязанностей моего личного помощника.

Елена замерла. Казалось, даже перестала дышать.

– Увольняете? – прошептала она.

– Нет, – ответил он резко. – Это не увольнение, а оплачиваемый двухнедельный отпуск. Принудительный. Освободитесь от всего: от желания украшать то, что не нуждается в украшениях, от иллюзий, от неверно понятой свободы.

Молчание повисло между ними, и оно было густое как туман за окном. Морозова медленно кивнула. 

– Поняла. Как прикажете.

Она повернулась, подошла к своему столу, взяла сумку, двигалась плавно, не торопясь. Надела пальто. Поправила волосы. Не позволила себе ни одного лишнего жеста, ни одного неверного взгляда.

Роман же стоял и смотрел, чувствуя, как победное бешенство утекает, оставляя странную тоскливую пустоту. Он только что отвоевал свой стерильный контролируемый мир. Почему же он чувствовал себя так, будто проиграл?

Елена дошла до лифта, нажала на кнопку и, когда вошла в кабину, обернулась. Её лицо было белым от утреннего света, падающего из панорамных окон, но глаза были тёмными и печальными.

– Знаете, Роман Сергеевич, вчера, когда Вы позвонили, Дмитрий сказал одну вещь. Сказал, что Вы всегда так: видите только часть картинки и додумываете остальное. Вы увидели клуб, моё платье, услышали смех и додумали, что я легкомысленна, непрофессиональна и нарушаю все границы, — она сделала паузу. – А я, увидев Ваш вызов, подумала, что Вы просто очень одиноки в своём номере в Питере. Я даже на секунду пожалела, что не могу просто пожелать Вам хорошего вечера. Как человек человеку. Но Вы правы, между нами – пропасть, и мостиков через неё быть не должно. Счастливо оставаться.

Двери лифта закрылись, Роман остался один. Он посмотрел на разбитую стеклянную птичку у своих ног, на искрящиеся среди хвойных иголок осколки. Потом его взгляд упал на стол. На экране монитора, который Елена не выключила, был открыт скриншот чертежа, того самого, который он вчера требовал. В углу скриншота стояла вчерашняя дата и время сохранения файла: 23:47. Поздно вечером. После разрыва видеозвонка.

Волков подошёл ближе, не веря своим глазам. Она загрузила чертежи. Не «завтра с утра», как сказала, а той же ночью. После клуба. Значит, она вернулась домой и сделала работу. Профессионально, несмотря ни на что.

Роман потянулся к мышке, чтобы выйти из профиля, но рука замерла в воздухе. Вместо этого его пальцы сами набрали комбинацию клавиш, выводящую историю действий. Последняя запись гласила, что файл «Отчёт_Питер_чертежи_FINAL» отправлен на почту Волкова сегодня в 00:03.

Она отправила ему всё. Через три минуты после полуночи. А он, ослеплённый гневом, даже не проверил почту. Роман Сергеевич медленно опустился в кресло. Оно было ещё тёплым, и от этого физического доказательства недавнего присутствия здесь Елены в груди что-то надломилось. Он сбросил с ёлки оставшуюся золотую птичку, но не от злости, а потому что её совершенство теперь казалось ему укором.

На столе рядом с клавиатурой лежала еловая веточка, аккуратно перевязанная красной лентой, и записка, написанная уверенным женским почерком: «Для настроения. На всякий случай. Е.В.».

Мужчина взял в руки веточку. Иголка уколола палец. Боль была острой, живой и настоящей. Совсем не такой, как он ожидал.

Оставшиеся часы субботы прошли для Романа в тупой ритуальной пустоте. Доехав до дома, он механически забрал ноутбук из машины и, ни слова не проронив водителю, поднялся в квартиру на верхнем этаже безликого жилого комплекса. 

Минималистичный лофт с окнами на Москву-реку, пространство, которое он когда-то считал воплощением успеха, теперь казалось ему безжизненным как выставочный образец. Он был даже холоднее офиса, где хотя бы оставался запах ванили и хвои.

Мужчина принял душ, долгий и горячий, будто пытаясь смыть с себя липкое чувство вины и «часть картинки», которая не давала покоя. Потом вскипятил воду в идеально чистом чайнике и присел с чашкой чая у окна. Город за стеклом медленно оживал, наполняясь субботней суетой, до которой Роману не было никакого дела. Его мысли заезженной пластинкой возвращались к одному и тому же: к веточке ели, к разбитой птичке, ко времени отправки скриншота. Волков проверил почту. Файл действительно висел во входящих сообщениях. В тексте письма не было пояснений и оправданий, только «Отчёт_Питер_чертежи_FINAL».

Роман начал печатать ответ. Написал кратко «Принято», но через минуту стёр неотправленное сообщение. Что оно меняло? Ничего. Процедура была соблюдена, приказ отдан. Он был прав как начальник. Тогда почему же правота отдавала во рту горечью?

Вечером позвонил Дмитрий. Роман посмотрел на всплывшее на экране имя и проигнорировал звонок. Потом пришло сообщение: «Привет, братан. Лена что-то расстроена. Вы там чего?». Волков сжал телефон так, что хрустнул пластик чехла. «Деловые отношения. Не твоё дело», — отрезал он в ответ и перевёл устройство в беззвучный режим.

Воскресенье стало продолжением субботней тишины, только более тягучим и осознанным. Роман пытался работать, но не мог сосредоточиться. Вместо цифр в отчётах он видел присловутую ямочку на щеке. Вместо стратегических планов — осколки стекла на паркете. 

Мужчина впервые за долгие годы вышел из дома просто так, без цели, прошёлся по морозной набережной, купил кофе в бумажном стакане, смотрел, как семьи катаются на коньках, как смеются влюблённые. Их счастье казалось ему чужим навязчивым спектаклем. Он был зрителем, запертым за толстым стеклом собственных принципов. Слова про стены и крепость звенели в ушах и были болезненнее любой критики.

В воскресенье вечером Роман Сергеевич вернулся в офис, но не для работы. Он резко вошёл в приёмную. Ёлка всё также сияла, осколки так и лежали на полу, поскольку у уборщиц был выходной. Веточку с лентой Роман ещё в субботу забрал с собой, и теперь она лежала у него в нижнем ящике комода. Волков наклонился, собрал несколько крупных осколков стеклянной птицы в ладонь. Они блестели в свете гирлянд, холодные и острые, но он не выбросил их, а запер в ящике своего стола как улику или трофей.

Понедельник обрушился всей тяжестью накопившихся дел и немой, но ощутимой пустотой на месте Елены. Александр, новый временный помощник, присланный из кадрового резерва, оказался старательным, но смертельно боящимся парнем. Он путал файлы, робел перед Романом, трижды переспрашивал каждую инструкцию.

Приёмная снова стала стерильной. Ёлку наконец-то убрали. Её исчезновение оставило после себя тонкий угасающий запах хвои, который теперь сводил Романа с ума.

Каждая минута дня была пыткой. Босс ловил себя на том, что ждёт лёгкие шаги подчинённой за дверью, мелодичный голос, доносящийся от кофемашины, ждёт едкий, но точный комментарий по поводу отчётности. Вместо этого была тишина, изредка прерываемая робостью помощника. Роман раздражался по пустякам, срывался на менеджеров из отдела логистики, отменил два совещания. Компания, идеально отлаженный механизм, давала сбой. И сбой был в самом главном винтике: в генеральном директоре.

Ближе к вечеру он отправил Александра домой и остался один. В огромном кабинете царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом системы кондиционирования. Роман сидел, уставясь в темнеющее за окном небо, и чувствовал себя не победителем, а самым настоящим дураком. Он выиграл в битве босс-подчинённая, но одновременно проиграл, потеряв спокойствие, потеряв часть самого себя, которую даже не замечал, пока Елена была рядом.

И тут, в этой давящей тишине, телефон на столе звякнул коротким уведомлением из социальной сети, которой мужчина пользовался редко и в основном для мониторинга бизнес-среды.

«Елена Морозова добавила новые фотографии». Роману показалось, что его ударили поддых. Он холодными и чуть одеревеневшими от напряжения пальцами открыл приложение, затем — её профиль, новую публикацию, состоящую из нескольких фотографий, выложенных каруселью.

Первое фото. Одетая в тёмно-синий домашний спортивный костюм Елена сидела на просторном диване, поджав под себя ноги. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, выбившиеся рыжие пряди обрамляли лицо. Она читала книгу в толстом переплёте, и на губах играла лёгкая спокойная улыбка. На заднем плане виднелись книжная полка и изогнутой формы торшер. Атмосфера была такой уютной, такой неприступно-домашней, что у Романа свело желудок. Он никогда не видел Елену расслабленной, принадлежащей только себе.

Второе фото. Кухня. Лена стояла у столешницы в том же спортивном костюме, но теперь верх был расстёгнут, и виднелась простая белая майка. Хозяйка что-то помешивала в большой керамической миске, и на щеке красовалось пятнышко муки. Выражение лица было сосредоточенным и довольным. Солнечный свет заливал кухню, играл на медных ручках шкафов и в притягательных волосах владелицы квартиры. Это была не гламурная картинка из кулинарного блога, а нечто настоящее и живое. Волков представил запах выпечки, тепла, дома. И снова его накрыла острая режущая тоска по тому, чего у него никогда не было.

Третье фото. И оно перехватило дыхание. Елена стояла перед высоким зеркалом, отражавшем фрагмент уютного интерьера прихожей. На девушке была пижама. Вернее, то, что Роман в голове назвал «пижамой»: короткие обтягивающие шортики из тёмно-бордового шёлка или атласа и простая чёрная майка на тонких бретельках. Майка сидела безупречно, обрисовывая каждый изгиб стройной фигуры. Ноги были босыми, длинными, идеальной формы. Лена смотрела не в камеру, а на своё отражение, и взгляд её янтарных глаз был оценивающим, немного задумчивым, с лёгкой тенью иронии в уголках губ. Это не было откровенным селфи. Это была демонстрация. Спокойная, уверенная, сокрушительная.

Роман оценил. Оценил каждую линию, каждую деталь: от изящной щиколотки до влажного блеска рыжих волос, рассыпавшихся по плечам. Он увидел в ней не подчинённую, не помощника, а женщину. Опасную, прекрасную, абсолютно недоступную в данный момент и абсолютно уверенную в себе. Этот взгляд в зеркало будто говорил: «Я знаю, что ты видишь и что ты ничего не можешь с этим поделать».

А потом мужской взгляд упал на подпись под фото и хэштеги. Мир перевернулся с ног на голову. Подпись: «Осваиваю искусство ничегонеделания. Получается странно, но вкусно. И да, домашняя одежда — мой новый дресс-код». А ниже: #НеожиданныйОтдых #СпасибоГринчу #сПозволенияГринча #СледуюИнструкции #ДомаПозволительноМногое #МояСексуальнаяПижамка.

В первую секунду после прочитанного Романа накрыло непонимание. «Гринч»? Кто это? Вторая секунда была как удар молнии. Гринч — тот, кто крадёт Рождество, ненавидит праздники, веселье, ёлки. Он холодный одинокий скряга, живущий в пещере на горе.

Она назвала его Гринчем. Она благодарила его. Она следовала его инструкции. И она с его разрешения позволяла себе дома многое, включая сексуальную пижамку, которую сейчас демонстративно показывала всему миру и ему.

Эмоции нахлынули вихрем, смешавшись в клубящийся ком.

Сначала была ярость. Бешеная животная ярость от наглости, от насмешки, от публичного, пусть и завуалированного, но абсолютно прозрачного для него послания. Елена издевалась и делала это открыто и блестяще.

Потом мужчина испытал унижение. Он, Роман Сергеевич Волков, всесильный босс, был публично, в социальной сети, назван героем детской сказки про ворчливого вора. И весь пост был хлёсткой изящной пощёчиной.

Затем Роман испытал голод. Фотографии, особенно последняя, разожгли в нём вожделение, которое он ранее подавлял. Теперь оно вырвалось на свободу и, подпитываемое обидой и злостью, становилось всё сильнее.

Далее пришло чувство абсолютной, тотальной потери контроля. Елена, находясь за тысячи километров или всего в нескольких станциях метро, управляла состоянием своего начальника. Она выиграла раунд, даже не появляясь на ринге.

И сквозь весь этот хаос пробивалось нечто похожее на дикое искажённое восхищение женской дерзостью, остроумием, несгибаемостью. Лена не сломалась. Она ответила. И как ответила!

Роман швырнул телефон на диван, вскочил и начал метаться по кабинету как раненый зверь в клетке. Мужчина то и дело ударял сжатыми кулаками по стенам, по столу. Он возмущался. Бессвязно, без слов, просто выплёскивая наружу коктейль из яда и восторга.

Елена сделала своего босса посмешищем в своих глазах и, возможно, в глазах Димы, который наверняка видел этот пост. Она выставила его Гринчем, но в то же время показала ему себя. Ту, которую он никогда не видел. Домашнюю. Расслабленную. Сексуальную. И это было хуже любой агрессии.

Волков подошёл к окну, упёрся лбом в ледяное стекло. В отражении он видел своё лицо, искажённое страстью и гневом, глаза горели зелёным огнём.

— Хорошо, Елена Витальевна, — прошептал он хрипло в сторону вечернего города. — Хорошо. Ты хочешь публичности? Хочешь вывести меня на эмоции? Ты победила. Ты выиграла этот ход своей пижамой и своими хэштегами.

Роман выпрямился. Дрожь в руках прекратилась, сменившись стальным холодным напряжением. Ярость не ушла. Она просто кристаллизовалась, превратилась в твёрдое намерение.

Он медленно подошёл к дивану, поднял телефон, вновь открыл профиль Елены в соцсети, вгляделся в последнюю фотографию, в оценивающий взгляд в зеркало. Роман сделал скриншот, потом открыл список контактов, нашёл её номер.

Пальцы замерли над клавиатурой. Сначала великий босс начал набирать язвительное разгромное сообщение, потом стёр. Потом напечатал формальный запрос о срочном выходе на связь, но стёр и его. Вместо этого он вышел из приложения, открыл браузер и стал лихорадочно искать что-то, не отдавая себе отчёта в логике. Потом поиск сменился. Он искал нечто конкретное. Редкое. Совершенное.

Роман больше не был просто боссом. Он был Гринчем, которого разбудили, а Гринч, согласно сказке, в конце концов возвращал всё обратно, но уже не так, как забрал.

Роман Сергеевич Волков улыбнулся впервые за три дня. Улыбка была полна опасной решимости. Ну что ж, игра только начиналась. И теперь правила диктовал он.

Роман сидел в темноте кабинета, и на мужском лице, озарённом лишь холодным сиянием монитора, застыла почти невидимая улыбка. Поиски были окончены. Он нашёл не «что», а «как». Идея, сформировавшаяся в голове, была элегантна, многослойна и абсолютно в его стиле. Это был не ответ, а контрход, не оправдание, а стратегическое развёртывание.

Внезапный телефонный звонок заставил Романа вздрогнуть. Звонил младший брат. Вопреки инстинктивному желанию отклонить входящий вызов Волков его принял.

— Что, Дим? — голос Романа прозвучал уставше и хрипло.

— Братан, — в трубке бушевала знакомая энергия, фоном гудели какие-то голоса, музыка, — ты где? Хотя ясное дело, что в офисе. Давай выходи уже из склепа.

— У меня дела.

— Какие дела в девять вечера в понедельник? Мир не рухнет, если ты оставишь работу на потом. Езжай в «Хет-трик». Я уже тут, смотрю Четвертьфинал Лиги чемпионов. Народу — море. Пива — море. Эмоций — ... Ну ты понял.

Роман поморщился. Он терпеть не мог спорт-бары с их гвалтом, липкими столами, запахом пережаренных куриных крыльев и пота. Он не любил футбол. Для него футбол — не спорт, а хаотичный рынок, где слишком много переменных и эмоций. Дмитрий же жил этим, как когда-то в детстве жил дворовыми матчами.

— Нет, — отрезал Роман. — Не моё.

— Ром, слушай, — голос Димы внезапно стал серьёзнее, без привычной насмешки, — ты говоришь так же, как много лет назад. Помнишь? Выходи из офиса и езжай в бар. Буду ждать тебя минут через двадцать у входа. 

Связь прервалась. Роман замер с трубкой у уха. «Говоришь так же, как много лет назад». Чёртова психологическая атака. Брат знал, куда бить. Волков опустил телефон на стол и скользнул взглядом по кабинету. Здесь он был один, а в баре будет шум, который заглушит мысли, даже если они будут о Лене.

Через двадцать пять минут Роман уже подъехал к одноэтажному зданию с вывеской «Хет-трик». 

— А вот и затворник! — радостно воскликнул Дмитрий, открывая заднюю дверь ещё до того, как машина полностью остановилась. 

— Оставляй свою карету, князь, сегодня ты погружаешься в народ.

Звуковая стена с порога накрыла Романа рёвом трибун с десятка экранов, криками болельщиков, гулом голосов. Воздух был густым от запаха пива, пота и еды. Дмитрий, чувствовавший себя как рыба в воде, провёл брата через толпу к зарезервированному столику у большого экрана. На столике уже стояли две кружки тёмного пива и тарелка с наггетсами.

— Заказал за тебя. Ты же всё равно особо не ешь в таких местах, — крикнул Дима, стараясь перекрыть шум.

Роман присел на табурет, чувствуя себя инопланетянином. Он снял пиджак, но оставаться в строгой рубашке среди футболок и свитшотов было ещё нелепее. Мужчина нехотя сделал глоток пива. 

— Зачем я здесь, Дим? — спросил Волков, не отрывая взгляда от экрана, где мельтешили игроки.

— Чтобы не сойти с ума в одиночку, — просто ответил брат, внимательно следя за игрой. — Вижу же, что зациклился на работе, на своих принципах.

— Принципы отличают человека от животного, — отчеканил Роман, выпив ещё один глоток пива.

— А юмор и способность расслабиться отличают живого человека от робота, — парировал Дима. — Смотри, какой пас! Красота!

Роман молча наблюдал за мельтешением на экране, не вникая в суть игры. Гул, смех, крики — всё это было белым шумом, заглушающим внутреннюю бурю.

— Кстати о красоте, — Дима облокотился на стол, и в глазах зажёгся знакомый Роману озорной испытующий огонёк. — Ленка сегодня такой смак выложила в соцсеть. Ты видел?

Роман почувствовал, как по спине пробежал ледяной жар. Он медленно повернул голову к брату.

— Что?

— Ну фото в домашнем виде, — Дима сделал выразительную паузу, наслаждаясь напряжением в позе собеседника; он явно играл, улавливая реакцию напротив, — в пижамке такой коротенькой. Взгляд — огонь, и подпись: «#моясексуальнаяпижамка». Дерзко. Никогда бы не подумал, что скромная работяга Лена на такое способна.

Рёв толпы на секунду стих в ушах Романа. Он видел лишь насмешливый взгляд брата и его ухмылку. 

— И что? — глухо выдавил из себя начальник Елены.

— А то, что я, глядя на пост, подумал: а ведь она реально огонь с такой фигурой, с таким характером, — Дима залпом допил пиво и с грохотом поставил кружку на столик. — Жаль, что мы с ней просто друзья. А то знаешь, классно бы было, если бы Ленка была моей. Представляешь? Рыжая бестия у меня дома, с утра варит кофе, вечером готовит ужин, ночью — ...

Он не успел договорить. Роман взорвался. Он не кричал, просто вскипел, и это было страшнее любого крика. Взбешённый мужчина резко наклонился через стол с такой немой яростью, что Дима инстинктивно отпрянул.

— Молчи, — прошипел Роман. — Слышишь? Молчи и не смей никогда так говорить о ней.

Вокруг на секунду образовался вакуум тишины, будто даже громкий бар почувствовал опасную вибрацию. Дима замер, улыбка ненадолго сползла с его лица. Он видел не просто злость начальника. Он видел первобытную ревность и ярость собственника. 

— Эй, Ром, остынь, — начал было Дмитрий, поднимая руки в успокаивающем жесте.

— Между вами нет никаких «классно бы было». Понял? — перебил его Роман, всё также не повышая голоса, но каждое слово было отточено как лезвие. 

Дима оценивающе присвистнул.

— Ого, вот это я в точку попал. Значит, ты видел фотки? И, как я смотрю, оценил. Великий босс шпионит за подчинёнными в соцсетях?

— Заткнись уже, Дим, — вырвалось у Романа сквозь зубы. 

— Какие страсти, — Дмитрий не унимался, но теперь к его веселью примешалась доля серьёзности. — Ладно, расслабься, шучу я. Просто она классная и всегда такой была и в каске на стройке, и в пижаме. Она живой человек, а ты её в рамки пытаешься загнать. Не влезет.

— Она нарушила субординацию и приказ, — отчеканил Роман, отворачиваясь к экрану.

— Приказ о ёлках? — Дима искренне рассмеялся. — Да брось ты. Это не про ёлки. Ты просто взбесился, что Ленка в тот вечер была со мной, и сейчас это очевидно.

Роман молчал, но молчание было красноречивее любых слов.

— Мы с ней на самом деле просто друзья, Ром, — Дима понизил голос, отодвинув на время свою клоунаду, — старые добрые друзья. У неё своя жизнь, драма, о которой ты со своими отчётами понятия не имеешь. Лена — не игрушка для твоего контроля. А помнишь наш с тобой первый Новый год в том приюте? После того как…

— После того как нас перевели из временного центра, — холодно закончил за него Роман. Он не любил эти воспоминания, но сегодня они уже не резали так остро.

— Да. Нам выдали по апельсину и по конфете «Мишка на Севере». И воспитательница, тётя Люда, притащила жуткую искусственную ёлку с облезлыми ветками.

— И ты украсил её фантиками от этих конфет, — неожиданно для себя продолжил Роман. 

Картинка всплыла перед глазами: шестилетний Дима, кропотливо привязывающий к веткам серебристые фантики нитками, добытыми неизвестно откуда.

— А ты сидел и смотрел на меня как на идиота, — засмеялся Дима. — Говорил, что это бесполезно, что ёлка всё равно уродливая. А потом, когда все легли спать, я видел, как ты подошёл и поправил один фантик, который криво висел.

Роман замолчал. Он этого не помнил. Или не хотел помнить.

— Если и сделал так, — буркнул старший Волков, — то лишь для симметрии.

— Врёшь, — Дима прищурился. — Тебе понравилось. Просто ты всегда считал, что показывать, что что-то нравится — слабость. В двенадцать лет, когда мы в школе-интернате были, ты наотрез отказался идти на общую ёлку, сказав, что будешь готовиться к олимпиаде по физике. А сам потом, когда все ушли в актовый зал, вышел в холодный коридор и смотрел в окно на салют. Один. Я тебя искал, видел.

Роман отвёл взгляд. Это воспоминание было острым как щепка. Да, он стоял у запотевшего окна, чувствуя ледяной холод от стекла, и смотрел, как над праздничной Москвой разрываются огни. И внутри была не злость, а огромная всепоглощающая тоска. Тоска по дому, которого не было. По семье, которой не стало. По нормальности. И тогда Рома поклялся себе, что никогда больше не будет нуждаться в глупом дешёвом празднике. Он построит свою крепость, где будут только цифры, логика и контроль. Там не будет места ни для салютов, ни для ёлок, ни для дурацкой ранящей надежды.

— Я просто проветривался, — сухо сказал мужчина.

— Конечно-конечно. И сейчас тоже «проветриваешься», запрещая людям немного света в декабре? Может, дело не в ёлках, брат? Может, дело в том, что ты до сих пор тот пацан у окна, который боится поверить, что салют может быть и для него? И что ёлка может быть не облезлой, а красивой, если дать ей шанс?

Роман не ответил. Его гениальный план «контрхода» внезапно показался ширмой, за которой он, взрослый мужчина, всё также прятался от простой детской правды. Телефон в кармане будто жёг кожу. Он хранил фото женщины, которая не боялась заявлять о своей «сексуальной пижамке» и благодарить Гринча, фото женщины, которая была той самой ёлкой, не вписывающейся в стерильный интерьер.

— Может, и так, — тихо, почти про себя, произнёс Рома. 

Дима услышал. Он не стал комментировать, лишь кивнул так, будто давно ждал такого ответа.

Когда после матча двое собеседников вышли на мороз, Дима обнял брата за плечи уже без прежнего панибратства, а с уважением.

— Гринч в конце концов вернул всё обратно, братан. И даже больше. Подумай над этим.

Роман ехал домой, и его ум, ещё недавно занятый сложными комбинациями, был пуст и странно спокоен. Может, Дима прав. Может, стоит не строить многоходовые схемы, а просто вернуть всё обратно. Но как? И что?

И тут Волков увидел её, самую желанную женщину, про которую они только что говорили с Димкой. Она шла по тротуару, и в её походке была решительная лихорадочная энергия. 

— Георгий, — голос Романа прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. — Сбрось скорость.

Они тенью поползли за Еленой. Волков видел, как его подчинённая свернула к кафе «Сомбреро», как на ходу смахнула с лица непослушную прядь волос. Но то, что открылось дальше из панорамного окна кафе, взорвалось в Романе зарядом боли. Девушка увидела кого-то за столиком, и её лицо преобразилось. Она подошла сзади к мужчине в тёмной куртке и обняла его, прижавшись щекой к плечу. Это не было объятием подруги или сестры. В нём была интимность, глубокая близость.

— Будем ждать? — спросил Георгий, видя, как бледнеет лицо шефа в зеркале заднего вида.

— Нет, — прошипел Роман Сергеевич. 

Автомобиль поехал быстрее, увозя пассажира от этого места, но не от нового образа, врезавшегося в память. Дима говорил о её жизни, о её драмах. Вот она, драма. Или, может, счастье? 

В один миг он вновь стал тем мальчиком у окна. Только теперь салют был не на улице. Он был внутри кафе, в счастливом женском смехе, в тёплых объятиях. И Роман смотрел на всё через стекло. Чужой. Одинокий. Гринч, который не украл праздник, а так и остался за стенкой, наблюдая, как салют принадлежит кому-то другому.