Тень сомнения

POV Катя
*Первая часть истории называется «Глоток доверия» и почитать ее можно .
Добро пожаловать в продолжение...)

А можно уже как-то выключить этот дождь, блин? Я, конечно, всё понимаю. Питер. Атмосфера. Хлюпающая под ногами романтика. Возможно, город не забывает своё большое поэтическое прошлое и свято верит, что под такой аккомпанемент легче всего сидеть у окна, курить папиросы и писать пером бессмертные строки о вечном.

Ну алё!

Двадцать первый век на дворе, у всех депрессия и ипотека! Можно, пожалуйста, дать тепла и солнца хоть капелюшечку?! Это же конец июня, мать его! Второе моё лето в Питере, и мне уже кажется, что в прошлом году было больше солнечных дней. Я прямо как те бабки у подъезда, которые ноют: «Раньше и трава была зеленее, и женихи щедрее».

Именно такие жизнеутверждающие мысли проносятся у меня в голове, пока я еду в такси с работы домой, прижавшись лбом к холодному стеклу, и делаю вид, что слушаю маму, с которой у нас стандартный вечерний созвон. Ну как созвон… Он предполагает диалог. А я же, скорее, терплю монолог, потому что перебивать её — себе дороже.

— …И вот я ей говорю: «Лариса, надо Варюшке квартиру покупать, пока она ещё в школе! Потом в универ поступит — и что? По общежитиям шастать будет? Там же всякий сброд!»

Изображаю живой интерес, выдавливая из себя:

— Мам, ну там же в основном ребята из области или других городов…

— Ну и помимо них — всякий сброд, — стоит на своем мама, не сбавляя оборотов.

Её не переспорить. Это физически невозможно.

— Ой, Варя же травму получила! — вдруг вспоминает она, и в голосе появляются какие-то излишне драматические нотки.

Мысленно закатываю глаза.

— Опять?

— Да-а, кошмар! Эти прыжки в воду… Ну вот прям надо девчонке молодой такое!

— Мам, это спорт, — терпеливо объясняю я в сотый раз. — Она с семи лет этим занимается. Карьеру строит. Олимпийскую, между прочим, надежду готовят.

«Она» — это моя двоюродная сестра по маминой линии, Варвара. У нас приличная разница — почти двенадцать лет, так что для меня она всегда была этаким юным существом, которое больше времени проводит в бассейне, чем на суше. Мама, конечно, её спортивные подвиги не одобряет. Вообще, если честно, в мире мало чего одобряет моя мать. Её список того, что «окей» стремится к нулю. Из последнего, что туда попало…

Она резко обрывает поток моих мыслей.

— Кстати, Катя, ты была у врача?

Вот. Началось. Лёгкое, почти невинное вступление к любимой ее теме. Делаю паузу, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально.

— Ммм… Пока не было времени…

Тишина в трубке. Я мысленно начинаю обратный отсчёт. Три… два… один…

— Катя! — в трубке раздаётся голос, напоминающий то ли взбесившуюся птицу, то ли сирену воздушной тревоги. — Ты беспечно относишься к своему здоровью! Тебе гинеколог что сказал? Ходить проверяться каждые полгода! А ты что делаешь?

— Я много работаю, — бормочу я, чувствуя себя примерно пятилетней.

— Да там, наверное, уже сколько прошло с прошлого визита? Месяцев десять?

— Блин, мам, с какого такого летоисчисления десять? Всего семь! — пытаюсь я защищаться, хотя понимаю, что это заведомо проигрышная стратегия.

— Это уже на месяц больше положенного!

— Ну не критично же…

— Катерина! Чтобы у меня сегодня же записалась! Иначе я приеду и отведу тебя за ручку, как маленькую! И я не шучу!

Знаю. Чёрт возьми, знаю, что она не шутит. Да, гинеколог действительно говорил про контроль раз в полгода. Из-за… ну, из-за того, что произошло почти полтора года назад. Чуть меньше. Стало ли легче? Безусловно. Время — тот ещё пластырь, грубоватый и неказистый, но эффективный. Забылось ли полностью? Нет. Не забылось. Возможно, сыграли роль обстоятельства — тот самый двойной удар под дых. А возможно, я просто слишком близко всё воспринимаю, как говорил мне психолог (да, я ходила на сессии, недолго, но ходила). Он утверждал первое. А я… я до сих пор не определилась.

Но мама права. Надо сходить. Здоровьем, особенно женским, шутить — себе дороже.

— Ладно, ладно, запишусь, — сдаюсь я, и в голосе моём слышится усталая покорность. — Обещаю. Хочешь, даже скриншот записи пришлю?

— А вот и хочу! — торжествующе заявляет мама, и я слышу, как она мысленно уже ставит галочку в своём ежедневнике напротив пункта «Дочь — проконтролировать».

Я фыркаю в трубку. Хоть это её успокаивает.

— Как Дима? Не звонил? Не появлялся? — следующий вопрос следует без паузы.

— Мам, ты решила меня сегодня доконать что-ли? — стону я, прикрывая глаза и потирая переносицу.

— А что такого? Я просто спрашиваю. Вы же долго были вместе.

— Сколько это «долго»? Пять месяцев? — не сдерживаюсь я.

— Ну и не вшивые два, Катерина! Почти полгода — это уже срок!

А, вот оно что. Это тонкий намёк на скорость развития моих прошлых отношений. Тех, что были до Димы. С Макаром. Которые вспыхнули и сгорели со скоростью падающей звезды, оставив после себя только пепел и выжженную землю. Мама эту историю знает в очень даже полном варианте. Одна из немногих.

— Зря ты ему отворот-поворот дала, Кать, — продолжает мама, и в её голосе слышится искреннее сожаление. — Дима идеальный для тебя был. Ну просто идеальный! Какой муж бы получился! Всё для тебя, на всё готов…

— Мам, пожалуйста, — прерываю я её, и в голосе уже проскальзывает сталь.

— Что «пожалуйста», Катя? — не унимается она. — Тебе через год тридцать стукнет!

Вот этот довод. Король всех маминых аргументов. Непобедимый.

Делаю глубокий вдох, глядя на мелькающие за окном фасады. И выдаю то, что, как я знаю, её успокоит. По крайней мере, на время.

— Мам, если я скажу тебе, что с Димой, возможно, встречусь через неделю-полторы, когда он вернётся в Питер… это тебя устроит?

В трубке на секунду воцаряется тишина, а потом раздаётся довольный, почти победный вздох.

— Ой, слава богу, доченька, слава богу!

Мы ещё пару минут болтаем о чём-то, а потом наконец-то прощаемся. Чувствую себя так, будто только что пробежала марафон по минному полю. Такси как раз подъезжает к моему дому. Вернее, к дому Алинки. Пока что я всё ещё живу здесь. Но осталось уже недолго.

Да, я купила свою квартиру. Сама. Без ипотеки, чёрт побери. Не в таком шикарном районе, не видовую, а обычную двушку в спальнике. Зато свою! Подкопила сама, родители добавили — хотя, если честно, по суммам вышло, что скорее я добавила им. Мою однокомнатную в Самаре продавать не стали — недвижимость вещь хорошая, пусть будет. Ключи от новостройки мне обещают выдать через полгода, а там ещё ремонт предстоит… Я даже думать об этом не хочу, от одной мысли начинает болеть голова и сжиматься от страха мой счет в банке.

Работа у меня прежняя, в «Перспективе». Алинка, моя лучшая подруга и фактически почти сестра, хочет сделать меня равноправным партнёром. Но пока это дело… отложено. Из-за определённых обстоятельств. Длинная история...и тяжелая.

Отлично общаюсь с Серёжей и Леной. Настолько отлично, что даже стала крёстной их второго ребёнка, маленькой Ангелины. Обожаю эту крошку до умопомрачения. Она, кажется, единственное существо на планете, которое может заставить меня по-идиотский улыбаться просто так, без причины.

И да, Дима.

Тот самый Дима Яровой, когда-то из «Криптона», а теперь перешедший более прибыльный проект. Дима, о котором с таким жаром говорила мама. Мы с ним действительно были в отношениях. Да, я таки сдалась ему почти через полгода после… после всего того. После того, что сделал Макар и потери ребёнка.

Дима тогда был рядом. Не лез с дурацкими вопросами, не требовал ничего, просто был. Смотрел влюблёнными глазами, носил кофе, болтал обо всём подряд и, кажется, был готов ждать хоть вечность. И я сдалась. Не потому, что влюбилась по уши. Нет. Но и абсолютно равнодушной к нему тоже уж не была. Он мне нравился. Умный, успешный, с хорошим чувством юмора, приятный в общении. Мама тогда сказала мне одну очень правильную, хотя и где-то циничную фразу: «Катя, всегда лучше, чтобы тебя любили сильнее». Дима любил. Действительно, очень. И, кажется, всё ещё любит. А я… я уже не хотела никаких драм. Потому что падать с высоты безумных чувств оказалось до тошноты больно. Плавали — знаем. Расшибаться в лепёшку о реальность мне больше не улыбалось. С Димой было… безопасно. Спокойно. Предсказуемо. Нам было о чём поговорить, было интересно вместе — у нас много общего. Его обожала моя мама (немаловажный фактор!), и я, вроде бы, нравилась его матери. Да и секс был… неплохой.

Почему же мы расстались, если он такой замечательный? А вот почему: он сделал мне предложение. Спустя пять месяцев отношений. С кольцом, опустившись на одно колено, весь этот набор.

А я… Я куда? Я что? Мы же обсуждали, что о чём-то более серьёзном речи пока быть не может! Я даже съезжаться была не готова! А он — раз, и брак. Искренне не понимала, на что он надеялся. Причём он потом признался, что хотел сделать предложение ещё на Новый год, но «вытерпел». И, о ужас, он, как долбаный джентльмен, заранее съездил к моему отцу в Самару за благословением! Серьёзно? Мы что, в каком-то дешёвом американском ромкоме, блин?

А я… сказала «нет».

Он тогда страшно обиделся. И я его, в общем-то, понимала. Но, чёрт возьми, разве все наши разговоры о том, что «не будем спешить», он пропускал мимо ушей?

— Почему «нет», Кать? — он ходил по квартире, ероша волосы, похожий на раненое животное.

— Дим, я же говорила… Я пока не готова.

— Мы оба взрослые люди! — к чему-то сказал он.

— Вот именно! И должны слышать друг друга! Ты, кажется, не услышал…

— Хорошо! Пусть это будет просто помолвка! А там посмотрим, через год, может, поженимся!

— Дим…

— Я просто не понимаю, почему нет!

— Потому что я не хочу пока замуж!

— «Пока не хочешь замуж» или «не хочешь замуж за меня»? — он остановился и посмотрел на меня прямо. — Уточни уж этот момент, Кать.

— Дим, пожалуйста, перестань давить…

— Я хочу детей и семью! И думал, ты тоже… в перспективе.

— Вот именно, Дим! В перспективе! Попозже, когда я буду к этому готова!

— Сколько тебе надо? Полгода? Год? Два? Назови срок!
— Дима, пожалуйста…

И тогда он выдал то, что, видимо, копилось в нём всё это время. Он вышел из себя окончательно.

— А если бы на моём месте сейчас стоял он? Макар? И это были бы вы с ним… ты бы тоже отказалась?

Короче, мы расстались. Потому что Дима хотел конкретики, чуть ли не дорожную карту на пять лет вперёд, а я не могла и не хотела её давать.

Не вышло. Не сложилось.

Дима не знал, что когда-то с Макаром мы даже примерно обсуждали дату свадьбы. Понятно, что это было продиктовано обстоятельствами — теми самыми. Но, чего греха таить, если бы я не хотела за него замуж, мы бы просто жили вместе. Даже с ребёнком… с тем, который так и не появился.

И Дима не знал всей подноготной. Не знал про потерю и предательство. Об этом знает очень ограниченный круг: я, мои родители, Лена с Серёжей, Алинка… и…

Сам Макар.

Ах да, Макар. Если говорить о нём, то тут за полтора года мало что изменилось с той нашей последней встречи в больничной палате. Мы стали друг для друга чужими людьми. У каждого своя жизнь. Но я покривлю душой, если скажу, что мы больше никогда с того дня не виделись.

Потому что виделись. Ровно два раза.

POV Катя

Первая наша встреча с Макаром после всего случилась почти ровно через год. Как по расписанию, как будто Вселенная поставила себе напоминалку: «Через 365 дней — устроить выкрученное на максимум болезненности пересечение».

А до этого мы, надо отдать должное, умудрились вообще не пересекаться. И это было какое-то чудо инженерной мысли, учитывая, что его родная сестра — моя лучшая подруга и начальница. Что его ближайший друг Серёжа и жена Лена стали моими близкими людьми. Что мы все жили в одном городе, ходили в одни и те же места.

Но вышло. Во-первых, Макар действительно уехал. Как я ему когда-то и «посоветовала» в той больничной палате. Сначала в Мюнхен, потом, кажется, в Берлин. Я не особо вникала. С Алинкой у нас был чёткий и нерушимый договор — ни слова о Макаре. Ни о его жизни, ни о работе, ни о личном. «Тема закрыта» — так я сказала тогда и Алина, может быть и скрепя сердце, но согласилась. Во-вторых, в Питер он за тот год наведался, по слухам, всего пару раз. Уже после крестин маленькой Ангелины и ещё один раз по каким-то своим делам. Алина летала к нему в Германию. Галина Николаевна, его мама, какое-то время тоже там жила, находясь на лечении. В родном городе ему, видимо, и правда нечего было делать. Наверное.

Я абсолютно не имела понятия, как он живёт. Встречается ли с кем-то? Работает ли в той самой немецкой компании? Пьёт ли он ещё кофе с корицей? Делает ли татуировки? Я ничего не знала. И не хотела знать. Потому что каждая такая мысль была как тыкать острым ногтем едва затянувшуюся рану. 

Алина за весь год попыталась нарушить наш договор ровно один раз. Чуть больше чем через два месяца после… всего. Мы с ней вырвались на короткий отдых в Турцию. В честь моего прошедшего дня рождения. Нам обеим это было не просто нужно, а жизненно необходимо. Отдышаться. Убежать от собственных мыслей.

Мы валялись на лежаках у бассейна, потягивая холодный безалкогольный мохито (я) и что-то сильно покрепче (Алина). Солнце припекало, но у меня внутри всё равно стоял лёгкий озноб.

— Как мама? — осторожно спросила я, глядя на воду.

Алина вздохнула, отложила книгу, которую не читала.

— Ты знаешь… как будто бы хорошо. Честно. Макар… — она опасливо посмотрела на меня, и я, не открывая глаз, просто махнула рукой — мол, продолжай. — Короче, как будто действительно наступила ремиссия. Мама пробудет там ещё до конца мая под наблюдением. А папа пока вернулся в Питер, чтобы все дела разгрести.

— Это звучит очень хорошо, Алин, — искренне сказала я. Мне Галина Николаевна очень нравилась. Она была сильной и очень доброй женщиной.

— Ага, — кивнула Алина, и в её голосе впервые за долгое время появились нотки надежды. — Мы как будто выдохнули, честное слово. Родители даже летом собираются поехать отдохнуть, если всё будет в норме.

— Я уверена, что всё так и будет, — погладила я её по руке.

— Да! Звучит как тост, за это надо выпить!

— Ты неисправима, — слабо улыбнулась я.

Мы ненадолго замолчали. Я прикрыла глаза, пытаясь впитать в себя тепло турецкого солнцышка, прогнать внутренний холод. Но чувствовала, как Алина периодически на меня посматривает. Взгляд был нерешительным, будто она носила в себе какую-то ношу и не знала, куда её деть.

Я не выдержала.
— Ну что?!

Она сделала вид, что не понимает, и посмотрела на меня так, будто я сошла с ума.

— Я вижу, как ты сверлишь меня взглядом через каждые две минуты, — сказала я, не открывая глаз, — Хочешь спросить, что там с Димой?

— Я не…

— Так вот, ничего! Мы общаемся периодически. По-дружески.

— И он присылает тебе на работу цветы, — не выдержала Алина. — Охапками.

— И домой тоже, — согласилась я, наконец открывая глаза и глядя на неё. — И что?

Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось сразу всё: и беспокойство, и любопытство, и та самая забота, которая иногда граничила с желанием раздавать непрошенные советы.

— Хочешь сказать, что я должна дать ему шанс, так? — спросила я прямо.

Алина покачала головой, отводя взгляд.

— Я больше никаких советов никому не раздаю, Кать. Вы с Димой взрослые люди, сами решите.

— Тогда в чём дело?

Она долго мялась, кусала губу, явно сомневаясь, стоит ли говорить. Я просто захлопнула книгу и вопросительно изогнула бровь. Мол, выкладывай, давай, раз начала.

— Мы можем… на пять минут приостановить договор? — выдавила она наконец.

Я сразу поняла, о чем речь. Но сделала вид, что не совсем догоняю.

— Какой ещё договор?

— Насчёт Макара… — прошептала она.

Во мне что-то ёкнуло при звуке его имени. Мурашки пробежали по спине.

— Что-то случилось?

— Да… нет… Не совсем…

— Алин, давай уже, выкладывай всё, что там. Но это первый и последний раз. Поняла?

Она энергично закивала, как будто боялась, что я передумаю.

— Короче, помнишь те фотки в сторис… Крис… в клубе и потом из квартиры Макара?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Раздражение, острое и едкое, поднялось комом в горле.

— Алин, ты издеваешься? — мой голос прозвучал резко. — Нет, блин, память отшибло, забыла всё как страшный сон!

— Ну прости, я просто так выразилась! — она начала тараторить в спешке, боясь, что я её остановлю. — Короче, тогда в его крови действительно обнаружили кое-что. Понятно, что ему это подмешали. Не буду вдаваться во все подробности, потому что там в основном Серёга в этом разбирался. Но они прижали эту дуру Крис, припугнули заявлением… , что типа на камерах бара видно, как она что-то подсыпает ему в бокал. Ну и, в общем, она знатно обосралась. Призналась во всём. Сказала, что да, фотки наделала, но Макар был не в себе и вообще всё время думал, что рядом какая-то Катя… — она быстро посмотрела на меня, — то есть ты. И что… между ними ничего не было. Она сказала, что он был в таком невменозе, что у него бы тогда даже не… привстал, понимаешь? Короче, он с ней не спал в ту ночь. Вот о чём я…

Она замолчала, смотря на меня выжидающе, с какой-то глупой надеждой. А я просто сидела и смотрела куда-то в сторону бассейна, где резвились дети. Что я должна была чувствовать? Облегчение? Желание всё вернуть? Раскаяние, что прогнала его тогда?

Ничего из этого не пришло.

Вместо этого установилось странное, ледяное спокойствие. Как будто мне рассказали сюжет давно просмотренного фильма. Да, видимо, это была правда. Но какая теперь разница?

— Это он попросил тебя мне доложить? — спросила я ровным голосом.

— Нет, ты что! Это мне вообще Серёга рассказал, когда я его допекла вопросами… — запнулась Алина.

— И что ты хочешь, Алин? — повернулась я к ней. — Чего ты ждёшь? Что я расплачусь, побегу звонить ему, просить прощения?

— Нет! Я просто… просто чтобы ты знала правду. Всю.

— Эта правда ничего не меняет, — сказала я тихо, но очень чётко. — Ровным счётом ничего. Тема закрыта. Навсегда.

Я видела, как Алинка мучается. Как она кусает губы, хочет возразить, поспорить, втолковать мне что-то. Но сдерживается. Её плечи опускаются.

— Поняла, — прошептала она. — Прости.

И мы больше об этом не говорили.

Как же мы тогда пересеклись с Макаром? Да при самых ужасных, самых чёрных обстоятельствах, какие только могут быть.

На похоронах их с Алинкой матери.

Да, Галина Николаевна сначала чувствовала себя хорошо. Даже съездила с мужем летом отдохнуть, присылала Алине красивые фотографии из путешествия. А в сентябре рак вернулся. С удвоенной, даже утроенной силой. В ещё более агрессивной форме. Врачи разводили руками. Сгорела она почти за полгода…

И в феврале её не стало.

Февраль, черт его бери. Уже второй год подряд этот месяц становился синонимом потерь, явно решая не изменять традиции.

Алина, убитая горем, в последние недели жизни Галины Николаевны почти не выходила из дома, не отвечала на звонки коллег. И вот настал день.

Похороны.

Макар, как я знала от Серёжи, сам всё организовал, быстро вернувшись из Германии. Все знали, что другого исхода уже не будет, и просто ждали..., но, как это всегда бывает, готовыми к такому не становятся никогда.

Утром в день похорон Макар приехал за Алиной в её квартиру. Его сестра наотрез отказалась ночевать в родительском доме — там каждый угол, каждая вещь напоминала о матери. Я кое-как собрала её: чёрное платье, туфли на низком каблуке, попыталась причесать её спутанные волосы. Она сидела на краю дивана в гостиной, тупо уставившись в выключенный телевизор, её руки лежали на коленях, пальцы судорожно сжимали и разжимали ткань платья. Она была похожа на сломанную куклу.

Я тоже была в чёрном — строгое платье чуть ниже колен, волосы собраны в простой пучок. Сил даже на минимальный макияж не было. Какой смысл, когда его всё равно смоют слёзы?

Звук ключа в замке заставил меня вздрогнуть. Дверь открылась, и в прихожей возник он.

Макар.

Мужчина просто стоял на пороге, не разуваясь, не снимая длинного чёрного пальто. Он как будто постарел лет на пять, может и больше. Лицо осунувшееся, жёсткое, с резкими, глубокими складками у рта. Под глазами —  фиолетовые тени, будто он не спал неделями. Глаза… Глаза были пустыми. Потухшими. В них не было ни боли, ни злости, ни даже усталости. Просто пустота, как в заброшенном колодце. Он бросил на меня короткий взгляд, когда я вышла в коридор. И всё. Ни единой эмоции. Ни намёка на то, что мы когда-то знали друг друга ближе, чем кто-либо.

— Привет, — сказал он. Голос был хриплым, низким, без какой-либо интонации.

— Привет, — ответила я, и следующие слова будто застряли в горле. — Макар… мне очень жаль. Очень.

Он просто стоял и смотрел куда-то мимо меня, на стену, будто не слышал. Его молчание было тяжелее любых слов. Могла бы подойти. Обнять его. Сказать что-то более тёплое, более человеческое. Но как? Я потеряла это право полтора года назад в больничной палате. Мы уже были чужими. А чужих в такую минуту не обнимают. Не утешают. Можно только молчать и смотреть, как человек тонет в своём горе, не имея возможности бросить ему спасательный круг.

— Я… сейчас приведу Алину, — пробормотала я, отводя взгляд.

Он просто коротко кивнул.

— Может, воды? — слабо предложила я.

— Нет, Кать, — его голос прозвучал ровно, безразлично. — Просто приведи сестру. И поехали.

— Я… я пока останусь, — сказала я, чувствуя себя глупо. — Подъеду чуть позже.

Он с тем же каменным лицом спросил:

— Дмитрий твой отвезёт?

Вопрос был неожиданным. Мы с Димой к тому времени уже расстались. Но видимо, не только у меня стояло табу на новости о Макаре. У него, получается, тоже. Или Алина с Серёжей просто сочли мою личную жизнь не стоящей обсуждения на фоне таких событий. Что, в общем-то, было справедливо.

— Нет, — ответила я тихо. — С Серёжей.

— А-а-а, — просто произнёс он, но в этом звуке не было ни удивления, ни интереса. 

Вот и весь наш разговор.

На похоронах Макар был не один. С ним была девушка. Стройная, в элегантном чёрном костюме, с аккуратной причёской. Они не держались за руки. Она не брала его под руку, не пыталась обнять, не шептала ему что-то на ухо. Просто была рядом. На шаг сзади. Как тень. Как сопровождение. 

Она была… достаточно обычной. Миловидной, но не бросающейся в глаза. Ничего общего, например, с кричащей, вызывающей красотой Крис. Совсем другая вселенная. Я наблюдала за ними украдкой, стоя рядом с Алиной, которая почти всю церемонию простояла, прижавшись ко мне и тихо плача. И чувствовала что-то странное. Не ревность. Нет, чёрт побери, не ревность. Скорее… любопытство. И лёгкую, но неприятную тяжесть в груди.

В какой-то момент Серёжа, стоявший с другой стороны от меня, наклонился и тихо, чтобы не слышала Алина, прошептал:

— Я, честно говоря, и сам не знаю, кто это такая. В первый раз вижу.

Хм. Странно.

Мы с Серёжей и Леной уехали с поминок пораньше. Алина, немного придя в себя, решила остаться с отцом и братом в их доме, хотя я видела, как ей тяжело далось это решение.

Я вообще не хотела видеть Макара в тот день. Не хотела этой встречи, этого молчания, нашего мёртвого прошлого на фоне настоящей смерти. Но у жизни, как всегда, свои планы. 

И, как оказалось, у неё были планы и на следующую нашу встречу. Она случилась достаточно скоро.

И проходила тоже далеко не при самых радужных обстоятельствах.