Терпкий запах тиса

          - Как хотите, девчонки, но без везения в жизни – никак.    

          Марина говорила, поглаживая тонкую ножку бокала, и я следила за ее пальцами, словно завороженная.

          - Вот смотрите. Нам каждый божий день в издательство авторы самотеком присылают рукописи. Десятки рукописей. Читают их литсотрудники – девочки и мальчики с грошовой зарплатой. Вы представляете, каково это – целыми днями читать графоманские опусы? А я знаю. Сама когда-то читала. Это адище! Такой литсотрудник ненавидит авторов по факту. Просто за то, что они пишут. А ему надо найти в куче навоза пусть не жемчужину, но хотя бы просто камешек. Вот представь, Лерка, ты написала книгу и отправила в издательство. А там девочка, у которой зуб болит, кредит на айфон подгорает и бойфренд к другой свалил.

          - Я не пишу книги, - улыбнулась я. – К счастью.

          - Неважно. Представь, что пишешь. И очень хочешь опубликовать свою нетленку. Чтобы ознакомить с ней все человечество. Ну, и заодно деньжат подзаработать на новые туфельки, само собой. Ты ночами не спала, только о своих героях и думала, жила в своем мире. В общем, вложила туда кусок своей жизни. А для девочки, к которой твоя книга попала на читку, это просто очередные двести страниц мутной графомани. Она вчера такое читала и завтра будет читать. Поэтому просто берет твой файл и скидывает в папку прочитанного и совершенно негодящего. А тебе отправляет письмо, что твоя рукопись вне формата издательства. И желает творческих успехов. И это еще в лучшем случае. Может и вообще не ответить.

          - Короче, Мариш, - Нина нетерпеливо дзинькнула ножом по своему бокалу. – Давно налито.

          - Если короче, девочки, - Марина резким жестом убрала с глаз косую рыжую челку, - давайте снова за Лерку. Я не знаю такого везучего человека, как она. Умница, красавица, муж – золото, дети – чудо, карьера в гору. За что ни возьмется – все получается. Вот признайтесь, мы все ей немного завидуем, нет? По-хорошему, конечно. Так что… за Лерку – и за везение. Чтобы ей и дальше так везло. Ну, и нам тоже, за компанию. С днем рождения, дорогая!

          Мы чокнулись, выпили. Тут же подлетел официант, достал салфеткой бутылку из ведерка со льдом, подлил всем вина в бокалы. Молоденький, хорошенький, как картинка. Девчонки тут же принялись с ним кокетничать, хотя он был лет на пятнадцать младше нас. Просто так, чтобы скилл не утратить. Хотя ему мы, наверно, казались старыми жабами.

          Тридцать пять мне исполнилось вчера, но, как обычно, празднества растянулись не на один день. Сам день рождения мы всегда отмечали с Вадимом дома. Потом я устраивала для подруг девичник в любимом «Абрикосове» на Невском, а в выходные было уже семейное торжество на даче – с сыновьями и моими родителями.

          В этот ресторан мы с девчонками приходили уже пять лет подряд. Это превратилось в наш особый ритуал. Я заранее заказывала один и тот же столик на верхнем ярусе и приезжала первая. Вслед за мной – Маринка, моя лучшая подруга, еще со школы. Мы дружили с ней четверть века, и лучше нее меня знал только Вадим, да и то не по всем пунктам. После Маринки вдвоем появлялись Сиамские близнецы – Нина и Алла. С ними я училась в университете. Многие даже не подозревали, что сестры не двойняшки, а погодки, настолько они были похожи и неразлучны. Алла во втором классе даже специально нахватала двоек и осталась на второй год – чтобы быть вместе с Ниной. Последней, запыхавшись, прибегала Кира, которая опаздывала всегда и везде. По совместительству она была нашим общим стоматологом, и за это мы прощали ей многое.

          Все мои подруги были замужем, кроме дважды разведенной Марины, но мужья на нашу вечеринку категорически не допускались. Я прекрасно их знала, и мы встречались все вместе, но мой день рождения – это всегда было «girls only». Единственное исключение – Вадим, который приезжал к концу и сидел с нами минут пятнадцать. Потом он вызывал такси, и мы уезжали, а девчонки оставались пить кофе с мороженым и – я не сомневалась в этом! – беззлобно перемывать нам кости.

          В этот раз все было как обычно. Цветы в вазах, яркие пакеты, сложенные в уголке, красивые наряды – мы никогда не упускали случая похвастаться обновками. И Кира, как всегда, опоздала. И Близнецы, не сговариваясь, пришли в почти одинаковых зеленых платьях. И традиционное ассорти-гриль, жирное, острое – как же без него? Но почему-то к середине вечера у меня возникло странное тревожное чувство. Такое бывает, когда лето переваливает за середину. Вроде бы впереди еще больше месяца тепла и солнца (если, конечно, не брать в расчет причуды нашей питерской погоды), но появляется вдруг ощущение «конца времен»: скоро-скоро все закончится. Однако сейчас дело явно было в чем-то другом: лето еще только начиналось.

          Может, все дело в Маринке, подумала я.

          В последнее время у нее не ладилось на работе, сын-школьник совсем отбился от рук, отвратительно закончил учебный год. Да и с мужчиной, на которого возлагались большие надежды, было, как пишут в статусах соцсетей, все сложно. Похоже, она снова поставила не на ту лошадь. Как бы там ни было, сегодня Маринка пила – и говорила – больше обычного. И тост насчет везения – это тоже было неспроста.

          Не успела я об этом подумать, она хитро посмотрела на меня и сказала, старательно распиливая пополам кусок мяса:

          - А вы знаете, девочки, что у Лерки в жизни все-таки был один случай, когда ей капитально не повезло? У нее была несчастная первая любовь.

          - Марин! – я хотела ее прервать, но это было все равно что остановить танк.

          - Лер, ну а что тут такого? Я расскажу, ладно?

          - Расскажи, расскажи, - поддержали ее Кира и Алла. – Лер, пусть расскажет.

          - И на солнце бывают пятна, - хихикнула Нина. – Не стесняйся. А то мы иногда рядом с тобой себя чувствуем законченными лузершами.

          Я только рукой махнула. То, о чем собиралась рассказать Маринка, произошло так давно. Проще было сделать вид, что это всего лишь забавный эпизод из прошлого, чем объяснять, почему я не хотела бы о нем вспоминать.

- Было это в девятом классе, - эпично начала она. – Учился с нами некий Женя Котов. Котик. Симпатичный парень, но странный. С очень большими тараканами в голове. Не знаю, что с ним сейчас, но не удивлюсь, если стал каким-нибудь партийным функционером. Или госчиновником. И вот Лерку угораздило в него влюбиться.

          - Оу! Начало интересное, - Алла подтолкнула меня локтем.

          - Да ничего интересного, - вздохнула я с досадой. – Детский сад – штаны на лямках.

          - Ну да, конечно! – фыркнула Маринка. – Я-то помню, как ты страдала и рыдала.

          - То есть он тебя не любил? – уточнила Нина, накручивая на палец прядь волос. – Любил другую?

          - Хуже, - вздохнула Маринка. – Лерка его любила, а он… он с ней дружил.

          - Писец! И правда хуже.

          - Девки, хватит! – попросила я с досадой.

Вспоминать эту историю я не любила и сейчас с трудом пыталась справиться с раздражением. Еще не хватало только поругаться с Маринкой в честь праздника.

- Да ладно, Лер, - Алла погладила меня по руке. – Ничего тут такого. У всех была неудачная первая любовь. И слава богу, что неудачная. Это музейная редкость, чтобы с первого выстрела – и в десятку. Ты еще легко отделалась, у меня в одиннадцатом был музыкант-нарик. Сама с ним чуть не подсела. Хорошо, что родители на цепь посадили. Но как я тогда их ненавидела – Нинка подтвердит. Зато потом в ножки кланялась. А у тебя чем все кончилось?

- Ничем. Хотела признаться ему в любви, но… не получилось. Не призналась. А потом мы поссорились. Помирились только на выпускном. А осенью он с родителями уехал в другой город.

- Написал пару писем. Дружеских, - влезла Маринка, которая, похоже, уже была здорово навеселе. – И все.

- После школы он вернулся в Питер, - я решила закончить сама, пока она еще чего-нибудь не наплела. – Поступил в институт. У меня к тому времени все перегорело давно. К тому же с Вадимом познакомилась. С Женькой изредка виделись, он на моей свадьбе был. И я на его. А после этого больше ни разу. Ничего о нем не слышала. Жена его, вроде, с Украины. Может, туда перебрались.

- Вот этого я не знала, - удивилась Маринка.

- Ты же после школы в Москву уехала. А когда я замуж выходила, как раз Бобра рожала. В общем, Ал, ты права. Слава богу, что так сложилось. Тогда мне казалась, что он – любовь всей моей жизни. И больше я никого никогда не полюблю. Ну, как обычно у девочек бывает. А на самом деле – щенячьи глупости.

- Щенячьи – это в каком смысле? – деловито уточнила Кира. – Даже не целовались ни разу?

- Нет. Ну, один раз в щечку поцеловал после выпускного. На прощание.

- А потом?

- Что потом? – не поняла я.

- Ну, потом у тебя был кто-то? До Вадима?

В нашей компании Кира была, можно сказать, новенькой. Я познакомилась с ней всего три года назад. Тогда Вадим получил гонорар за очередной учебник по зарубежному праву и большую часть перевел мне на карточку с лаконичной сопроводиловкой: «ЗУБЫ!» Зубы действительно были моим слабым место, поскольку я панически боялась стоматологов. Но отвертеться не удалось, и я отправилась в клинику, которую порекомендовал кто-то из клиентов. Там мы с Кирой и познакомились. Она была года на два старше нас, шумная, безалаберная, обожала посплетничать и пустить пыль в глаза. От нее исходили флюиды веселого бешенства, которым так и хотелось заразиться. При этом профессионалом она была на все сто, и я по очереди отправила к ней Близнецов и Маринку. Как-то само собой получилось, что мы начали общаться вне клиники, и наша четверка превратилась в пятерку. Тем не менее, мы с ней были не настолько близки, чтобы обсуждать интимный опыт. К тому же я вообще не любила это делать.

- Нет, Кир, никого не было, - ответила я, допив вино. – Ни в каком смысле. Никто не нравился, ни с кем больше не встречалась. Ни в школе, ни в университете. На втором курсе познакомилась с Вадимом. Через год поженились. Еще через год Петька с Пашкой родились. И после этого – тоже никого, - добавила я, опережая ее возможный следующий вопрос. - Добродетельно, скучно. Но меня устраивает. Я его люблю не меньше, чем в начале.

Маринка слегка приподняла брови, но от комментариев воздержалась.

          Я лихорадочно соображала, как перескочить на другую тему, но тут, легок на помине, появился Вадим. Как всегда, элегантен и обворожителен, но с той ноткой словно бы случайной небрежности, которая мне так нравилась. Я-то знала, что она неслучайная, однажды даже подсмотрела, как он лохматит волосы, выйдя из парикмахерской, но выглядело у него это всегда настолько естественно, что не придерешься. И прическа, и лишняя расстегнутая пуговица на рубашке, и полы пиджака, разошедшиеся чуть больше дозволенного, как будто он шел, засунув руки в карманы брюк.

          Впрочем, все это были легкие штришки – так, прорисовка деталей. На самом деле Вадим не особенно беспокоился о том, какое впечатление производит. Аура спокойной уверенности – это было первое, на что я обратила внимание, когда познакомилась с ним. Таким он был на втором курсе, таким же остался и сейчас. И все же, не зная его, трудно было поверить, что в тридцать пять лет он доктор наук и профессор кафедры международного права. Равно как и то, что его приглашают читать лекции лучшие университеты Европы.

- Здоров, девчата! – сказал Вадим, подходя к нам.

          Обойдя стол по кругу, он поцеловал каждую в щеку, потом меня – долго, в губы, подтащил стул, сел рядом. Опасный разговор, разумеется, сразу завял, перетек во что-то нейтральное. Мы еще немного выпили, поболтали о том, о сем, и Вадим вызвал такси.

          - Ну, как прошел раут? – спросил он, когда мы сидели на заднем сиденье, отодвинув в уголок цветы и пакеты.

          - Нормально, - я пожала плечами и обняла его под пиджаком, поглаживая по спине. – Маринка только набралась. Что-то с ней не то происходит.

          - Не волнуйся, выплывет, - успокоил Вадим. – Она всегда из всего выбирается. Мне кажется, она не может жить без проблем. Для нее это как горы для альпиниста. Чем круче проблема – тем интереснее.

          - Не знаю, - вздохнула я. – Все так, но что-то мне все-таки не понравилось. Какая-то она… дерганная, не себя не похожа. Несла хрень всякую. У тебя что, новый парфюм?

- Да, старый кончился. Этот подарил кто-то, не помню. Не нравится?

- Да нет, неплохой.

Запах был горьковато-свежим, терпким, с легкой хвоинкой. Приятный, но было в нем что-то тревожное, давно забытое. Я задумалась, пытаясь поймать это ощущение за хвост, но Вадим понял меня иначе:

          - Ладно, Валер, не бери в голову. Насчет Марины. И вообще… сегодня еще твой день. Такой длинный хороший день. И, надеюсь, закончится он еще лучше. Как ты думаешь?

          Его ладонь тяжело легла мне на талию, скользнула ниже. Я повернула голову, наши глаза встретились. Это был тот самый особый взгляд, волнующий, дразнящий. Говорящий «да». И первый раз мы посмотрели так друг на друга… точно, шестнадцать лет назад, как раз в июне.

Тогда мы ходили в кино, и Вадим провожал меня домой. И я знала, что именно в тот вечер все случится. Фильм пролетел мимо сознания – так мне было страшно. Но я точно знала, что хочу этого. Мы остановились у парадной, посмотрели на темные окна моей квартиры: родители уехали на дачу.

«Да?» - спрашивал его взгляд.

«Да!» - так же молча ответила я…

Теперь мне казалось, что такси ползет слишком медленно. Вроде бы, и пробок нет. Вадим сжимал мою руку, легко проводя пальцем по ладони – еще один наш тайный знак, который означал: «я хочу тебя». Я кусала губы, пытаясь сдержать улыбку. Казалось, что водитель смотрит на нас в зеркало и обо всем догадывается. И специально едет еще медленнее.

          Наконец мы добрались до дома, зашли в парадную, вызвали лифт. Руки у меня были заняты цветами и подарками, но Вадим взял все это и положил на пол.

          - Слушай, за шестнадцать лет мы ни разу не занимались сексом в лифте, - он нажал кнопку «стоп», прижал меня к стенке и запустил руку под юбку. – Трахнемся, мадам? Как в кино – дурацкие позы, крупные планы.

          - Кстати, насчет крупных планов, - я вывернулась и нажала кнопку нашего этажа. – Вон там камера. Ты не знал?

          - Ну так супер. Хоум-порно.

          - Лифт-порно, - поправила я. – Вот же развлечение диспетчеру. И завтра это кино будет на ютубе.

          - Ну так и отлично. Когда еще выпадет шанс стать звездой ютуба?

          - Твои студенты будут в экстазе. А студентки и подавно.

          Мы вошли в квартиру, и едва я закрыла дверь и скинула туфли, Вадим сгреб меня в охапку, легонько укусив за ухо:

          - Агхрм! Моя!

          Он тащил меня в спальню, а я с воплями отбивалась и изображала жертву похищения. Мы еще подурачились немного, а потом Вадим посадил меня на край кровати, встал передо мной на колени и медленно начал расстегивать пуговицы на блузке. Горло отозвалось такой привычной вспышкой – как будто проглотила что-то большое и горячее. Потом жар стек на грудь, и стало тяжело дышать, но лишь на мгновение. Его губы коснулись кожи, скользнули под кружево. Я гладила его волосы, зарываясь в них пальцами. Непривычный запах добавил к желанию странную, никак не уловимую нотку.

          Вадим жестом попросил меня встать, расстегнул молнию на юбке и стянул ее, задержав ладони на бедрах. Я переступила через нее, и он легко обвел пальцами ажурные резинки, лаская кожу над ними. Почему-то он был без ума от чулок и часто мне их дарил, а если мы занимались любовью вот так, вернувшись откуда-то, всегда просил остаться в них. Мне не слишком нравилось ощущение чего-то лишнего на обнаженном теле, но почему бы не пойти навстречу, тем более это было красиво и пикантно.

          Я расстегивала пуговицы его рубашки, когда он посмотрел мне в глаза, вопросительно приподняв брови. Я облизнула губы и едва заметно кивнула. Иногда, да что там, очень часто, особенно во время секса, мы понимали друг друга без слов. И сейчас он имел в виду то, что мы оба безумно любили, но позволяли себе редко, не чаще пары-тройки раз в год. Это было такое особое удовольствие для особых случаев.

          Четырнадцать лет назад, когда родились двойняшки, на меня навалилась нешуточная депрессия. Жизнь превратилась в ад недосыпа, усталости, бесконечного кормления и не менее бесконечной смены подгузников. Какой там секс! Кроме того я отчаянно стеснялась своего располневшего тела. На самом-то деле не так уж много лишнего набралось, да и ушло все быстро, но тогда я казалась себе жирной бесформенной тушей. Как-то раз я стояла перед зеркалом и горестно изучала масштабы катастрофы. Вадим неслышно подошел сзади, снял с меня халат и начал нежно ласкать мое тело, каждую впадинку и складочку, тихо говоря, какая я красивая и как безумно ему нравится все во мне. Я следила за движениями его рук в зеркальной глубине и чувствовала, как медленно просыпаются забытые желания и уверенность в себе…

          С тех пор мы отточили это до состояния ритуала – тайного, почти мистического, а то, что повторялся он нечасто, привносило оттенок запретности и волновало еще сильнее.

          Пока Вадим раздевался, я сняла с тумбочек два светильника, поставила их на пол и переключила на режим мерцания. Он сел на ковер, прислонившись спиной к кровати, напротив большого зеркала в раздвижной двери шкафа. Я устроилась между его ног, запрокинув голову ему на грудь. Вадим перекинул мои распущенные волосы на одно плечо и прикоснулся губами к шее, щекоча ее мягкой короткой бородой.

          Из-под прикрытых век я смотрела на отражение наших тел в мерцающем свете, поднимающемся снизу. Это выглядело каким-то древним магическим обрядом. Блики и тени чертили на коже колдовские знаки. Опуская взгляд, я видела, как его пальцы гладят мою грудь, рисуя круги и спирали вокруг сжавшихся в предвкушении сосков. И эти же движения повторял его зеркальный двойник. Мне казалось, что я чувствую их дважды, словно улавливая ощущения той Леры, которая сидела напротив меня. С запозданием на долю секунды - как эхо.

          Вадим шептал мне что-то на ухо, то нежное, то грубое и непристойное, и я не знала, что возбуждало сильнее. Его слова обжигали и обдавали холодом, острым, как льдинка. Каждое из них было таким же осязаемым, как и касания его пальцев, медленно опускавшихся все ниже и ниже. Когда они скользнули в самые тайные глубины, лаская их, наши взгляды скрестились в зеркале, словно замыкая электрическую цепь.

          Я тихо постанывала, задыхаясь, кусая губы, и не могла отвести глаз от влажно поблескивающих пальцев Вадима, от которых по всему телу разбегались горячие волны.

          - Хочешь до конца? – прошептал он.

          - Нет, с тобой, - я повернулась и нашла его губы – так жадно, словно это был источник в пустыне.

          Мне всегда нравилось с ним целоваться. И легко, нежно, едва касаясь – очень благопристойно, словно за нами наблюдают тысячи глаз. И лениво, тягуче, медленно обводя губы языком. Это были такие медовые сладкие поцелуи, как будто сквозь дремоту. Притворяясь, что и желание тоже дремлет: мягкое, пушистое, похожее на сонно мурлычущего кота. И дико, необузданно – задыхаясь от страсти, когда губы и языки словно сражаются, а руки при этом творят такое, что об этом потом лучше не вспоминать, если нет возможности повторить. Сколько раз мы с Вадимом целовались за эти годы – не сосчитать. Но разве это могло надоесть?

          Оторвавшись от моих губ, он посмотрел вопросительно: «Как ты хочешь?»

          «Как ты», - так же молча ответила я.

          Вадим встал, подал мне руку. Я посмотрела на него через плечо, улыбаясь напряженно, выжидательно. Он легко приподнял меня и поставил коленями на край кровати. Скользнув руками вперед по стеганому атласному покрывалу, я потянулась, как кошка. Вадим подхватил меня за талию, притянул к себе, провел руками по груди, животу. Я наклонилась вперед, и он вошел в меня, мягко, но сильно, крепко сжимая мои бедра…

          Потом мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, все еще единым целым, в блаженной звонкой истоме, когда все вокруг плывет и покачивается.

          - Я люблю тебя, - тихо сказал Вадим. – Чем дальше, тем больше люблю. Лер, а давай еще девочку родим, а?

          - Ты серьезно? – улыбнулась я, потому что эти мысли бродили у меня в голове уже несколько недель, еще слишком зыбкие, прозрачные, чтобы их можно было обсуждать.

          - Серьезно. Петропашки года через три-четыре уже станут взрослыми, может, вообще уйдут. А нам останется лялька. Со здоровьем у нас, вроде, все нормально, с деньгами тоже, места хватит. Вот только твоя работа…

          - Ну, я уже переросла ту стадию, когда ребенок может чему-то помешать, - я легко провела пальцами по его спине. – А что Петька с Пашкой скажут?

          - Ну а что они скажут? Думаю, они догадываются, что родители иногда занимаются чем-то таким, от чего случаются дети.

          Я прыснула, вспомнив, как двойняшки зимой раньше времени вернулись с прогулки и застукали нас с Вадимом в постели.

          - Да и вообще, их самих тоже не на распродаже купили. Так что?

          - Давай попробуем, - я перевела дыхание. – В этом месяце надо таблетки допить, в следующем может и не получиться, а там… вполне может быть.

          Вадим уснул, а я лежала на боку, обняв его вокруг живота, и что-то не давало мне покоя. Может быть, даже этот запах нового одеколона. Сначала он показался мне приятным, но сейчас, почти растворившись в привычном запахе Вадима, стал раздражать – как нечто чужеродное. Но еще больше раздражало другое: я никак не могла вспомнить, о чем же он напоминает. Как будто сегодня было сказано что-то такое…

          Я встала, пошла в ванную, смыла остатки макияжа, расчесала спутавшиеся волосы.

          Это напоминало… да, точно, это напоминало киви. Мне нравился его кисло-сладкий вкус, но потом во рту возникало неприятное послевкусие, от которого было никак не избавиться. Только если почистить зубы.

          Я взяла с полки зеленоватый флакон, подержала в руках, брызнула на ладонь – и меня словно водой холодной окатило.

          Котик! Вот оно что!

          И зачем только Маринка о нем заговорила? Котов был, наверно, последним человеком, о котором мне сегодня захотелось бы вспомнить. Да и не только сегодня. Мысли о нем – это тоже было такое киви с мерзким послевкусием. И я не сомневалась, если бы не разговор в ресторане, вряд ли легкий запах парфюма напомнил бы мне о нем. Уж слишком зыбкой и неясной была связь между ними. Я не знала почему, но вот так, концентрированно, этот запах сразу вызвал четкую ассоциацию.

          Поставив флакон на место, я решила, что завтра по дороге на работу выброшу его в мусоропровод. А Вадиму скажу, что случайно уронила и разбила.

          Я легла, и в голову полезли совсем ненужные мысли. Чтобы перебить их, я стала думать о ребенке. Получится или нет? И будет ли это девочка? Очень хотелось бы. Когда она подрастет и ей понадобится своя комната, Петьку с Пашкой можно будет переселить в нашу спальню, а самим перебраться в гостиную. Интересно, на кого она будет похожа? У нас с Вадимом темно-русые волосы и серо-голубые глаза. Двойняшки похожи на нас обоих. Кто видит их рядом с Вадимом, говорит, что на него, а кто рядом со мной – что на меня. С работой, конечно, будет сложнее, чем я сказала Вадиму, но ничего, справлюсь. Уж если мы и раньше справлялись…

          Нас с ним считали редкими везунчиками, эдакими любимцами фортуны. Одни завидовали, другие полагали, что мы избалованные и пустые, потому что нам слишком легко все дается. «Соболева? – как-то услышала я разговор двух сотрудниц, спускаясь вниз по лестнице. Они стояли площадкой ниже и меня не видели. Тогда я еще была ближе к ним по статусу, не высокое начальство. – Да о чем с ней вообще можно разговаривать? Человек, у которого нет проблем, - это пустыня Гоби».

          Даже близкие подруги считали меня патологически везучей, и Маринкин тост подтверждал это как нельзя лучше. Хотя уж она-то точно знала, как непросто нам досталось все то, что мы имели сейчас. Само с неба никогда ничего не падало.

          Мы поженились на третьем курсе, когда нам еще двадцати не было. Родители – и мои, и Вадима – отнеслись к этому с большим неодобрением и в помощи практически отказали. Взрослые? Все решаете сами? Вперед и с песней.

          Мы снимали комнату в огромной запущенной коммуналке на Садовой, подрабатывали, где могли. Денег иногда не хватало даже на еду. С детьми мы планировали подождать до окончания университета, но они нашего мнения не спросили. Четвертый курс я заканчивала с огромным пузом, которое можно было возить в садовой тачке. Двойняшки родились в июле – слабенькие, постоянно болеющие. У меня был специалитет, а не бакалавриат, но академический отпуск я брать не стала. К счастью, мне пошли навстречу и на пятом курсе разрешили свободное посещение. Да и мама, увидев внуков, смягчилась и стала немного помогать.

          А потом? Вадим учился в аспирантуре, писал кандидатскую. Помимо занятий со студентами занимался репетиторством по обществознанию. Я устроилась самым младшим подай-принеси в маленькую рекламную фирму, а по ночам писала километры статей и рекламных текстов. Дети продолжали постоянно болеть, причем по очереди. За стенкой поселилась парочка буйных наркоманов, которая чуть не устроила в квартире пожар. На нервной почве у меня началась экзема – по всему телу пошли зудящие красные пятна, довольно противные на вид. Иногда казалось, что выносить этот ад уже просто нет сил.

          Рыдала я потихоньку, чтобы никто не видел и не слышал. Пока Вадим был в университете, а дети спали. Жаловаться? Да ни за что! В этом отношении я была похожа на верблюда. Когда эта зловредная скотина устает идти по пустыне, она ложится на песок и орет. А потом встает и идет дальше. Вот и я так – ложилась на кровать, рыдала в подушку, а потом вставала, готовила ужин, гладила Вадиму рубашки и садилась за ноут писать очередной рекламный опус про элитные труселя или декоративных кроликов.

          Родители? Мама сказала бы: «А мы тебе говорили! А мы предупреждали, но ты все сделала по-своему, так и нечего теперь ныть». Только изредка я позволяла себе поделиться с Маринкой, да и то, не вдаваясь в детали и подробности.

          Зато жаловаться Вадиму нужды не было – он и сам все понимал. Не утешал, не обещал, что все будет хорошо. Просто обнимал крепко, смазывал мазью мои болячки, покупал какие-нибудь крохотные приятные пустячки. Отрывался от своих занятий, выходил на кухню, отодвигал меня от раковины и мыл посуду. И мне становилось легче. И уже никаких уверений не надо было, чтобы точно знать: если мы вместе, значит, все будет хорошо. Уже одно это хорошо – а будет еще лучше.

          А потом вдруг стало легче. Петька и Пашка пошли в школу и, как ни странно, почти перестали болеть всем на свете. Отец Вадима умер, и нам внезапно досталась довольно приличная трешка на Удельной (со свекровью они давно были в разводе). Вадим стал самым молодым доцентом во всем университете, начал писать докторскую. Посыпались неприлично большие гонорары за статьи, монографии и лекции. А меня пригласили начальником направления в крупное PR-агентство.

          Года три у нас все было достаточно гладко. Относительно, конечно. Впахивали мы оба – мама, не горюй. Двойняшки то не слушались, то хулиганили, то приносили из школы двойки. У родителей начались проблемы со здоровьем. Но между нами с Вадимом все было идеально. Идеальные отношения, идеальный секс. Конечно, время от времени мы ругались, но это напоминало облачка на небе в ясный день – пробежало, скрыло на мгновение солнце, и снова все сияет. В памяти это время осталось как один большой летний праздник.

          А потом что-то случилось. Это было ровно пять лет назад. Я запомнила хорошо, потому что мы с девчонками как раз отметили мое тридцатилетие – первый раз в «Абрикосове». Тогда еще без Киры. Вадим должен был за мной заехать, но позвонил и сказал, что задерживается, предложил вызвать такси. Почему-то меня это очень задело. Масла в огонь подлила Нина: что-то, Лера, твой трудоголик совсем затрудился. Трудно сказать, был ли действительно в этом какой-либо намек, или мне так показалось, но стало не по себе. Хотя, скорее всего, получилось по расхожему выражению: сама придумала – сама обиделась.

          До этого я никогда не ревновала Вадима. Во-первых, он не давал повода, хотя вокруг него всегда была прорва девушек, молодых женщин – студентки, аспирантки. Во-вторых, я была уверена, что вся отпущенная на мою долю ревность была израсходована в пятнадцать лет. Что я переболела ею, как болеют ветрянкой – чтобы навсегда получить иммунитет. Но я ошибалась.

          Впрочем, это была странная ревность. Я не страдала, не подозревала, не воображала душераздирающие сцены. Не рылась в карманах, не лезла в телефон или в компьютер. Не принюхивалась к его одежде, пытаясь уловить запах чужих духов. Подобное мне вообще было глубоко противно, и я бы себе никогда ничего такого не позволила. Даже если бы поводы для ревности были основательными. Но у меня поводов не было вообще. Если хорошо подумать, это, скорее, была даже не ревность в чистом виде, а какое-то тоскливое ощущение, что Вадим меня больше не любит. А раз не любит – что ему мешает мне изменить? Порядочность, чувство долга? Что ж, бывает, что даже очень порядочные мужчины уходят от уже нелюбимой жены к другой женщине.

          С чего я это взяла? Спустя пять лет я, пожалуй, не сказала бы определенно. Что-то такое, определенно, было, не на пустом же месте возникла эта тоскливая растерянность. Вадим действительно стал чаще задерживаться. Бывал нервным, раздражительным. Мог так сильно задуматься, что не сразу слышал, когда я к нему обращалась. Мы стали реже проводить время вместе, заниматься любовью.

          Сначала я пыталась осторожно выяснить, что происходит.

          Не выдумывай, говорил он, все в порядке. Просто на кафедре проблемы, монография поджимает, декан идиот, приглашение в Лондон отменили.

          Я понимала, что все так и есть. Но думала, что это наверняка не все.

          В июле мы отметили на даче день рождения близнецов, а когда возвращались в город, поссорились. Даже повода особого не было, просто у обоих выплеснулось раздражение. Мы не разговаривали день, второй, третий. Мне казалось, что мы корабли, которые шли параллельным курсом, но вдруг развернулись и начали стремительно удаляться друг от друга.

          Лето выдалось дождливое, унылое. У меня все валилось из рук, ничего не радовало. И вдруг все стало безразлично. Одним серым пасмурным утром я проснулась, посмотрела на сопящего в подушку Вадима и подумала, что, наверно, я его тоже больше не люблю. Мы были женаты десять лет, столько всего пережили вместе, у нас росло двое сыновей, но в тот момент мне показалось, что рядом со мной в постели совершенно чужой человек.

          Вечером я отключила телефон и до поздней ночи бродила по улицам. Заходила в кафе, пила крепкий черный кофе, пока не началось самое настоящее отравление кофеином. Ночи были еще белые, хотя уже «Петр-Павел день убавил». Призрачный свет, мистика Петербурга. Особый запах северного лета, закованного в камень. Разведенные мосты – и мы с Вадимом были такими же мостами. Две половинки над темной водой. Странное ощущение, как будто я оказалась одновременно в нескольких временных пластах – в прошлом, настоящем, будущем.

          Какой-то мужчина окликнул меня, назвал по имени. Я скользнула равнодушным взглядом, не узнала, прошла мимо.

          Вадим не спал. Когда я открыла дверь, он вышел в прихожую – одетый.

          «Где ты была? – спросил он, изо всех сил пытаясь сдержаться, не наорать на меня. – Телефон недоступен. Я уже не знал, что думать, где тебя искать. Всех твоих подруг обзвонил, никто ничего не знает. Подумал, что, может, на дачу поехала, но побоялся туда звонить. Если тебя там нет, у всех было бы по инфаркту на брата»

          Я молчала, глядя мимо него.

          «Где ты была?» - повторил он, подойдя ближе, и я подумала, что у него на редкость противный голос. И как только раньше не замечала.

          «Тебе-то не все ли равно? – огрызнулась я. – Не твое дело. Гуляла».

          Мне показалось, что он меня ударит, и я, наверно, этому даже обрадовалась бы. Потому что можно было развернуться и уйти. Куда глаза глядят. Но Вадим ничего не сказал. Обогнул меня, как неодушевленный предмет, ушел в гостиную и закрыл дверь.

          Весь следующий месяц мы методично убивали все, что между нами было. Десять лет пусть не очень простой, но счастливой семейной жизни. Мы почти не разговаривали, если в этом не было крайней нужды. Вадим возвращался домой все позже и позже, пару раз вообще не пришел ночевать. Приносил деньги, молча кидал в ящик тумбочки. Сам ходил по магазинам, сам себе стирал и готовил. На дачу, по молчаливому уговору, мы ездили по очереди: одни выходные он, другие я. Мотивировали огромным количеством работы, хотя вряд ли нам кого-то удалось обмануть. Мама осторожно спрашивала, все ли у нас в порядке. Двойняшки каменно молчали, но и так было понятно: догадываются, что все плохо.

Как ни странно, спали мы с Вадимом все-таки в одной постели, но даже не притрагивались друг к другу. Иногда меня это вполне устраивало. Иногда вдруг накатывало желание – злое, раздраженное. Я сердилась на себя за то, что вообще его испытывала. Или за то, что не разрешала себе забраться под его одеяло, обнять, поцеловать. Впрочем, трудно сказать, помогло бы это или стало бы только хуже. За всю нашу жизнь было несколько моментов, когда мы занимались сексом, за что-то злясь друг на друга, и ничего хорошего из этого ни разу не вышло. Нет, все было так, что аж искры летели, но потом надолго оставался терпкий привкус досады и обиды. Кого-то, может, постель и мирит, но только не нас.

Не то чтобы мы не пытались как-то выбраться из этой ситуации. Пытались. Дважды начинали очень непростой разговор, один раз Вадим, второй - я. С трудом переступив через свои выдуманные обиды и подозрения. И оба раза все заходило в такой тупик, что оставалось только повернуться друг к другу спинами и замолчать. Начинать что-то выяснять снова, похоже, мы уже боялись – того, что в конце концов прозвучит слово «развод».

Однажды я не выдержала и поделилась с Маринкой – о чем потом не раз пожалела. Она тогда как раз разводилась со вторым мужем, и настроение у нее было еще мрачнее, чем у меня.

В школе Маринка была довольно полной, неуклюжей, застенчивой, с кучей жутких комплексов. Но потом гадкий утенок превратился если и не в прекрасного лебедя, то, по крайней мере, в очень даже интересную птицу. И произошло это как-то одномоментно. Нет, красавицей она не стала, но вместо невзрачной и скучной девочки откуда-то появилась яркая, дерзкая и очень привлекательная девушка.

С первым мужем, важным московским чиновником, потом ставшим министром, Маринка познакомилась в Сочи, едва ей исполнилось восемнадцать. Ему было лет на двадцать пять больше. Они поженились, в двадцать она родила сына, а через месяц узнала, что у мужа есть постоянная любовница, которая месяцем раньше родила от него дочь. Развод был громким и скандальным, в результате Маринка вернулась домой с трехмесячным Борькой на руках и без гроша в кармане. Впрочем, алименты бывший платил исправно, но за пятнадцать лет с сыном виделся от силы раз пять.

Вторым ее мужем стал известный сериальный актер, талантливый и невероятно обаятельный, но сильно пьющий, да еще и страстный игрок. Гонорары за съемки улетали со свистом. Маринка дважды уговаривала его лечь в наркологическую клинику, но после очередного срыва подала на развод.

Выслушав меня, она только плечами пожала:

«Говновопрос. Заведи любовника».

«Марин!» - неприятно поразилась я, даже не самому совету, а тому, с каким выражением это было сказано. Как будто было пропущено хорошо читаемое слово «наконец». Как будто прожить с мужем десять лет, не изменяя ему, - это какая-то дикость.

«А что? – она удивленно вскинула фигурно выщипанные брови. – Ты посмотри на себя. Бледная, унылая, как рыба-сопля. Сколько вы уже не трахались? Учти, после тридцати регулярный секс – залог женского здоровья и сохранения молодости. Ты точно уверена, что у твоего Вадика никого нет? Я же не предлагаю тебе разводиться. Дети, квартира, это все понятно. Но поставить на себе крест в тридцать лет? Как на женщине? Время летит быстро. Еще пять, десять лет – кому ты будешь нужна? Не хочешь любовника – ладно. В конце концов это не единственный способ получить вполне пристойный оргазм. Можно просто слегка влюбиться для тонуса. Чтобы было для кого покупать новые платьюшки и делать прическу».

«Платьюшки я покупаю в первую очередь для себя, - возразила я».

«Оно и видно, - Маринка выразительно посмотрела на мой клетчатый сарафан с голубой водолазкой. – Скучная офисная моль. Может, в этом все дело?»

Некоторые слова – как яд. Пытаешься пропустить их мимо ушей, но даже капли хватает, чтобы отравиться. Я пришла домой, посмотрела на себя в зеркало. И правда – что-то пыльное, унылое. На работе было полно молодых мужчин, но никто даже в шутку не пытался со мной флиртовать, как с другими женщинами, которые по внешним данным мне и в подметки не годились.

Я разделась, открыла шкаф, вытащила облегающее фигуру бирюзовое платье, надетое всего один раз, туфли на каблуке. Распустила подобранные на затылке волосы. Лучше не стало. Все равно рыба-сопля, только в красивом платье.

И тогда я решилась. Нет, не на любовника, конечно. И даже не влюбиться для тонуса. Решилась на еще одну попытку как-то все исправить. Совершенно глупую. Каждый раз, когда я потом вспоминала об этом, мне становилось так неловко, что хотелось скулить от досады. Классический фейспалм.

На следующий день я ушла с работы пораньше, надела то самое платье и отправилась в салон красоты, где оставила чертову уйму денег за ассиметричную стрижку на длинные волосы, окраску, макияж, маникюр и еще кое-какие не слишком приятные процедуры. Вызвала такси и – вся из себя такая красивая – поехала в кафе на Невском, где мы с Вадимом были, когда только начали встречаться. Уже потом я узнала, что он ночью ходил разгружать фуру с мороженой рыбой на каком-то складе, чтобы меня туда пригласить.

Еще по дороге я отправила смску: где именно его жду. Первый час смотрела на дверь. Потом – на телефон: он мог не увидеть сообщение сразу, но, может, в таком случае позвонил бы или написал? Уж не знаю, почему я решила, что после месяца холодной войны он по первому свистку сорвется и побежит на рандеву, высунув язык. Позже выяснилось, что в тот день он забыл телефон дома и смску увидел, когда вернулся, в половине первого ночи. Я в это время делала вид, что сплю, глотая злые слезы. Эти три часа ожидания стали для меня последней каплей. Особенно взбесило то, что весь вечер ко мне клеились какие-то типы, видимо, принимая за женщину легкого поведения.

На следующий день ко мне в кабинет постучался новый сотрудник, я даже имени его еще не знала. У нас он был на испытательном сроке и готовил свой первый проект, который принес мне на рассмотрение. Вообще это была не моя работа, но его непосредственная начальница ушла в отпуск, и я временно взяла на себя ее обязанности. Мальчик год как закончил институт, пиаром раньше не занимался, ничего не умел, но амбиции у него были ого-го. И самоуверенности тоже не занимать.

Я раздраконила его проект по косточкам и думала, что он будет обходить меня за версту. Но Гриша – так его звали – вдруг начал за мной ухаживать. Я его не поощряла, но и не обламывала, словно принимала этот интерес как нечто само собой разумеющееся. Когда заказчик проект все-таки принял, Гриша пригласил меня в ресторан. Поколебавшись, я согласилась. И даже купила новое платье – вспомнив при этом слова Маринки.

Мы сидели, что-то ели, что-то пили, о чем-то разговаривали. Гриша смотрел на меня горящими глазами и как будто случайно касался моей руки, все смелее и смелее. И, похоже, рассчитывал на продолжение банкета в более интимной обстановке. А мне было скучно и противно. Этот распаленный щенок не вызывал у меня никаких чувств, кроме раздражения. Может, конечно, он и хотел меня как женщину, но не было никаких сомнений, что в первую очередь я для него начальница, которую нужно нагнуть из карьерных соображений.

Я оплатила половину счета и вызвала такси. Гриша был явно обескуражен. К счастью, испытательный срок в агентстве он не прошел и никаких проблем мне больше не создавал.

Выйдя из такси, я остановилась у парадной, посмотрела на окна – в спальне горел свет. Наверно, впервые в жизни я не почувствовала, а прочувствовала, что значит «щемит сердце». И подумала, что так дальше продолжаться не может. Или мы сейчас во всем разберемся и вместе решим, что делать дальше, или…

Набираясь смелости, я подошла к декоративному кусту, цветущему крупными темно-розовыми кистями, сорвала одну – полностью распустившуюся, пахнущую то ли ванильным мороженым, то ли сливочным ликером. Она была почти под цвет моего платья, чуть светлее. Я нервно крутила ее в руках, поднимаясь в лифте. Постояла у квартиры, несколько раз глубоко вдохнула, открыла дверь. И вздрогнула.

Прихожая у нас была крохотная и тесная, но она переходила в просторный холл с мягким диванчиком, аквариумом, ползучими растениями на стенах. Это было мое любимое место в квартире. Я часто устраивалась на диване почитать, повязать или просто понаблюдать за рыбками в аквариуме.

Сейчас на диване сидел Вадим – ждал меня. Я остановилась у двери.

Он встал, подошел ко мне, взял цветок. Провел им у меня под подбородком, посмотрел, остался ли след от пыльцы.

«Похоже, ты ни в кого не влюблена», - сказал он, положив розовую кисть на тумбочку.

«Это же не одуванчик», - возразила я.

«Что мы делаем, Лера?»

Он положил руки мне на плечи, посмотрел в глаза. Молнией вспыхнуло раздражение. Захотелось говорить что-то обидное, злое, ядовитое, обвинять его во всем. И вдруг все исчезло. Я уткнулась ему в грудь, слезы полились сами собой, смывая то темное, что накопилось за последние месяцы.

В тот вечер мы больше ни о чем не говорили. Сначала он просто обнимал меня, шептал на ухо что-то непонятное, бессвязное. Потом мы целовались, долго-долго, прямо там, в прихожей. Потом занимались любовью на маленьком диванчике, совершенно неудобном. Это была радость с привкусом горечи. Облегчение, когда боль отступает, но еще не веришь, что она ушла окончательно.

Мы взяли неделю отпуска и уехали на турбазу в Карелию. Домики, разбросанные по берегу лесного озера так, чтобы создать иллюзию полного одиночества. Небо с огромными звездами – они падали, и мы едва успевали загадывать желания. Вкрадчивый, осторожный запах воды, особенно на рассвете и закате, когда над озером стелется туман и рыба играет, ловя зазевавшихся мошек. Валуны, оранжевые сосны – как вытянутые ввысь языки пламени. Зеленый бархатный мох, боровики, алые брызги брусники.

Это был наш второй медовый месяц. Впрочем, первого-то у нас и не было. Мы рассказали друг другу все – обо всех своих обидах, мелочных претензиях, подозрениях. Сняли всю ту пену, которая рано или поздно собирается на любых отношениях. Вадим сказал, что все это время или задерживался в университете до последнего, или шел к бывшему однокурснику Володе, который недавно развелся – им было о чем поговорить. У него и ночевал иногда. Чтобы не возвращаться домой. Даже не назло мне. Просто слишком все это было тягостно. Я промолчала только о совете Маринки и о походе в ресторан с Гришей. Это было совершенно ни к чему.

Сказать, что следующие пять лет прошли как в сказке, было бы преувеличением. Разумеется, мы иногда не понимали друг друга, обижались, ссорились. Других проблем тоже хватало – и на работе, и с детьми. Но со стороны мы выглядели идеальной семьей – картинкой для глянцевого журнала. Нас так и воспринимали. Особенно когда Вадим защитил наконец свою многострадальную докторскую диссертацию и стал профессором. Для тридцати пяти лет это было примерно как для военного получить в таком возрасте звание генерала. Его звали преподавать в Москву, но он отказался. А я совершенно неожиданно оказалась директором и совладельцем агентства, когда его хозяин перебрался в столицу.

Иногда я вспоминала древних греков, которые боялись слишком большого везения. Они полагали, что боги завистливы и не любят удачливых. И вряд ли были так уж неправы. Хотя намного сильнее во все времена удачливых не любили завистливые люди.

          Уснула я только под утро – чтобы через секунду, как мне показалось, проснуться от щекотки поцелуев.

          - Просыпайся, соня, - Вадим подтащил меня к себе под одеяло. – Будильник десять минут как прозвенел. Так жаль было тебя будить. Но потом началась бы паника-истерика. А тебе сегодня на метро ехать.

          - Тебе тоже, - буркнула я, прижавшись к нему. – Зайчики в трамвайчики, жабы на метре. Может, скинемся на водителя уже?

          - Черта лысого, я на такси, мне позже. А ты на такси будешь два часа ехать. Так что вставай. Или… эспрессо? – Вадим недвусмысленно провел руками по моему телу. – Крепкий, горячий и очень быстрый?

          Это тоже было нашей обычной шуткой-ритуалом. Разумеется, не каждый день. Чаще всего мы просыпались и уходили на работу в разное время. Да и в выходные не всегда получалось поваляться и заняться чем-то приятным. Иногда кто-то из нас отвечал: «Скоро только кошки родятся», и это означало: извини, не сегодня, нет настроения, неважно себя чувствую, тороплюсь, хочу спать. И это было не обидно, хотя немного досадно, как любое неудовлетворенное желание.

          Именно так я и собиралась ответить, потому что на половину десятого была назначена планерка, не хотелось опаздывать. Да и вчерашнего вполне хватило. За шестнадцать лет мы перепробовали, наверно, все, что только можно придумать в плане эротического контакта двух особей, и наша интимная жизнь вполне ожидаемо стала больше похожа на равнинную реку, чем на бурный горный поток. Вадим мог ходить при мне в трусах или голый, и я реагировала на него не больше, чем на шкаф или холодильник. Я могла позвать его потереть спину в ванной, и он проделывал это с эмоциями санитара, моющего столетнюю пациентку дома престарелых. А иногда вдруг на пустом месте выпрыгивали такие африканские страсти, как будто мы впервые оказались в постели.

          В одной книге я прочитала такую фразу: в счастливых семьях желание может спрятаться в темный уголок и уснуть там – но никогда не уходит совсем. Даже если супруги отметили золотую свадьбу. И я была полностью с этим согласна.

          Я уже открыла рот сказать обычное о кошках, но вдруг появилось какое-то странное ощущение. Это было… определенно, это было предчувствие. Вот только чего? Но от него захотелось спрятаться – в тепло и близость.

          - И восемь ложек сахара! – ответила я альтернативным отзывом на пароль, сопровождая его не менее ритуальным жестом: - Привет, товарищ!

          - Здоров-здоров! – ответил за товарища Вадим…

          - Вот интересно, почему, когда занимаешься сексом вечером или ночью, это кажется вполне нормальным, а если при дневном свете – ощущение жуткого разврата?

          Я лежала на нем сверху, прижавшись грудью к его груди и запрокинув голову. Вадим лениво поглаживал одним пальцем мою шею – от подбородка до ямочки между ключиц. Я – так же лениво – мурчала по-кошачьи. Что могло быть лучше этих минут блаженной расслабленности сразу после близости – если не считать, конечно, самой близости?

          - С этим к психотерапевту, профессор. Не знаю, у меня с вами всегда ощущение нормального жуткого разврата, хоть днем, хоть ночью. И мне это жутко нравится. Что со мной не так?

          - Все так, - успокоил Вадим. – Кстати, ты уже опоздала. Эспрессо получился… двойным или тройным?

          Я ущипнула его за живот и протянула руку за телефоном. Ну что ж… начальство не опаздывает, начальство, как известно, задерживается. Кто, интересно, мне запретит? Моховец? Так он в Москве или на море. И вообще ему глубоко плевать на то, как мы работаем, лишь бы был доход и не страдало реноме.

          - Лена, - я набрала номер секретарши, - планерку отмени, буду позже.

          Нажав на кнопку отбоя, я поцеловала Вадима и встала. Когда детей дома не было, можно было обойтись без халата.

          - Тебе к скольки?

          - К двенадцати, - Вадим потянулся. – Полежу еще, пока ты в душ.

          От ночной тревоги не осталось и следа. Все показалось просто глупостью. Маринка перебрала, у нее неприятности, не стоит обращать внимание. Пять лет назад мы чуть было не разошлись после ее советов, тихо, без ссоры. Просто на какое-то время перестали общаться. Но потом встретились на дне рождения Аллы, вполне мирно, и постепенно все вошло в привычную колею. Правда, с тех пор я ни разу не делилась с ней чем-то личным. Обычная женская болтовня. В последний год даже Кира была мне ближе, чем она.

          Котик? Вообще чушь. И что меня так разобрало? То, что Маринка вдруг начала об этом рассказывать? Одеколон? Видимо, и то, и другое.

          Закончив со всеми своими ванными делами, я взяла с полки флакон, заглянула в спальню и сказала:

          - Извини, но это я выброшу.

          - Ты же сказала, что неплохой? – удивился Вадим.

          - Сначала так показалось, а потом – нет. Извини, но ужасный. Куплю тебе другой.

          - Там есть еще один новый, кто-то из твоих девчонок подарил на день рождения. Проверь, может, тоже надо выбросить.

          Я вернулась в ванную, достала из шкафчика нераспечатанную голубую коробочку. Парфюм оказался из недорогого масс-маркета, но вполне приличный – прохладный, свежий. Зеленый флакон без всяких сожалений полетел в мусорник.

          Поставив на плиту чайник, я пошла одеваться. Открыла шкаф, задумалась. Вадим изучал что-то в телефоне, и я попросила посмотреть прогноз погоды.

          - Двадцать четыре, возможна гроза. Везет тебе.

          - Подумаешь, - я беззаботно махнула рукой. – Ну вызову такси, тоже еще проблема.

          Уже с утра было душно, хотелось чего-то легкого, прохладного. Я достала длинное шелковое платье – светлое, в цветах, листьях и разводах. У него была широкая юбка, завышенная талия и подрез под грудью, и я подумала, что без пояса оно вполне сгодится в конце беременности. Впрочем… если у нас все получится сразу, в июле или в августе, живот придется на зиму и весну, в летнем не походишь.

          Видимо, Вадим, подумал о том же.

          - Может, нам пока анализы какие-нибудь сдать? – спросил он. – Ну там, на всякий случай?

          - Можно, - согласилась я. – Я-то по-любому пойду, а вот ты уже лет пять ни у одного врача не был.

          Быстро позавтракав, я чмокнула Вадима, который в ванной ровнял триммером бороду, и зависла в прихожей над обувницей. Длинное платье требовало высоких каблуков. Вытащив белые босоножки, я задумалась. Каблуки по такой жаре? Пешком, метро, еще пешком… Переодеваться не хотелось, и я махнула рукой. Туда доеду, в кабинете можно и снять, а обратно, если дождь пойдет, все равно на такси.

          Я открыла дверь, вышла на площадку и вдруг почувствовала непреодолимое желание вернуться. Быстро процокала каблуками по прихожей и холлу к ванной, взяла у Вадима жужжащий триммер, положила на стиралку. Он удивленно приподнял брови, я обняла его и поцеловала, крепко-крепко.

          - Все, пока. До вечера.

          - До вечера, - кивнул Вадим.

          Я ехала в лифте и улыбалась своему отражению в зеркале. Вышла на улицу, продолжая улыбаться, обогнула стоянку. Мой Жорик и Прелесть Вадима стояли рядышком в углу и выглядели обиженными детьми, которых родители не взяли на прогулку.

          Первую машину мы купили в кредит чуть больше пяти лет назад. Это был вполне брутальный черный мицубиси Паджеро. Права мы с Вадимом получили одновременно и ездили по очереди, кому было больше нужно. Но поскольку у машины, как и у собаки, может быть только один хозяин, считалось, что владелец Вадим. В прошлом году он собрал все свои левые доходы, где-то призанял и подарил мне белую ауди, не новую, но вполне приличную. Однако любви у нас с ней не получилось. Прелесть оказалась типичной блондинкой, вздорной и вредной. В результате Властелином колец стал Вадим, а Жорик (Паджерик – Джерик – Жорик), суровой мужик, остался со мной.

          До метро я дошла без проблем, и мне даже удалось сесть, но уже по пути к офису стало ясно: босоножки были ошибкой. Впрочем, даже это не смогло мне испортить настроения.

          Когда в половине одиннадцатого я вошла в приемную, Лена болтала со своей подружкой, редактором Светой.

          - Доброе утро, Валерия Сергеевна, - пропели они хором.

          - Доброе, - кивнула я. – Лена, кофе сделай, пожалуйста.

          Вспомнив об «эспрессо», я не смогла сдержать улыбку кошки, нажравшейся сметаны. Открывая дверь своего кабинета, я увидела в отражении на матовой стеклянной панели, как Света шепнула что-то на ухо Лене, тихо хихикнув.

          - Да, Светлана Аркадьевна, - сказала я, не оборачиваясь. – Именно так. Чего и вам желаю.

          Быстро закрыв дверь, я бросила сумку в кресло, села за стол и рассмеялась. И, разумеется, скинула босоножки. Вне всякого сомнения, через полчаса все агентство будет в курсе: Соболева опоздала и пришла добрая, потому что ее с утра качественно трахнули. И до конца дня главной темой болтовни в курилке будут предположения, кто же именно так отличился: муж или любовник.

По правде, я предпочитала секс вечером, но нельзя было не признать: если уж такое случилось – это заряд бодрости и хорошего настроения. Жаль только, что эффект бодрости был слишком кратковременным. В кабинете стоял кондиционер, но от духоты он все равно не спасал. Похоже, насчет грозы прогноз не шутил.

К обеду я почувствовала, что превращаюсь в медузу. Хотелось растечься прямо по столу и уснуть. Возможно, до осени. Но уснуть не получилось. Позвонил из Москвы мой партнер Слава Моховец.

- Сергевна, че за херня творится? – мрачно поинтересовался он.

- Ты о чем? – не поняла я.

В смачных выражениях Слава поведал, что наш самый ценный клиент федерального масштаба решил провернуть свой ребрендинг через единственных наших серьезных конкурентов. Точнее, конкурентами они были еще года два назад. Но первое, что я сделала, став директором, - встретилась за обедом с их начальством. Мы мило побеседовали и разграничили сферы влияния. Вполне индейский принцип: я ловлю с этой стороны, ты ловишь с той стороны, а посередине никто не ловит. Впрочем, посередине мы как раз позволили ловить всяким мелким рыбакам, которые нам были не помеха. И вот, похоже, Чарушников решил нарушить конвенцию.

- Ладно, Слав, я разберусь, - пообещала я, чувствуя, что безмятежное настроение улетучивается, как воздух из проколотой шины.

- ВалерСергевна, - пророкотал в трубку директор бывших конкурентов, которые внезапно снова стали настоящими конкурентами, - это не телефонный разговор.

- Давайте обсудим не по телефону.

- Эээ… я сегодня уезжаю, - заюлил он. – На неделю. Может, потом?

- Давайте обсудим сегодня.

- У меня еще много дел, надо закончить.

- Хорошо, я приеду сама, - у меня начали отрастать клыки и тигриный хвост. – Прямо сейчас.

- Ну… ладно, - сдался он. – Приезжайте. Буду ждать. Через час.

          Ехать предстояло к Московскому парку Победы, и это мне сразу не понравилось. Только-только все улеглось – и снова здорово. Рядом с парком мы жили до моего окончания школы, а потом переехали на Комендантский, где я толком даже обвыкнуться не успела – вышла замуж. С тех пор в Московском районе я была раза три, не больше. И никакого желания не испытывала. Но как будто кто-то свыше решил посмеяться.

          Я открыла «Яндекс-пробки». Обычно в это время больших заторов еще не было, однако на этот раз мне не повезло. Между Сенной и «Электросилой» все сияло красным. Прикинув, сколько времени можно потерять в пробках, я поплелась на метро. Всего-то четыре станции. А там на трамвай – и до проспекта Юрия Гагарина, к бизнес-центру, где окопались конкуренты.

          Босоножки отчаянно жали, но до метро я дохромала. А вот дальше приключился облом. «По техническим причинам станцию «Электросила» поезд проследует без остановки», - картаво объявил машинист. Наверняка какой-нибудь идиот опять забыл сумку или пакет. Или не забыл, а решил пошутить. Поотрывать бы этим шутникам чего-нибудь существенного. Да и забывчивым тоже – чтобы больше ничего не забывали.

          Пришлось ехать дальше – до «Парка Победы». Возвращаться в места своего детства всегда сложно. Приятные воспоминания мешаются с не самыми лучшими. И все вместе они четко дают понять: ты выросла, этот пласт жизни обвалился в прошлое. Как будто стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, а из оползня торчит нога куклы, помятый игрушечный чайник и оторванная обложка книги с картинками.

          Первое, что бросилось в глаза на выходе из метро, была чернильная темнота, надвигающаяся с севера. Схватившись за сумку, я тихо застонала: зонт остался на работе. Я достала его, чтобы нашарить на дне сумки пудреницу, а потом так и забыла на столе. Следовало очень сильно поторопиться, чтобы не попасть под ливень. Да и времени до назначенной встречи оставалось не так уж много. Одно дело опоздать на работу, где ты начальник, а другое – на встречу с человеком, от которого тебе что-то надо.

          Можно было проехать одну остановку на трамвае, пересесть на троллейбус – еще две остановки. И пешком минут десять. В общей сложности, учитывая пересадки и ожидание, полчаса минимум. Вызвать такси? Да бог его знает, когда оно появится. Может, через десять минут, а может, и через полчаса. Гроза ждать не станет. Чарушников тоже. Напрямик через парк можно добраться минут за пятнадцать, от силы двадцать. Даже на каблуках. В притык.

          Вздохнув тяжело, я пошла по аллеям, срезая углы, где только можно. Когда-то этот парк мы с подружками облазали вдоль и поперек, не было уголка, который не знали. Несмотря на то, что родители запрещали там гулять – место было не самое тихое. Конечно, с тех пор многое изменилось, но уж точно не география парка.

          Духота была просто невыносимой. Воздух стал густым, он дрожал, как желе, и застревал в горле. Юбка липла к вспотевшим ногам, босоножки грызли ступни, сжимая их на манер испанского сапога. В ушах обморочно звенело. Страшно хотелось пить. А еще – присесть в тенечке хоть на одну минутку. Просто перевести дыхание. Время еще есть.

          Наверно, я даже не очень удивилась, когда прямо передо мной оказалась скамейка. Никому не нужная в этом глухом закоулке парка, стоящая в отдалении от дорожки. Словно перенесенная какой-то неведомой силой из моего детства: сияющая свежей краской и серебряными звездами на чугунных боковинах, с выгнутой, как лебединая шея, спинкой из белоснежных реек. Мне неудержимо захотелось сесть на нее. И не просто, а по-хулигански – на спинку. Бессовестно поставив ноги на сиденье, не думая о том, что кто-то потом испачкает одежду. Словно зачарованная, забыв о грозе, наступающей на пятки, я сделала шаг, другой - и вскарабкалась на скамейку.

Сейчас кто-нибудь пройдет мимо, и мне будет стыдно: солидная тетка, мать семейства, сидит на спинке, как невоспитанный подросток. Как курица на насесте. Юбку расправила, каблучищи на сиденье поставила…

Я опустила глаза и… увидела вместо шелкового платья в цветах и разводах узкие джинсы-резинки. И потрепанные белые кроссовки – один шнурок зеленый, второй розовый. И полупрозрачную белую блузку под голубой ветровкой. А если бы посмотрела на себя в зеркало, там наверняка отразилась бы россыпь мелких прыщиков под тщательно завитой мамиными щипцами челкой.

Мне снова было пятнадцать лет. И сидела я совсем на другой скамейке – обычной садовой лавке из выкрашенных в зеленый цвет досок. И вместо необычной для питерского июня жары – майская прохлада. В воздухе висела мелкая водяная пыль, вот-вот должен был пойти настоящий дождь. Пахло мокрой хвоей – над скамейкой нависали заросли тиса. Где-то рядом гулко, как из бочки, гукал голубь, раздувая шею перед подругой.

За шиворот упала холодная капля – я вздрогнула. Из-за поворота показалась полненькая коротко стриженая девочка. На ней были спортивные штаны и топик с «Титаником» под курткой. Маринка.

- Сидишь? – спросила она, ехидно усмехнувшись. – Котика ждешь? Ну сиди, жди. Бежит твой ненаглядный.

Я не ответила, и она пошла по дорожке дальше.

…В тот год зловредные педагоги придумали новый вид издевательства над учениками, который назвали почему-то «патриотическим и физическим воспитанием». С середины апреля, как только сошел снег, два раза в неделю все классы, с пятого по одиннадцатый, после уроков выходили в парк и «бегали». В добровольно-принудительном порядке. Количество «набеганных» классом километров суммировалось и отмечалось на большой карте, висящей в холле. Так мы «путешествовали» по России – кто дальше.

Начинание старательно саботировалось. Те, кто посмелее, просто удирали домой. Остальные лениво бродили по километровому кругу или вообще отсиживались на лавочках. Благо, надзирали за процессом старшеклассники из оргкомитета – такие же пофигисты, но отличники. Они без тени эмоций фиксировали в протоколе названные восемь-десять километров, даже если бегун в наглую просидел два часа на лавке рядом с ними. В нашем классе так делали все. Кроме Женьки Котова.

Женька был идейным. Наверно, если бы к тому времени еще существовал комсомол, он бы в него вступил. И «патриотическое воспитание» всецело поддерживал. Поэтому спущенное вниз решение педсовета выполнял от сих и до сих. И пока все дышали кислородом, он бегал по километровому кругу, как лошадь на ипподроме. Над ним посмеивались. А я его любила. Не за идейность, а вопреки. Ну, или думала, что любила. Хотя в пятнадцать лет это одно и то же.

Отношения у нас были довольно странные. Мы дружили, а одноклассники считали, что у нас бурный роман. На самом же деле… Общение наше ограничивалось школьным зданием. Мы сидели за одной партой, писали друг другу записки, болтали на переменах и вместе ходили в буфет. Но он ни разу не проводил меня домой, не пригласил погулять или в кино. Почему? Не знаю. Я сходила с ума. Один его взгляд, одно слово могли поднять меня на седьмое небо или сбросить в преисподнюю. Кто еще помнит свою первую подростковую влюбленность, тот поймет.

Я мечтала остаться с ним наедине, подальше от назойливых, любопытных одноклассников. Впрочем, в этом не было ничего эдакого. Тогда я была на редкость наивна и неиспорчена. И - как моя любимая в то время героиня Скарлетт О’Хара – не уносилась мечтами дальше признания в любви и поцелуя. Какое там! Женька даже на медленный танец на дискотеке меня ни разу не пригласил. Я так надеялась, что хоть в парке мы сможем погулять вдвоем. Но он упорно бегал, накручивая километры, чтобы наш класс вышел вперед и обогнал ненавистных «ашников».

В тот день я решила, что сама признаюсь ему в любви – как Скарлетт! И будь что будет. И плевать, что так не принято.

Погода испортилась, народ потихоньку уходил домой. И только Женька все бегал по кругу, да Маринка прогуливалась себе потихоньку, мешая мне, - словно назло. Я сидела на узкой неудобной спинке скамейки и ждала: еще круг, нет, еще один. Было прохладно, но по спине стекали струйки пота. Медное на вкус сердце колотилось в горле, а руки тряслись так, что мне пришлось крепко сжать кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала.

Мимо прошла Маринка, усмехнулась, сказала очередную глупость. Я уже слышала его шаги за поворотом. «Сейчас. Или никогда».

Вот он поравнялся со скамейкой. Высокий, худой. Синий спортивный костюм, белые кроссовки. Взмокшие темные волосы упали на глаза. Не замедляя шага, повернул голову в мою сторону, улыбнулся. Я помахала рукой, и… ничего не произошло. Он побежал дальше. А я встала и пошла к выходу из парка, даже не записав в протокол свои насиженные километры.

На следующий день мы поссорились из-за какой-то ерунды и не разговаривали до самого выпускного. А потом он уехал с родителями в другой город, и мы встретились только после окончания школы. Тогда у меня все уже перегорело, и мы изредка общались как приятели…

Маринкина куртка пропала за деревьями, шорох гравия под Женькиными кроссовками приближался.

«А что, если?..» – подумала я.

Мне не было страшно, как тогда. Я давно уже не была той неуверенной в себе девчонкой, безнадежно и безответно влюбленной в одноклассника. И отлично знала, что красива, что нравлюсь многим. Так неужели я позволю этому глупому мальчишке пробежать мимо?! Да черта с два!

Он поравнялся со скамейкой, повернул голову, улыбнулся.

- Жень, - позвала я низким, чуть хрипловатым голосом, глядя в упор.

- Что? – он остановился и настороженно посмотрел на меня.

- Иди сюда.

Я представила себе, что подманиваю пугливого, недоверчивого кота. Женька медленно подошел ко мне.

- Передохни немного, - я подвинулась, освобождая место на спинке рядом с собой.

- Надо бегать, - сказал он неуверенно. – Скоро дождь пойдет.

- Не пойдет. Пара минут погоды не сделают.

Он сел рядом и уставился на свои кроссовки, кусая губу и нервно барабаня пальцами по колену. Я ждала. Наконец Женька повернулся ко мне. Мы смотрели друг другу в глаза.

- Лерка! – сказал он тихо.

И я вдруг перестала быть умудренной опытом женщиной, и снова превратилась в девочку, которая впервые в жизни целуется с мальчиком, умирая от ужаса и восторга. Мы не знали, куда девать руки, нам мешали зубы и носы. И я не думала о том, что кто-то пройдет мимо и увидит нас. Его глаза были так близко от моих, что кружилась голова. Я зажмурилась, и снова открыла глаза, и…

Я тупо рассматривала цветы и разводы на юбке.

Если верить часам, не прошло и пары минут. Что это было? Я задремала? Или галлюцинация от жары? Со мной бывало такое, что запахи погружали в прошлое, и я не просто вспоминала какое-то событие, а словно еще раз проживала его. Но не настолько же глубоко, чтобы изменить его. Да и запаху мокрого тиса взяться было неоткуда.

Неуклюже спрыгнув со скамейки, я поспешила к выходу из парка. Лиловый крокодил все ближе подбирался к солнцу, норовя проглотить его. Глухо прогремел гром.

          Господи, и как он только мог мне нравиться?!

          У него была перхоть и прыщи. Почему-то я вдруг представила, как он выдавливает их перед зеркалом. Бррр! От него противно пахло. Это был не тот остро возбуждающий, сводящий с ума аромат свежего мужского пота, а прогорклый запах, которым разит от подростков в период гормональной бури, если они не слишком дружат с душем. А еще у него были холодные влажные ладони.

          Двадцать лет назад я ничего этого не замечала. А если и замечала, то не придавала никакого значения. Но теперь… Пятнадцатилетняя Лера целовалась с Котовым, умирая от счастья, а тридцатипятилетнюю в этот момент передергивало от отвращения. Впрочем, передергивало меня и сейчас – стоило только вспомнить. И зачем мне только понадобилось это представлять? Закрыть гештальт? И какое счастье, что ничего этого не было на самом деле!

Но теперь я хотя бы знала, с чего меня вчера так закрутило. Новый одеколон Вадима пах мокрым тисом. У сухих хвоинок запаха почти нет, если только не растереть их в руках, но у мокрых появляется тонкий терпкий аромат. И он был бы очень приятным – если бы не напоминал о том унизительном для меня моменте в парке. Сознание постаралось избавиться от этой ассоциации, загнав ее в самые глубокие подвалы. Но разговор в ресторане оказался камнем, брошенным в болото. А когда к нему добавился еще и одеколон…

Воспоминания полезли, как змеи из прохудившейся корзины факира, одно другого противнее.

Тетрадь. Наташа Леонтьева. Артем. Илья. Выпускной. Два Женькиных письма, над которыми я попеременно то рыдала, то хохотала. И все три следующих года, когда я считала себя никчемной уродиной – пока не встретила Вадима.

«Все, - сказала я себе. – Хватит, Лера. Будем считать, что это был катарсис. Тема закрыта».

Секретарша Чарушникова посмотрела на меня удивленно:

- Добрый день, Валерия Сергеевна. Вы договаривались с Максимом Петровичем? Он мне ничего не сказал.

- Час назад по телефону.

- Максим Петрович, к вам Соболева, - сказала она в интерком.

- Да? – удивленно рыкнул голос Чарушникова из коробочки. – Проси.

Я зашла в кабинет, прикрыла за собой дверь поплотнее. Чарушников – рыхлый, лысоватый, в белой рубашке с закатанными рукавами – стоял у окна и вдыхал свежий воздух из форточки. Ливень начался, когда я поднималась по ступенькам бизнес-центра. Ну хоть в этом мне сегодня повезло.

- ВалерСергевна, дорогая моя, - Чарушников подошел ко мне, поцеловал руку. – Чем обязан?

- Максим Петрович, давайте без клоунады, - поморщилась я. – Вы сказали, что это не телефонный разговор, я приехала поговорить не по телефону.

- О чем? – он приглашающе махнул рукой в сторону кресел у кофейного столика. – Чай, кофе?

- Кофе, пожалуйста. Об Ипатьеве.

- Вера, два кофе, - приказал Чарушников в интерком. – О том самом Ипатьеве? – он указал большим пальцем в потолок.

Я села в кресло, Чарушников устроился напротив. Несколько секунд мы с недоумением смотрели друг на друга. Похоже, ни один из нас не понимал, что происходит.

- О том самом Ипатьеве, - кивнула я. – Мне сказали, что он заказал вам свою новую кампанию.

- Ипатьев?! – изумился Чарушников. – Кто вам такую глупость сказал?

Не отвечая, я достала из сумки телефон и набрала номер, который мало кому был известен. Ипатьев отозвался после первого же гудка.

- Добрый день, Леонид Владимирович, Соболева беспокоит.

- Рад слышать, Валерия Сергеевна. Чем могу помочь?

- Леонид Владимирович, надеюсь, мы вас ничем не обидели? Не разочаровали?

- Ну что вы? Конечно, нет. А что случилось?

- И вы не собираетесь обратиться в другое PR-агентство?

- С какой стати? Мы с вами не первый год работаем, меня все устраивает.

- Спасибо. Извините за беспокойство.

- Ну? – Чарушников посмотрел на меня укоризненно. – Вы убедились?

- Час назад я позвонила и спросила вас об этом. Вы сказали, что не хотите обсуждать по телефону. Именно то, что Ипатьев, якобы, заказал вам рекламную кампанию.

- Час назад? – переспросил он. – Мы с вами разговаривали? ВалерСергевна, час назад меня, прошу прощения, имела налоговая. Во все природные отверстия по очереди. Так что вы что-то путаете.

Я вполне могла допустить, что Моховцу кто-то слил непроверенную информацию, и он позвонил мне. Чтобы я разобралась. Но то, что час назад я разговаривала с Чарушниковым и он всячески пытался от встречи отвертеться, в этом у меня никаких сомнений не было. Мне не показалось. И не приснилось.

Я открыла в телефоне журнал вызовов, пролистала.

Исходящего звонка Чарушникову в нем не значилось. Равно как и входящего от Моховца. Я вообще ни с кем не разговаривала с половины одиннадцатого утра.

Это было какое-то сумасшествие.

- Похоже, меня кто-то разыграл, - пробормотала я, не зная, что еще сказать, и чувствуя себя непроходимой идиоткой.

- Валерия Сергеевна, Лерочка! Вы же знаете, я к вам отношусь с большим уважением, - Чарушников замолчал: секретарша принесла на подносе две чашки кофе, сахар, сливки и печенье. Подождав, пока она выйдет, продолжил: - Вы настоящий профессионал, порядочный человек и просто очаровательная женщина. Я никогда не стал бы что-то делать у вас за спиной. Во-первых, мы с вами договорились, а я всегда строго придерживаюсь договоренностей. Конечно, если бы Ипатьев пришел и сказал: «не хочу Соболеву, хочу вас», мы не смогли бы ему отказать. Но я сразу же поставил бы вас в известность. И уж точно не стал бы его переманивать от вас. А во-вторых, я прекрасно знаю, что с вами лучше дружить, а не воевать. Так что Буратино сам себе не враг. Давайте выпьем кофе, и я поеду на встречу. Вы на машине?

- Сегодня нет, - машинально ответила я, размешивая сахар в чашке.

- Могу подбросить в центр. Там, похоже, надолго раскочегарило, - он кивнул в сторону окна.

- Спасибо, лучше до метро. И простите за беспокойство, Максим Петрович. Какое-то недоразумение.

- Ничего страшного. Все бывает.

Мы быстро выпили кофе под светский разговор ни о чем, спустились вниз и добежали под его зонтом до машины.

В отличие от меня Чарушников давно обзавелся личным водителем. Глядя с заднего сидения на белобрысый затылок парнишки за рулем, я подумала, что за три последних года, когда у нас появились более-менее неплохие деньги, я так к ним и не привыкла. Не хотела менять Жорика, потому что пришлось бы приспосабливаться к новой машине. И квартиру менять мы тоже не хотели, хотя, возможно, и стоит об этом подумать, если получится с ребенком. У меня не было домработницы, потому что  неприятно было представить, как посторонний человек будет хозяйничать у меня в доме и трогать мои вещи. Только для мытья окон и прочей грязной работы пару раз в год я все-таки обращалась в клининг.

Вот и машину мне тоже нравилось водить самой. Но, с другой стороны, будь у меня водитель, не пришлось бы сегодня ехать на метро. И я не пошла бы через парк. Не уселась бы на ту чертову скамейку. А еще – не пришлось бы сейчас бежать под дождем без зонта от машины до метро. Водитель Чарушникова притормозил максимально близко к входу, но мне хватило пары минут, чтобы промокнуть насквозь.

Холодная мокрая юбка липла к ногам, босоножки хлюпали и жали ноги еще сильнее. От сквозняков начался озноб – не хватало только заболеть. Но это все было мелочью по сравнению с тем, что происходило. Мне казалось, что я сплю и никак не могу проснуться. Бывают такие многослойные кошмары, когда просыпаешься, но на самом деле это просто следующий уровень сна. Я даже не знала, что меня напугало больше: видение в парке или то, что произошло с Чарушниковым.

Может, мы в ресторане выпили что-то паленое, вызывающее галлюцинации? Но тогда, наверно, все должно было начаться еще вчера. И одними глюками дело вряд ли ограничилось бы. Да и из девчонок кто-нибудь обязательно позвонил бы, пили-то все одно и то же.

Наверняка этому есть какое-то объяснение, думала я. Очень простое объяснение. Зачастую все сложное оказывается простым, если разобраться. Никакой мистики, никакого наваждения. Возможно, я действительно задремала на работе, и мне все приснилось: и звонок Славки, и разговор с Чарушниковым. Но сон этот был такой реалистичный, что я проснулась и даже не поняла, что спала. Подумала, что все было на самом деле. Подорвалась и поехала. С Ипатьевым ведь действительно не все было гладко. Кое-что из последних наших разработок ему не понравилось, даже пришлось срочно переписывать текст для его сайта. Он, конечно, сказал по телефону, что его все устраивает, но кто знает…

Ну а со скамейкой – еще проще. Накануне выпила, ночь не спала. Жара, духота. Да еще попала в место, с которым связаны неприятные воспоминания. Вот и примерещилось... всякое.

Найдя относительно правдоподобное объяснение, я немного успокоилась. Меня даже знобить стало меньше, и я подумала, что если сразу приму горячий душ и выпью чаю с малиной, может, и не заболею.