Теща горного короля

- Ну все, Иришка, счастливо! – Олег наклонился и поцеловал меня. – Как только долетишь, сразу напиши.   

- Конечно, - кивнула я. – Обязательно напишу! Не скучай.

Он пошел к выходу, а я стояла и смотрела ему вслед, пока голубое пятно рубашки не скрыл людской муравейник. И только радиоголос, сурово сообщивший, что регистрация на мой рейс заканчивается, вывел меня из оцепенения. Надо было поторопиться: предстояло пройти личный досмотр и пограничный контроль.

Обычная рутинная процедура. Ручной клади у меня не было, сумка, ноутбук и всякие мелочи уместились в один пластиковый лоток. Спасибо хоть ботинки не заставили снимать. Рамка, зеленая лампочка – все в порядке. Зато на паспортном контроле я зависла надолго: очередь в будочки пограничников двигалась медленно.

Наконец в мой паспорт шлепнулась синяя печать Пулково, и в этот момент объявили, что заканчивается посадка на рейс Санкт-Петербург – Хельсинки. Я перешла с шага на рысь, а потом на галоп.

Фух, успела!

Прямых рейсов из Питера в Осло, к сожалению, не было, поэтому мне предстояла трехчасовая пересадка. Все лучше, чем шесть часов до Хельсинки на маршрутке с длинными очередями на границе. Дороже, конечно, но меня это мало волновало, поскольку летела я на научную конференцию за счет университета. С докладом о сходствах и различиях датских, шведских и норвежских троллей, ни больше ни меньше. Как ведущий российский специалист по скандинавскому фольклору. Впрочем, если учесть, что специалистов по скандинавскому фольклору у нас вообще по пальцам сосчитать, статус этот смело можно было приравнять к первому парню на деревне.

Летать мне приходилось часто, аэрофобию я давно уже преодолела, остался только легкий озноб-мандраж перед взлетом. Но сейчас почему-то было тревожно. Мутное тягостное чувство… Я смотрела на хорошеньких стюардесс в белых перчатках, которые с улыбкой расхаживали по салону, проверяя, все ли пристегнуты, и оно становилось все отчетливее.

Впрочем, чувство это вполне могло быть связано с Олегом и его недавним – очередным! – предложением пожениться. Или хотя бы съехаться. Тогда я привычно отшутилась: мы у тебя не поместимся. Мы – это я, моя собака, малинуа Грета, и коллекция троллей в количестве сорока восьми особей. Причем каждому троллю требовалось свое отдельное место, непременно темное и пыльное.

- Не знаю, как с троллями, а уж с Гретой-то мы точно ужились бы. Она меня любит, - замечал Олег, красноречиво опуская конец пассажа: «больше, чем ты».

Это было правдой. Грета в Олеге души не чаяла, что даже заставляло меня иногда ревновать. Вот и сейчас она перебралась к нему на четыре дня со всем своим приданым. Правдой было и то, что Грета любила Олега больше, чем я.

Потому что я его вообще не любила.

Мы были вместе уже четвертый год. Встречались, проводили вместе выходные, один раз съездили в отпуск на две недели. Нам всегда было о чем поговорить, и в постели все ладилось, но… так и не пробежало той волшебной искры, которая заставляет волноваться, ждать следующей встречи, скучать. От одной мысли о том, что я каждое утро буду просыпаться рядом с ним, до конца жизни, становилось… как-то тоскливо, что ли.

Недавно подруга Светка спросила: «Да сколько ты еще будешь мучить мужика? Или выходи за него, или порви с ним уже. Как собака на сене. Какого говна-пирога тебе вообще надо? Какого принца?»

Вполне резонно. Учитывая мои тридцать шесть лет, заурядную внешность и достаточно специфический род занятий, принцы ко мне в очередь выстраиваться не торопились. А ведь в восемнадцать я была очень даже хорошенькая. Как говорили, пикантная штучка. И поклонники за мной ходили толпами. Но нужен мне был только Слава. Моя первая и единственная любовь.

Мы учились в одной группе. Целый год абсолютного, ничем не замутненного счастья. Пока не решили пожениться. Родители встали на дыбы. Подруги хором твердили, что я спятила. Замуж в восемнадцать?! И за кого – за нищего студента из общаги! Слава приехал из маленького провинциального городка и вынужден был постоянно подрабатывать. Да и перспективы у филологов обычно те еще.

Капля камень точит. Не выдержав такого давления со всех сторон, я засомневалась. Мы начали ссориться, отдаляться друг от друга. А потом в ночном клубе я познакомилась с Артуром, хозяином строительной компании и сети магазинов стройтоваров. Он был почти вдвое старше, разведен, платил алименты на двоих детей. Но так красиво ухаживал, дарил такие подарки. Обаял моих родителей. Не могу сказать, что совсем потеряла голову, но вскружил он мне ее точно. Не прошло и двух месяцев, как мы поженились. И никто уже не говорил, что замуж в восемнадцать – слишком рано.

Я как могла заставляла свою совесть заткнуться. Убеждала себя, что со Славой все было так, несерьезно, зато Артура я люблю по-настоящему. Получалось слабо – совесть не сдавалась. Через год Слава погиб под лавиной на Эльбрусе. Я тогда была беременна. А еще через месяц мы с Артуром попали в аварию. Он был за рулем и фактически подставил меня под удар, выехав на перекресток до того, как загорелся зеленый.

Ребенка я потеряла. Вместе с возможностью вообще когда-либо иметь детей. Кровотечение было настолько сильным, что врачам пришлось пойти на крайние меры. «Ничего, - утешал Артур, - если захочешь, усыновим кого-нибудь». Однако мои чувства к нему как ножом отрезало. Словно другими глазами посмотрела. Кое-как протянув еще год, я от него ушла.

Наверно, было бы преувеличением сказать, что не было дня, когда я не жалела бы о своем предательстве. Нет, я старалась не вспоминать о Славе. Не думать. Жить дальше. Но боль и вина не собирались уходить. Они прятались глубоко и вылезали в самый неожиданный момент.

Жизнь проходила мимо. Я получила диплом с отличием, окончила аспирантуру, защитила диссертацию. В тридцать два стала доцентом кафедры скандинавской филологии. Работа, работа, работа… Родители умерли в один год – я была у них поздним ребенком. Мужчины? С кем-то знакомилась, ходила на свидания, но ничего не складывалось.

Олега прибило к моему берегу интернетом. Я выложила на один портал статью о хюльдрах – персонажах норвежского фольклора. Олег, по образованию экономист, управляющий банковским филиалом, увлекался Скандинавией. Написал комментарий к статье, задал вопросы. Завязалась переписка. Потом мы встретились – так и потянулось. Через год он в первый раз сделал предложение. Замуж мне не хотелось. Ни за него, ни вообще. Я ответила, что должна подумать. И продолжала думать до сих пор, хотя предложение периодически освежалось. Видимо, чтобы я о нем не забыла.

 Светка была права, когда удивлялась: какого рожна мне еще надо. Олегу исполнилось сорок два, но он был достаточно привлекательным мужчиной. Спортивный, подтянутый. Бездетный вдовец, достаточно обеспеченный. Квартира, пусть и небольшая, дача, машина. Спокойный, нежадный, с чувством юмора. В постели без комплексов, хозяйственный, готовить умеет. Мечта, а не мужик. Вот только не для меня. Давно надо было отпустить, после первого же предложения. А я цеплялась за него, чтобы не чувствовать себя совсем уж одинокой и никому не нужной. Одной рукой отталкивала, другой держала. Достаточно эгоистично, что тут скажешь.

Иногда приходили в голову горькие мысли, что как была я дрянью в восемнадцать лет, так в тридцать шесть ею и осталась. И тогда рука тянулась к телефону. Позвонить Олегу и… И каждый раз всплывало лукавое: не только меня устраивает такое положение вещей, но и его тоже. Иначе давно бросил бы меня сам. Нашел бы женщину, которая с удовольствием слушала бы его скучные банковские истории и ездила с ним на дачу сажать смородину. А если нет, то чего дергаться?

Самолет тряхнуло – раз, другой. Потом еще – сильнее. Загорелось табло с требованием пристегнуть ремни. От Питера до Хельсинки меньше часа лету, и мы были где-то на полпути. Турбулентность?

Стюардессы побежали по проходу, улыбаясь – но улыбки выглядели натянутыми. Видимо, это выходило за рамки штатных ситуаций. Самолет трясло все сильнее, он то проваливался в ямы, то снова поднимался. Внутри у меня все дрожало, низ живота замерз ледяной глыбой. Пальцы сами собой вцепились в подлокотники мертвой хваткой. В иллюминатор было видно, как ходит ходуном крыло – вверх-вниз.

Нет-нет-нет, не может быть. Сейчас все будет в порядке. Это просто болтанка. Самая обыкновенная. Мы, наверно, над морем. Воздушные потоки и все такое. Сейчас выровняется.

При очередном подъеме двигатели натужно взвыли – почти как при разбеге перед взлетом. И вдруг стало тихо. Нет, сначала просто тише, а потом полная тишина. Которую тут же разорвали визги и крики. Видимо, отказали двигатели – все сразу. Я и не думала, что такое возможно. По инерции самолет продолжал лететь вперед, но скорость падала, и он быстро снижался. А потом вдруг резко оборвался вертикально вниз.

Пилоты пустили в пике, чтобы набрать скорость и попытаться запустить двигатели. Или выровнять самолет и планировать. Наверно, этой мыслью я хотела себя успокоить, но не вышло. Крики переросли в вопли. Вывалились кислородные маски. Самолет еще раз сильно тряхнуло, и он перешел в горизонтальный полет, но двигатели по-прежнему молчали. Прошла минута или, может, больше. Земля внизу снова рванулась навстречу.

Ощущение было такое, что все замерло. И время, и все вокруг. Словно бегущей строкой промелькнуло: а вот вышла б я замуж за Олега, он бы хоть страховку получил. И еще: какую же все-таки никчемную жизнь я прожила. И последнее: ну хоть Грета пристроена.

Я зажмурилась и напряглась в ожидании удара, после которого все закончится…

Холодно. Безумно холодно!

В детстве я занималась фигурным катанием на открытом катке, и ноги постоянно мерзли. Холод сначала превращается в боль, а когда она достигает апогея, ее перестаешь чувствовать. Вообще ничего не чувствуешь – ни ноги, ни руки, ни щеки. И обратно все возвращается так же – через дикую боль.

Я открыла глаза – с трудом. Как будто и веки уже замерзли.

Солнце – ослепительно, невыносимо яркое. И такое же яркое небо – не голубое, а густо-синее. Ни единого облачка. Горы – каменные пики, покрытые снегом. Снег везде – вокруг, на черно-зеленых лапах елей и подо мной. Искрится, режет глаза.

Почему-то я подумала, что умерла и попала на Эльбрус, где должна встретиться со Славой. Но сразу же эту мысль отмела как глупую. Во-первых, если б я умерла, то вряд ли чувствовала бы такой холод. А во-вторых, с какой стати Слава должен ждать меня столько лет на том месте, где его настигла лавина?

Не стыковалось. Я должна была умереть. Погибнуть в авиакатастрофе. А даже если чудом и выжила – бывает же такое! – то где обломки самолета? И откуда вокруг горы, которых ну точно нет между Питером и Хельсинки?

Либо это последний всплеск активности умирающего мозга, который из последних сил цепляется за жизнь, либо…

Я с трудом села и как могла осмотрела себя.

Длинное узкое платье из чего-то напоминающего синий бархат. Такой же длинный плащ с капюшоном, подбитый мехом, вполне средневекового фасона. Под платьем толстые чулки и высокие, почти до колена, сапоги. Кажется, тоже на меху, хотя от мороза это не спасало. Из-под капюшона выбились длинные темные пряди. А я, между прочим, коротко стриженная блондинка! Пальцы на покрасневших руках – длинные, тонкие, с отполированными до блеска ногтями идеальной формы. Точно не мои! Да и комплекция явно чья-то чужая: я вовсе не такая высокая и стройная.

В порядке бреда. В последнее мгновение перед смертью меня, точнее, мое сознание, перекинуло в какое-то другое место или время. В чужое тело. Я читала пару-тройку подобных книг, но не особо понравилось. Конечно, предполагать такое всерьез…

Хорошо, но если нет, что тогда? Где я и почему выгляжу как… неизвестно кто?

Потому что это не я. Вопрос о месте оставим открытым.

Похоже было на то, что я оказалась на тропе, ведущей через перевал. И, судя по глубокому снегу, никто не проезжал и не проходил здесь довольно давно. Но что же меня… то есть эту женщину загнало в такое место? На снегу была только одна цепочка следов, смазанных, как будто она едва брела, с трудом волоча ноги. Пока не упала и не начала замерзать.

Прекрасно! Если это не галлюцинации, то меня выдернуло из тела, которое должно было неминуемо погибнуть в катастрофе, и перекинуло в тело, так же неминуемо погибающее от холода. Неплохая рокировочка. Там хоть было бы мгновенно. А здесь я еще только на стадии боли, так что придется помучиться, пока не станет тепло и хорошо. Или все-таки попытаться куда-то дойти? Вперед или назад? А может, эта женщина от кого-то убегала, пряталась, а я верну ее в руки преследователей?

Я все-таки попыталась встать. И даже сделала несколько шагов, но ноги не держали. Каждый шаг причинял такую адскую боль, как будто я была русалочкой, получившей вместо хвоста пару стройных ножек. Споткнувшись о камень, я упала в сугроб и осталась лежать. Только глаза закрыла, чтобы не резало солнцем. Потерпеть совсем немного… совсем немного…

Меня начало затягивать в дремоту, побежали под закрытыми веками обрывки то ли видений, то ли воспоминаний. Постепенно все тело стало неметь – подступало оцепенение смерти. И вдруг в звенящую тишину ворвался резкий скрип снега, похожий на визг металла по стеклу. Кто-то шел по тропе – быстро, уверенно.

- Сола Юниа!

Мягкий бархатный баритон – мне всегда нравились такие голоса. Захотелось открыть глаза и посмотреть на его обладателя.

Боже мой! Какой мужчина! Может, это ангел пришел за моей душой? Хотя в моем представлении ангелы были менее брутальны и вообще бесполы. Но от моего спасителя – или преследователя? – веяло такой силой и мужской энергией, что меня изнутри обдало жаром. Хотя и не смогло согреть.

И тут же я поняла, что дело не только в его привлекательности. Это была та особая память тела, которая навсегда связывает людей, страстно любивших друг друга. Сколько бы лет ни прошло, как бы ни сложились их жизни. Они могут друг друга возненавидеть, но разорвать эту связь невозможно.

Мне хотелось рассмотреть его, каждую черточку, но глаза закрылись сами собой. Стало трудно дышать. Воздух застревал в горле – твердый, ледяной, колючий. Сильные руки подхватили меня, подняли.

Жизнь, ты, конечно, подлая и ехидная сука, но спасибо тебе за этот прощальный подарок. Умереть на руках такого мужчины – за это я тебе все прощаю.

- Юниа! – услышала я шепот у самого уха. – Юнна!

И, уже проваливаясь в блаженную черноту, почувствовала его теплые губы на своих – замерзших и онемевших…

Меня грубо вырвали из блаженной темноты, похожей на теплое пуховое одеяло, и швырнули в море огня. Я не смогла сдержать крик. По глазам ударил свет – не такой ослепительный, как раньше, но не менее резкий. Все тело раздирало чудовищной болью, особенно ноги и руки. Лицо жгло так, как будто с него содрали кожу.

И все же я была жива! Я чувствовала боль – значит, мой спаситель, кто бы он ни был, друг или враг, успел вовремя.

Когда глаза привыкли к свету, я увидела, что лежу, совершенно голая, в наполненной водой ванне, похоже, каменной – из мрамора или чего-то вроде. С двух сторон меня поддерживали за плечи женщины в черных бесформенных балахонах с надетыми поверх коричневыми фартуками, кожаными или клеенчатыми. Волосы у обеих, пожилой и помоложе, были убраны под белые платки, завязанные так, чтобы полностью оставить открытой шею.

Чуть поодаль стоял мужчина в таком же черном балахоне, но без фартука. Седые волосы выбивались из-под серого мягкого колпака. Он сказал женщинам что-то сердитое и вышел.

- Сола Юниа, - обратилась ко мне пожилая.

Из всех ее последующих слов я, разумеется, не поняла ни одного. Покачала головой и прикоснулась ко лбу, не зная, как лучше показать, что не понимаю.

Женщины переглянулись, и молодая довольно бесцеремонно пальцами раскрыла мне рот. Убедилась, на месте ли язык, и сказала что-то, как мне показалось, с насмешкой. Вообще тон, в котором они обращались ко мне, трудно было назвать дружелюбным. Похоже, Юниа действительно от кого-то убегала, но это ей не удалось. Тот, кого я сочла спасителем, вернул ее врагам.

Они продолжали что-то говорить, и я снова качала головой. И одновременно пыталась уловить хоть какой-то смысл в их словах. Когда на первом курсе мы только начинали изучать норвежский и датский, преподаватели советовали нам смотреть фильмы в оригинале. Пытайтесь понять смысл незнакомых слов по интонациям, по контексту, говорили они. Но пока я не могла выловить ничего, кроме их враждебного отношения ко мне. Очевидно, они возились со мной исключительно по обязанности. Может быть, это был какой-то медицинский персонал.

Вода в ванне казалась мне кипятком, но мои мучительницы спокойно опускали в нее руки. Спустя какое-то время боль из острой, невыносимой превратилась в тупую, но все равно мучительную. Из глаз у меня текли слезы, и щеки от них жгло еще сильнее. И, тем не менее, я попыталась разглядеть под водой свое тело… тело женщины по имени Юниа, которое вдруг стало моим.

Ох, если бы у меня, Иры Сотниковой, раньше было такое! По некоторым признакам я поняла, что Юниа вряд ли намного моложе меня, но ее фигуре позавидовали бы и юные девушки. Высокая упругая грудь с маленькими розовыми сосками, плоский живот, тонкая талия, красивые бедра. А ноги! Длинные, стройные, с высоким подъемом и изящными пальцами. Вот только ниже колена – багрового цвета и с наливающимися пузырями. Так же выглядели и руки ниже локтей.

Впрочем, долго разглядывать себя мне не дали. Схватили за плечи и подняли. Как только я встала, боль в ногах вспыхнула с новой силой. Не обращая внимания на мои стоны, женщины заставили меня выбраться из ванны на мягкий коврик. Укутали в простыню и усадили на стоящий у стены табурет. Молодая опустилась рядом на колени и приподняла одну мою ногу. Тонкой иглой вскрыла пузыри и выжала содержимое. Пока она занималась второй ногой, пожилая густо намазала первую остро пахнущей белой мазью и забинтовала полотняной лентой. После ног то же самое проделали с руками. Высоко закололи волосы, намазали щеки, нос, подбородок и уши. А потом под руки вывели в коридор.

Несколько метров, которые пришлось пройти, показались адской пыткой. Я уже рыдала в голос, но санитарок – так я их для себя определила – это совершенно не трогало. Мы оказались в маленькой комнате с окном под потолком. В ней не было ничего, кроме кровати, стола и пары табуретов.

На столе стоял странный светильник, на который я с удивлением уставилась сквозь слезы. Это была запаянная стеклянная трубка, под ней на маленьком поддоне тлели угли. Видимо, под действием тепла воздух в трубке ярко светился.

Сняв простыню, санитарки ловко надели на меня широкую белую рубашку до пят и уложили в постель. Заставив выпить из кружки какой-то горькой бурой жидкости, молодая ушла. Пожилая уселась на табурет у двери и занялась вязанием на десятке коротких кривых спиц, которые так и мелькали у нее между пальцами.

А может, это мои тюремщицы, подумала я. Почему бы и нет? Поймали – и за решетку. Или в какую-нибудь тюремную больницу. Вряд ли это ее дом. Слишком убого.

Я вспомнила того, кто меня спас, и стало так горько.

Не было сомнений, что он и Юниа были близки. Давно или недавно – неважно. Недаром ее тело так откликнулось на его появление. И как он держал на руках, шептал ее имя. Как поцеловал – хотя… это могло мне и померещиться, когда я уже теряла сознание. Неважно, что Юниа натворила, но он нашел ее и вернул тем, от кого она пыталась скрыться. Это было… настоящее предательство.

Но хуже всего было то, что я никак не могла выкинуть его из головы. И дело не в том… не только в том, что он спас меня. И не в давних чувствах к нему Юнии. Это было впечатление уже моего сознания. Хотя такие мужчины мне никогда раньше не нравились, я предпочитала совсем другой тип.

Я пыталась вспомнить его лицо, но ничего не получалось. Только отдельные черты, которые никак не складывались в единое целое. Карие глаза под густыми бровями. Прямой нос. Четко очерченный рот. Темные волосы и короткая борода.

Нет, лучше о нем не думать. Вообще ни о чем не думать.

Меня начало знобить, все сильнее и сильнее. Озноб сменился жаром, и я попыталась скинуть с себя одеяло, казавшееся тяжелым и раскаленным. Санитарка-тюремщица отложила вязание, подошла ко мне, дотронулась до лба ледяной рукой. Что-то пробормотала, вышла и вскоре вернулась с тем самым мужчиной в сером колпаке. Судя по всему, это был лекарь.

Приложив два пальца к моей шее, он посчитал пульс. Затем достал из кармана деревянную трубочку-воронку, ослабил шнуровку на рубашке, послушал дыхание. Сказал коротко и отрывисто несколько слов. Санитарка вышла и вскоре вернулась с тазиком. Задрав рубашку до ушей, она ловко обтерла меня тряпкой, смоченной в жидкости с едким запахом. И это было последнее, что я запомнила отчетливо.

Дни и ночи, свернувшиеся, как прокисшее молоко. Сменяющие друг друга жар и озноб. Ледяной пот и раздирающий грудь кашель. Черное беспамятство и навязчивые кошмары. Иногда я словно выныривала из темного омута и жадно пила воду из кружки, а потом меня снова затягивало обратно. Однажды я целую ночь болтала попеременно на шести языках со своими сорока восемью троллями и даже пела им на простонародном нюнорске песню о старухе Гури Свиное Рыло и замке Сориа-Мориа. А потом мне стало так плохо, что я подумала: умирать третий раз подряд – это как-то потихоньку входит в привычку. И даже уже не страшно.

На этой мысли внутри меня лопнуло что-то, и я провалилась в сон – настоящий, глубокий и спокойный. И после этого потихоньку пошла на поправку. Но очень и очень медленно.

Слабость была такая, что от любого движения начинала кружиться голова. Санитарки, сменяя друг друга, находились при мне круглые сутки. Поили чем-то похожим на горячий бульон, кормили жидкой кашей, обтирали с головы до ног мокрыми тряпками. Повязки с меня сняли, руки и ноги страшно чесались, кожа с них облезала лохмотьями. Хуже всего обстояло с естественными надобностями, потому что я даже сказать не могла, чего хочу. Но приноровилась мычать и указывать на стоящую в углу железную посудину, которую подпихивали под меня.

Приходили какие-то люди, пытались со мной разговаривать, но я только качала головой. Однажды привели девушку, совсем молоденькую, лет семнадцати – восемнадцати, очень красивую. У нее были густые темно-рыжие волосы, зеленые глаза и молочно-белая кожа. Даже бесформенное платье из грубой серой ткани и неуклюжие башмаки не могли ее испортить.

Все обращались ко мне одинаково: сола Юниа. И только эта девушка говорила по-другому: айна, без имени. Ее саму называли сола Эйра. Что-то странное я испытывала в ее присутствии и не могла понять, что же это: то ли телесное ощущение, то ли Юниа оставила мне отпечаток своего сознания.

Я подумала, не могла ли Эйра быть моей дочерью. То есть дочерью Юнии, конечно. Может, даже ее и моего спасителя. Это обращение, «айна» - вдруг это «мама»? Но тогда Юниа должна была родить ее, когда сама была совсем юной, не старше, чем Эйра сейчас. А ведь и у меня мог быть сын или дочь примерно такого же возраста…

Эйра говорила со мной грубо, со злостью, словно упрекала в чем-то, на ее глазах блестели слезы. Но я могла лишь все так же качать головой, пытаясь объяснить, что ничего не понимаю. Пока она не ушла, даже не обернувшись.

Видимо, меня подозревали в притворстве и пытались подловить. Говорили при мне о чем-то и внимательно следили за выражением лица. Разумеется, безрезультатно. Я не знала, поверил ли кто-то, что я потеряла память и разучилась говорить, когда замерзала в горах, но меня оставили в покое.

Любопытно, что язык не казался мне совсем незнакомым, ощущение было такое, что просто его забыла. Я старательно вслушивалась, пытаясь уловить закономерности, но это был всего лишь скелет: построение фраз, вопросы, отрицание. О смысле можно было только догадываться.

Постепенно накопился небольшой запас слов, которые я понимала. Удалось разобраться и с обращениями. «Сола» - так называли женщин любого возраста и семейного положения, но лишь с высоким социальным статусом, к остальным обращались по имени. Для мужчин это звучало как «соль». К некоторым обращались по профессиональному признаку. Например, лекаря звали «вир Айгус».

Среди моих надзирательниц была молодая девушка по имени Герта, которая, как мне показалось, относилась ко мне с большим сочувствием, чем остальные. И я начала учиться говорить с ее помощью. Показывала на предметы с вопросительным «ммм?», а Герта называла их. Запоминала я легко – как будто не вкладывала в память, а наоборот – вытаскивала из нее. Да так, скорее всего, и было. Под моим сознанием пряталось что-то глубинное от Юнии. То, что ребенок усваивает еще в детстве.

Однажды, когда я уже могла сидеть в кровати и даже ненадолго вставать, во время нашего очередного урока дверь внезапно распахнулась. Я замерла с открытым ртом, а Герта испуганно вскочила с табурета.

- Тарис Айгер, - пробормотала она, низко кланяясь.

В дверях стоял мой спаситель, и взгляд его не обещал ничего хорошего. Совсем не такой взгляд, как в тот момент, когда он держал меня на руках. Лицо его было жестким и холодным. И все равно внутри томительно задрожало.

«Юнна», - вспомнила я сказанное шепотом перед тем, как его губы прикоснулись к моим. Теперь я почему-то не сомневалась, что это было наяву, а не почудилось. Просто сокращенное имя? Или особое – для них двоих? То, которым он называл Юнию, когда они…

Так, стоп. Не стоит об этом.

Тарис Айгер… Я знала уже довольно много слов и понимала самые простые фразы, но слово «тарис» было мне не знакомо. Какой-то особый титул, статус? Судя по тому, как низко поклонилась Герта, немалый. Имя Айгер ему очень шло – в нем чувствовалась такая же сила, как и в его облике.

Он сделал повелительный жест, и Герта мгновенно исчезла за дверью. Пододвинув табурет к кровати, Айгер сел рядом, посмотрел на меня – как будто дыру прожег. Сказал несколько фраз, таким язвительным тоном, что я, наверно, должна была провалиться сквозь все, что находилось подо мной, до самого центра земли. Если бы только понимала больше, чем несколько разрозненных слов, выхваченных из потока. Никакого смысла уловить в них я не смогла.

Покачав головой, я привычным жестом поднесла руку ко лбу и ответила, надеясь, что употребила верное слово:

- Не понимаю.

Айгер продолжал говорить, все с той же злостью. Видимо, это означало: ты можешь обманывать кого угодно, но только не меня. Я знаю, что ты притворяешься.

В конце концов я перестала пытаться что-то понять. Просто слушала его голос. Даже так – раздраженно, сердито – он звучал музыкой. Теперь, когда перед глазами уже ничего не расплывалось, образ сложился полностью. Я смотрела на него и молила взглядом: поверь мне, я правда не понимаю. Что бы я ни сделала… что бы ни натворила Юниа, мне об этом ничего не известно.

Встав, Айгер в сердцах толкнул ногой табурет и отошел к той стене, где под потолком было прорублено маленькое окошко. Свет падал на его лицо, отчетливо выделяя каждую черту. В горах на нем был просторный плащ, но сейчас одежда выгодно подавала фигуру, высокую и стройную. Что-то вроде кожаного колета, коричневого со сложным узором, узкие бежевые штаны и черные сапоги до колена - все это подчеркивало широкие плечи, тонкую талию, узкие бедра и крепкие мускулистые икры. Если бы это был мужчина моего мира, я бы сказала, что мы примерно ровесники. Но как все обстояло с возрастом здесь?

Он напряженно размышлял о чем-то, потом, бросив на меня еще один жесткий взгляд, подошел к двери. Я слышала, как он разговаривал с Гертой, и та что-то объясняла, словно оправдывалась. Потом она вошла и снова села рядом со мной – взволнованная, растерянная.

- Айгер – кто это? – спросила я.

Перебрали все предметы в комнате, все части тела, некоторые действия – в общем, все, на что я могла указать пальцем, мы с Гертой перешли к более сложным понятиям. Я научилась спрашивать: «кто это?», «что это?» и «что такое?». Поскольку Герта не могла объяснить мне так, чтобы я поняла, мы стали использовать рисунки. Она принесла что-то вроде отполированной белой пластины из непонятного материала, на которой можно было писать и рисовать прикрепленным на шнурке черным грифелем. Потом все это легко стиралось влажной тряпкой. У Герты был настоящий талант: всего парой-тройкой штрихов она рисовала картинку к каждому незнакомому мне слову или понятию.

- Айгер – тарис, - глаза у нее расширились так, что она стала похожа на сову.

- Что такое тарис?

Несколько черных штрихов на доске: человечек в кресле, на голове корона.

Мамочки… Король! Ну, или что-то в этом роде, не принципиально. Кто же тогда я… кем же была Юниа, если на ее поиски в горы отправился сам король? Королева?! Ничего другого мне в голову не приходило. Платье, в котором я себя обнаружила, было более чем богатым, на пальцах – несколько колец с крупными камнями и одно, на среднем пальце левой руки, без камня, с волнистым узором.

- Кто я?

Герта удивилась еще больше.

- Сола Юниа Леандра, - ответила она с недоумением, но я настойчиво повторила:

- Кто я?

На доске появилось изображение мужчины и женщины, которые держались за руки.

- Сола Юниа, - Герта указала на женщину и передвинула палец к мужчине: - Соль Индрис Леандро.

После этого она добавила еще два незнакомых мне слова, которые, судя по всему, обозначали мужа и жену.

Так, ясно. Юниа вовсе не королева, а жена какого-то Индриса. Тогда, выходит, любовница короля? Или, может, бывшая любовница? Час от часу не легче. Пока я не выучу язык хотя бы по минимуму, так и буду блуждать в потемках.

- Сола Эйра – кто это? – продолжала я допрос.

Лицо Герты отразило целую гамму непонятных эмоций. Покачав головой, она вздохнула и пририсовала Юнии на картинке большой живот, а в нем крошечного человечка.

- Айна, - указала она на Юнию.

Так, значит, я не ошиблась. Эйра – моя дочь. То есть Юнии. Хотя хватит уже постоянно поправлять себя.

Ира, давай уже определимся. Трудно сказать, каким ветром тебя занесло в это тело. Возможно, это какие-то сложные физические процессы, что мы вообще об этом знаем? Сознание - или душа? - в последний момент жизни переместилось в тело другой умирающей женщины. В другом мире. Вот только Юниа наверняка погибла в разбившемся самолете, а ты чудом выжила. Возможно, Айгер внес непредусмотренные коррективы в планы смерти. И теперь ты – как новый жилец в доме, откуда выехали прежние хозяева. Все там связано с ними, а ты просто пользуешься их вещами.

Так что Юниа Леандра теперь ты. И все, что было у нее, теперь твое. Как бы по наследству. Получается, тебе жить за двоих. В чужом мире. По крупицам восстанавливать жизнь женщины, тело которой тебе досталось. Очень даже роскошное тело, кстати.

Ладно, продолжим.

Я ткнула в рисунок пальцем, и Герта назвала слова, обозначающие дочь и отца. А потом нарисовала рядом с троном короля еще один и на нем женщину с короной на голове.

- Тариса, - указала она на королеву. – Сола Эйра.

Что?! Моя дочь – королева?! А я – теща короля?!

О господи…

А Герта продолжала рисовать. Эйре, сидящей на троне, одним штрихом добавила такой же огромный живот с младенцем.

- Рис Барт, - показала она на него.

Судя по форме имени, это был мальчик. Принц Барт. А я мало того что королевская теща, так еще и бабушка наследника престола. Ну просто зашибись! Хоть бы выяснить, сколько мне лет. Я пока не была знакома ни с цифрами, ни с системой исчисления времени. И не представляла, как к этому подступиться.

Впрочем, совсем не о том стоило беспокоиться. Даже если мне лет двести.

Эйра сердилась на меня и в чем-то упрекала. В любовной связи с ее мужем? А за что тогда на меня злился Айгер? Почему, в конце концов, я убежала в горы – одна, зимой, на верную смерть? И почему Эйра одета как нищенка, в какой-то убогий серый балахон?

От такого вала информации начала раскалываться голова, но я решила выяснить еще один момент. Если у меня есть муж, почему он не пришел ко мне? Среди мужчин, которые пытались со мной разговаривать, не было никого, кто поведением хоть как-то напоминал бы супруга. Или он не желает меня знать, поскольку я его опозорила?

- Герта, - я указала на рисунок, изображавший Индриса Леандро, - кто Индрис?

Она задумалась, потом быстро нарисовала мужчину, сидящего на маленьком стульчике рядом с королем. И еще что-то напоминающее могилу: холмик и плоский камень. Видимо, я вдова. А муж был – кем? Может, братом короля?

- Рис? – я снова указала на него.

- Нет, - возразила Герта и пририсовала ему в руки что-то вроде ключа. Видимо, он занимал какой-то важный государственный пост.

- Буду спать, - сказала я и отвернулась к стене, натянув одеяло до носа.

Влажный шорох – Герта вытерла доску и отставила ее в угол, а потом села на табурет и занялась вязанием: тихо зазвенели спицы. Вообще все мои надзирательницы, если не надо было ухаживать за мной, или вязали, или вышивали. А я и хотела бы уснуть, но не получалось.

Ну что ж, попробуем собрать все вместе.

Я - сола Юниа Леандра, богатая и знатная вдова. Мой покойный муж был приближенным короля Айгера, а дочь – королева. Кроме того я любовница своего зятя. Или была ею когда-то раньше. Может, еще до того, как он стал моим зятем. Кроме этого произошло что-то такое, заставившее меня скрываться, с риском погибнуть в горах. Возможно, я пыталась избежать наказания. Или мести? Но мне не повезло, и теперь я в руках своих преследователей, которые терпеливо ждут, когда я поправлюсь.

Вот только для чего? Что ждет меня?

Я чувствовала себя слепой бродяжкой, которая идет, выставив перед собой руки и ощупывая все, на что наткнется. Пытаясь определить, что там, в темноте. А между тем, под ногами вполне могла оказаться пропасть.

Утром я проснулась от резкой боли в животе и мерзкого ощущения внезапного потопа ниже ватерлинии. Откинула одеяло – здрасьте вам через окно. Интересно, а сколько я вообще здесь провалялась? Было это уже или нет? Если и было, то я, наверно, по полной бессознанке не почувствовала.

Герта теперь проводила со мной все дни, но уходила на ночь. Ее рабочий день еще не начался, и на табурете у двери дремала одна из ночных надзирательниц - толстая Лайолла. Я позвала ее и, поскольку не знала, как называются временные дамские трудности, молча продемонстрировала простыню. Без тени эмоций, совершенно равнодушно, она помогла мне управиться с гигиеническими процедурами и удалилась.

Вбежала Герта – легкая, стройная. Из-под платка выбивались светлые вьющиеся пряди, и даже черный бесформенный балахон не мог ее изуродовать. Я бы дала ей лет семнадцать, не больше. Сказать, что она относилась ко мне дружелюбно, было бы преувеличением, но, во всяком случае, не демонстрировала холодной враждебности, как остальные.

Морщась от боли, которая становилась все сильнее, я показала пальцем на стоящую в углу доску, и Герта охотно ее принесла. На мгновенье я задумалась, как задать вопрос.

- Кровь, - я показала на свой живот под одеялом. – Что это?

Герта ответила, я повторила, запоминая, а дальше получился урок на тему интимной сферы. Причем начали мы с вещей вполне приличных и физиологических, а потом перешли к такому… То, что Герта рисовала на доске, тянуло хоть и на карикатурное, но все же порно. При этом мы с ней хихикали, как две школьницы, изучающие журнал для взрослых. Сначала я узнала приличные названия всех органов и действий, связанных с сексом. Потом грубые. А потом и такие, о которых Герта сказала: «Так говорить нельзя». Сопроводив свои слова шкодной улыбкой.

Удивляться тут было нечему. Там, где есть секс - а он есть везде, - самые непристойные ругательства всегда связаны именно с ним. До сих пор я знала их на шести языках, теперь добавились и на седьмом. Богатая палитра, если надо кого-то обложить, без сомнения. Ну а что касается способов секса, они оказались теми же, что и в нашем мире. Тут, наверно, трудно было придумать что-то необычное. Необычным, скорее, было то, что все это в деталях знала такая юная девушка, и она нисколько не смущалась говорить о подобных вещах.

Эта тема, хоть и навеяла не слишком приличные мысли, все же немного отвлекла от боли, которая становилась все сильнее. Однако к вечеру она стала просто нестерпимой. Будучи Ириной, я никогда ничего похожего не испытывала. Неужели Юниа постоянно так мучилась? В довершение разболелась голова. Может, этому способствовала и погода – за окном весь день шел проливной дождь. Похоже, я пролежала в горячке так долго, что уже началась весна.

Герта собиралась уходить, когда я, почти со слезами, пожаловалась:

- Очень болит. Живот, голова.

Она кивнула, вышла и вскоре вернулась с лекарем Айгусом. Без лишних слов он протянул мне кружку с горячим зеленоватым отваром. Ощущение было такое, как будто хлебнула очень крепкого спиртного. Сначала бросило в жар, потом сильно закружилась голова – но болеть перестала почти сразу. Живот еще посопротивлялся, однако вскоре боль улеглась и там. Но этим действие зеленого снадобья не ограничилось.

Когда-то я ездила на научную конференцию в Амстердам и поддалась на уговоры коллег заглянуть в заведение с узнаваемым разлапистым листиком на двери. Поскольку я не курила, меня усадили в мягкое кресло и вручили… кекс. Обычный на вид маффин с немного приторным запахом. Я его съела, и какое-то время ничего не происходило. Потом вселенная начала стремительно расширяться. Она стала необыкновенно яркой, красочной, наполненной волнующими запахами и не менее волнующими видениями, похожими на смесь воспоминаний и самых бесстыдных эротических фантазий. В общем, Алиса в стране Трындец.

То же самое происходило со мной и сейчас. Стены крохотной каморки стремительно разъезжались, она увеличивалась, увеличивалась – до размеров бесконечности. Трубка светильника на столе переливалась всеми цветами радуги. Пахло речной водой, мокрой молодой травой и цветами, влажной землей. Откуда-то доносилось журчание ручья, шелест листьев, пение птиц.

Внезапно - я лежу на каком-то куске черной ткани, брошенном на землю, может быть, на плаще. Рядом – мужчина. Мы, полностью обнаженные, сжимаем друг друга в объятьях. Я с ним – и одновременно словно смотрю со стороны. Он поворачивает голову, и я узнаю Айгера. Только он совсем молодой, почти мальчишка. Без бороды, длинные темные волосы падают на лоб. Но глаза – те же, словно прожигают насквозь. Его лицо надо мной, губы – на моих губах. «Я люблю тебя, Юнна!»

Я вздрогнула и очнулась.

Все та же темная крохотная каморка с окошком под потолком. Жесткая неудобная кровать. Белая трубка светильника на столе. Арита, еще одна моя ночная сторожиха, прилежно вязала, сидя на табурете у двери.

Что это было – видение или воспоминание Юнии?

Я почти не сомневалась: она оставила мне что-то от себя. Ведь не зря же слова чужого языка так легко укладывались у меня в голове, да еще без возможности прямого перевода. В нашем мире я знала пять иностранных языков: датский и немецкий свободно, норвежский и английский похуже, шведский совсем немного. Но ни один не давался мне так легко и быстро, хотя в моем распоряжении были учебники, словари, фильмы. Какой-то отпечаток ее сознания прятался в глубине – под моим. Вероятно, не только язык, но и воспоминания, чувства. Если б можно было как-то извлечь их!

Я закрыла глаза, пытаясь снова погрузиться в свое видение… Было ли это между ними наяву, когда-то очень давно? Все внутри дрожало, сладко, мучительно, сердце колотилось, как пойманная и зажатая в кулаке птица. Тело словно подтверждало: да, было, было, это не фантазия, не морок. Но если так, что же выпустило этот флэшбэк из темных глубин? Только ли мерзкое зеленое пойло? А может, свою роль сыграл скачок женских гормонов вкупе с непристойными картинками и словечками?

И тут меня обдало холодом – как будто снова оказалась в сугробах горного перевала.

Когда ко мне привели Эйру, среди многих мыслей, не задержавшихся в голове, была и та, что она, возможно, дочь Юнии и Айгера, о котором я тогда ничего не знала. Ни то, что он король. Ни то, что Эйра на самом деле его жена, королева. А еще я подумала, что Юниа должна была родить ее, будучи совсем молодой.

- Арита, - позвала я, - сколько… я? – слова и грамматические конструкции от волнения никак не желали складываться. – Сколько у меня лет?

Она наморщила лоб, пытаясь понять, что мне надо. Потом сообразила и ответила, но я знала числа только до десяти.

- Не понимаю!

Арита отложила вязание на стол и показала мне три раза по десять пальцев, потом пять и еще один. И снова назвала число – тридцать шесть.

Столько же было и Ирине. Странное совпадение. Или не совпадение вовсе?

- Сола Эйра – сколько?

Десять, пять и три – восемнадцать.

- Тарис Айгер?

На этот раз она не стали ничего показывать, только повторила: тридцать шесть.

- Спасибо!

Я почувствовала, как на спине проступил холодный пот. Если мне и Айгеру по тридцать шесть, а Эйре восемнадцать, значит, я родила ее тоже в восемнадцать. И если то, что мне привиделось, правда…

Нет, этого не может быть! Юниа не позволила бы дочери выйти замуж за ее отца. Да и Айгер не женился бы на девушке, если б у него были подозрения, что это его дочь. Но что, если я пытаюсь смотреть на все с точки зрения нашего мира, а здесь инцест не воспринимается как нечто отвратительное?

Нет, этого не может быть.

Все могло быть совсем иначе. Ведь я – Ирина - отказалась от того, кого любила, ради выгодного замужества. Если б не авария, родила бы ребенка, которому сейчас было бы семнадцать лет, почти восемнадцать. И Слава к этому ребенку не имел бы никакого отношения. Может, то же самое произошло и с Юнией? Но ведь Айгер был принцем, если потом стал королем. Разве какой-то там Индрис Леандро, пусть даже богатый, знатный и высокопоставленный, - более выгодная партия, чем будущий король?

Впрочем, есть и другой вариант, еще проще. Например, папа король решил: эта девица не пара наследнику престола. И Юнию срочно выпихнули замуж, пока не приключилось невзначай осложнения династии. Все эти бастарды – такая морока и попоболь, так и норовят потом предъявить права на трон, лучше как-нибудь без них обойтись.

Я опять пыталась сделать выводы, ничего толком не зная. Сначала решила, что Юниа была любовницей своего зятя, теперь – что у них в прошлом случилась некая романтическая история. Нет, история-то наверняка была, но вот что произошло потом – можно только догадываться. И пока я не выучу язык настолько, чтобы задавать вопросы и понимать ответы, мои догадки не будут стоить ни гроша.

Но сколько времени осталось на это?

Меня так увлекли все эти личные страсти-мордасти, что я забыла о главном.

Юниа пыталась бежать – может, из страны, может, просто рассчитывала где-то спрятаться. Но ей не удалось. И теперь я – эта мысль мне тоже приходила в голову – в тюрьме. Судя по общему враждебному отношению, совершила Юниа что-то ужасное. Возможно, какое-то тяжкое преступление. И теперь все ждут, когда же она наконец поправится и к ней вернется память.

Зачем? Все просто.

Чтобы смогла выслушать и понять приговор суда…

Ночь. Темнота. Страх. Громкие голоса за стеной. Прячусь под одеяло, но все равно слышу. Мамин крик: «Я не позволю! Юниа еще слишком мала. Это ее убьет». Отец, хрипло, задыхаясь: «Ее жизнь для тебя важнее, чем моя?» «Да, - отвечает она. – Это мой ребенок!»

Я иду по узкому проходу, в руках горящая свеча. Голубое покрывало на голове, спадает до пола. Сквозь него почти не видно, иду медленно, опасаясь наступить на край. Громкий женский шепот: «Грязная тварь! И не стыдится выходить замуж в голубом!»

Боль, раздирающая тело. Первый крик новорожденного. Повитуха держит младенца на руках. «Это девочка, сола Юниа. Соль Индрис будет счастлив». «Еще бы он не был счастлив, - со злостью отвечаю я, пытаясь отдышаться. – Кому в Иларе нужны сыновья? Если только королю».

Огромный роскошный зал, окно от пола до потолка. Айгер стоит спиной ко мне и смотрит на заснеженные вершины гор. Уже не тот юноша, с которым я занималась любовью у ручья, - зрелый мужчина. Широкие плечи, королевская осанка. Волосы коротко подстрижены. «Слишком поздно, Юнна… слишком поздно». «Ты об этом пожалеешь!» - голос дрожит от подступивших слез. «Наверно… но это уже неважно».

«Я не хочу! Я люблю Кортиса» - Эйра рыдает, рыжие волосы разметались по подушке. «Тебя никто не спрашивает, дрянь!» Я рывком поднимаю ее, пощечина обжигает ее щеку – и мою ладонь. «Ты выйдешь за Айгера и родишь сына, который станет королем. Вместо него. Поняла?»

Ночь. Темнота. Страх. Вожделение – черное, как угли в очаге. Как вино, которое мы пьем из одного бокала. Как цветы с тяжелым маслянистым запахом, лепестки которых разбросаны по постели. «Юниа…» - голос обжигающий и леденящий. Глаза – так близко от моих, один голубой, другой карий. Напряженная горячая плоть, заполняющая меня до краев. Экстаз и наслаждение – как пламя, такое же черное, как и все вокруг…

Я вздрогнула и проснулась. Сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из клетки ребер. В комнате было темно, угли под светильником остыли, и он едва мерцал. Арита спала, уронив голову на грудь. Ливень все так же шумел за окном – загадочно, как и любой весенний дождь, смывающий снег и обновляющий мир.

Может быть, душа Юнии, не найдя приюта в другом мире, как-то вернулась в этот и пришла напомнить о себе? Может, она хочет получить обратно свое тело?

Что за бред?! Просто дурманящее зелье вира Айгуса приоткрыло дверцу между моим сознанием и темными глубинами, в которых прятались воспоминания Юнии. Как будто резервная копия самых важных событий, оставшаяся в ее теле. Во сне – если, конечно, это был сон – я свободно говорила на языке мира, в который попала, и понимала его. И это было совсем другое знание – не то, которое я получала день за днем от Герты.

Я – Ирина – учила немецкий язык еще с детского сада, потом в школе и в университете и знала его лучше всего. Когда надо – легко переходила на него и думала только на нем, словно выключая в голове знание русского. Почти точно так же обстояло и с датским. Английский в школе был вторым, и знала я его хуже, как и оба варианта норвежского – букмол и нюношк. И когда запиналась, вспоминая нужное слово, переводила его в уме с русского. Ну а шведский, который учила самостоятельно, был исключительно для чтения, все его слова жили у меня в голове в сцепке с русскими.

Так вот язык этого мира до сих пор укладывался в мою память по шведскому варианту. Я не думала на нем, а только переводила в уме. Но во сне все было иначе – он был для меня родным, и я владела им свободно.

Впрочем, язык сейчас занимал меня меньше всего. То, что ворвалось в сон из глубин памяти, с одной стороны, принесло новые загадки и вопросы. А с другой, позволило сделать предположения, которые по-настоящему пугали. Я прокручивала в памяти каждый эпизод, пытаясь выжать из них по максимуму.

Первый был вообще не понятен. Кроме того, что мать Юнии спасла ее от смерти. Что хотел сделать с ней отец? Почему он должен был умереть? Эти вопросы я отложила в сторону, поскольку гадать не имело смысла.

Потом Юниа выходила замуж. Возможно, это была церковь или что-то вроде того. Я не могла отчетливо вспомнить чувства, которые она испытывала, но это точно была не радость. Голубое покрывало – видимо, символ девственности, чистоты, если учитывать слова, брошенные в спину: «грязная тварь». Наверняка ее связь с Айгером ни для кого не была секретом. Или имелось в виду что-то другое? Беременность?

И тут я опять возвращалась к вопросу, кто все-таки отец Эйры: Айгер или Индрис. Как ни отвратительны мне были мысли об инцесте, их все же не стоило полностью сбрасывать со счетов. Хотя и других вариантов хватало. Женщина действительно могла иметь в виду лишь то, что Юниа посмела выйти замуж в покрывале девственницы. Но даже если говорила о беременности, и тут не все было однозначно. Например, Юниа могла потерять ребенка, избавиться от него, родить мертвого, а уже потом забеременеть от мужа.

Дальше… роды. Странная фраза: «Кому в Иларе нужны сыновья?» Илара – что это? Город? Скорее, страна, королевство. Но это как раз легко выяснить, надо только спросить у Герты. А вот почему мужчины радуются рождению дочерей, а не сыновей? Чаще бывает наоборот. Дочери – наследницы? Но тогда правили бы не короли, а королевы. А королям как раз сыновья нужны, по словам Юнии. Нет, тут что-то другое. Еще одна загадка.

А вот следующее уже горячо. Возможно, Айгер стал королем и Юниа решила напомнить ему об их прежних чувствах. «Слишком поздно, Юнна…» Интересно, Юниа уже была вдовой или согласилась бы на роль любовницы? Но, похоже, Айгер не нуждался в ней ни в каком качестве. Для него все осталось в прошлом? Вряд ли – об этом говорила его напряженная поза, голос, интонации. Да и тот поцелуй в горах… Не мог простить ей предательства? Пожалуй. Ведь если бы Юнию выдали замуж насильно, разве она была бы виновата?

А ее фраза «ты об этом пожалеешь» - что это, угроза? Учитывая последующее, скорее всего, да. Но как могла Юниа заставить свою дочь, совсем девочку, да еще влюбленную в кого-то другого, выйти замуж за мужчину вдвое старше? Пусть даже за короля. Неужели жажда мести настолько ее ослепила? И почему Айгер женился на Эйре – что его заставило? Вопросы, вопросы…

И вдруг меня словно ударило под дых. Я села и закрыла лицо руками, потому что поняла, какое преступление совершила Юниа.

Месть отвергнутой женщины? Может быть. Но не только.

Похоже, она всегда была такой – расчетливой, корыстной. Принц? Слишком молод, когда еще станет королем, а хорошо жить хочется сейчас. Лучше синица в руках – богатый и знатный Индрис Леандро. А когда Айгер королем все-таки стал, Юниа решила наверстать упущенное. Не вышло? Ну что ж, можно пойти и другим путем. Сделать королевой свою дочь. А потом – организовать заговор и свергнуть короля с трона. В пользу малолетнего принца. Кто будет править страной, пока тот не повзрослеет? Правильно, королева-мать Эйра. С помощью своей матери Юнии. Конечно, определенный риск в этом был. Вдруг Эйра рожала бы одних принцесс или вообще оказалась бесплодной? Но кто не рискует, тот что? Правильно, не пьет шампанское - не поднимается высоко.

Вот только, как говорится, что-то пошло не так. Заговор провалился. Юниа пыталась бежать, но неудачно. Теперь мне было понятно, почему Эйру привели в таком странном сером платье – плохо сидящем, из грубой ткани. Да потому что она тоже в тюрьме. И я не сомневалась, что меня оденут в такое же. Когда поправлюсь настолько, чтобы встать с постели. И какое наказание нас обеих ждет, тоже не сомневалась.

Похоже, смерть забавлялась со мной, как кошка с мышью. Выхватила мое сознание из тела за мгновение до крушения самолета и забросила в другое, замерзающие в снегах. Не дала умереть от болезни – чтобы отправить на эшафот. Хоть бы знать, как здесь казнят. Отрубают голову, вешают, сжигают на костре?

А ведь было еще кое-что.

Мужчина, с которым Юниа предавалась темной страсти на постели из черных лепестков. Мужчина с разноцветными глазами и голосом, от которого по спине бегут мурашки. Кто он и какую роль сыграл в том, что произошло?

В этой мозаике не хватало слишком многих кусочков. Но даже если б я собрала ее целиком – что это изменило бы?

В голову пришла мысль, похожая на разряд молнии.

Лучше было бы, если б все думали, что я безвозвратно потеряла память и рассудок. Возможно, это спасло бы мне жизнь. Сумасшедших обычно не казнят. Но теперь уже поздно.

«Слишком поздно, Юнна…»

Мне все-таки удалось задремать, и проснулась я от разговора Герты и Ариты. В первое мгновение, еще сквозь легкую дымку сна, мне показалось, что понимаю все, а не отдельные слова. Герта говорила, что дождь смыл весь снег, хотя местами еще осталось немного. Арита в ответ жаловалась на свои сапоги, пропускающие воду. Мол, надо бы отдать в починку, как только станет потеплее.

И тут же все снова исчезло. Они продолжали говорить вполголоса, но теперь я слышала только слова на чужом языке, из которых понимала хорошо если десятую часть. И все же ощущение было таким, как будто слова эти затянуты тонкой пленкой, скрывающей от меня смысл. Сдернуть ее – и я буду понимать все, не пытаясь напряженно уловить знакомые слова и перевести их. Как понимала только что, сквозь сон. И ночью.

Может, притвориться, что снова болит голова, и попросить еще зеленой отравы? Я не сомневалась, что ночные видения-воспоминания и понимание языка – его побочное действие. Наверняка это какой-то легкий наркотик, который не только обезболивает, но и расширяет сознание, снимая блоки. Не привыкнуть бы к нему. Хотя… если мне действительно грозит смертная казнь, не все ли равно?

- Герта, - спросила я, когда Арита ушла, - Илара – что это?

- Вы что-то вспоминаете, сола Юниа, - удивленно сказала она и взяла доску с грифелем.

Несколько крупных широких штрихов: пространство, ограниченное горами. Между ними Герта нарисовала что-то напоминающее леса, деревни, реку и два города. Все очень схематично, но понятно.

- Все – Илара. А это, - она указала на один двух городов, побольше, - Мергис.

Так я и думала. Илара – это страна, королевство. Мергис, видимо, столица. Так себе королевство, довольно захудалое. Два города всего. И горы повсюду. Как они вообще тут живут? Грибы-ягоды в лесу собирают? На кроликов охотятся?

- Мы в Мергисе?

- Да.

Мы с Гертой продолжали урок, пока мне не принесли обед, как обычно, довольно скудный: жидкую похлебку, по вкусу овощную, и кашу-размазню. А после обеда заявился лекарь. Очень кстати.

Он послушал мое дыхание через трубочку, посчитал пульс на шее, осмотрел кисти и ступни, которые уже почти перестали шелушиться, только иногда начинали страшно чесаться.

- Женское – болит? – спросил между делом.

- Да, - закивала я. – Очень болит. И голова.

На самом деле живот болеть перестал, да и голова вела себя вполне прилично. Но я все-таки решила рискнуть – вдруг удастся наплакать кружечку зелья? Хуже вряд ли будет. Если не пробьет на язык, может, что-то еще важное вспомню из подвалов Юнии. Подумав и пожевав губу, Айгус кивнул и сказал Герте пару фраз. Они вышли вместе, и вскоре Герта вернулась со знакомой кружкой.

Вдохнув поглубже, как будто собиралась выпить стакан водки, я залпом проглотила зеленую гадость. Стены комнаты знакомо начали разбегаться, жарко закружилась голова. Я ждала, что снова окажусь где-то, как вчера у ручья с Айгером, но ничего не происходило. Мое тело, легкое, как воздушный шарик, болталось посреди вселенной. Я пыталась усилием воли пробраться за черную стену, но ничего не получалось. Горы, Айгер - и ничего раньше. Ну, кроме того, что уже удалось вспомнить.

Только зря пила эту дрянь. Надеюсь, печень от нее не отвалится.

Стоп! Я подумала об этом не по-русски. И не на другом из пяти знакомых языков. Это был язык Илары! Неужели получилось?!

- Герта! – позвала я, и ее голос донесся откуда-то с дальней границы мироздания. – Герта, что я пила? Из чего это?

Видела я ее тоже как будто издалека – крохотную фигурку, едва различимую. Кажется, она схватилась за доску, но я остановила ее:

- Не надо. Просто расскажи мне.

- Вы понимаете, сола Юниа? – удивилась она. – И говорите? Вы вспомнили?

- Только язык. Больше ничего. Первое, что я помню, - горы. И я замерзаю. А потом оказалась здесь. И ничего раньше. Как я очутилась там?

- Трудно сказать. Границы Илары хорошо охраняются, но в горах есть несколько троп, по которым тайно можно уйти в Фианту. Возможно, вы пробирались туда, но заблудились. Тарис Айгер нашел вас случайно, он охотился там.

- Охотился зимой в горах?

- Снежного лиса добывают только зимой. В другое время шкура у него почти лысая. Но все-таки как вам удалось вспомнить? Сначала все были уверены, что вы притворяетесь. Но потом поняли, что вы действительно потеряли память. И совсем поверили, когда вы стали спрашивать меня о значении разных слов, о том, как что называется. Ведь вы могли и дальше делать вид, что утратили рассудок. И вас не стали бы судить.

- То есть если бы я не стала учить язык?..

- Да. Вас просто оставили бы навсегда здесь, в тюремной лечебнице. Но зато стало ясно, что вы и вправду ничего не помните. Подождите, сола Юниа, я поняла. Это мелис. Отвар горного мха. То, что вы пили. Он хорошо снимает боль, но… иногда действует очень странно. Мелис мог заставить вас вспомнить то, что вы забыли.

- Да, Герта. Я еще вчера поняла. Во сне я разговаривала на языке Илары свободно. И все понимала. Только не помню, что снилось.

Я решила ничего ей не говорить о своих воспоминаниях. Кто знает, что из них правда, а что навеяно наркотиком. Лучше узнать самое важное от других и сравнить с тем, что вспомнила и о чем догадалась.

- Значит, сейчас вы специально сказали, что болит живот?

- Да. Уже не болит. Но я подумала, что, может быть, вчерашнего не хватило. Может, надо еще. Так и вышло. Герта, расскажи мне все, что произошло. Почему я хотела бежать из Илары? Что вообще происходит?

Постепенно действие мелиса ослабевало, стены комнаты сдвигались, и мне уже не казалось, что я кричу ей сквозь космическое пространство. Герта приближалась – и вот уже снова сидела рядом с кроватью на табурете.

- У нас слишком мало времени, сола Юниа, - она покачала головой. – Вир Айгус решил, что вы уже достаточно поправились. Вечером вас переведут в тюремную камеру, и там я не буду с вами. Никого не будет. Только стража снаружи.

- Хорошо, Герта, значит, надо поторопиться. Рассказывай, пожалуйста.

- Ваш муж, сола Юниа, был главой Тайного совета при тарисе Мортене, а потом и при тарисе Айгере. У него и у вас были очень большие связи. И вы с солой Эйрой составили заговор, чтобы свергнуть тариса Айгера с трона. Чтобы сола Эйра правила, пока рис Барт не вырастет. Но вас выдали. Солу Эйру схватили сразу, а вас кто-то предупредил. Все думали, что вы скрываетесь или как-то смогли выехать за границу. Никому и в голову не пришло, что будете пробираться в Фианту через перевал, да еще одна. Это очень опасно, особенно зимой.

- Послушай, Герта, - я взяла ее за руку, и она ее не отдернула, как я опасалась. – Скажи мне вот что. Все вокруг настроены против меня враждебно, и я понимаю теперь, почему. Все, кроме тебя. Ты – на нашей стороне?

- Нет, сола Юниа, - она опустила голову. – Мой отец – начальник тюрьмы. И дед был начальником тюрьмы, и прадед. Мы с отцом приносили присягу тарису Айгеру и верны ему. Но мой отец говорил всегда, что любой может оказаться в этих стенах, даже самый знатный и богатый. Судьба коварна. Иногда в тюрьму попадают невиновные. Если человек виновен, он уже наказан тем, что лишен свободы. А может, лишится и жизни. Зачем доставлять ему еще больше мучений? Я не знаю, что заставило вас пойти против тариса Айгера. И не хочу знать. Довольно того, что ваши намерения не осуществились. Я не сочувствую вам, но и ненависти у меня тоже нет.

- Спасибо, Герта. Скажи, что ждет нас с солой Эйрой?

- Это решит суд. А его решение утвердит тарис Айгер. Но за измену обычно казнят. Всегда казнят, сола Юниа.

Одно дело думать об этом, предполагать, другое – узнать вот так, наверняка. Глаза заволокло слезами.

На что ты рассчитывала, идиотка, спросила я бывшую хозяйку своего тела. Неужели тебе в голову не приходило, что все может закончиться вот так?

Как будто она могла услышать и ответить. Интересно, что двигало ею в первую очередь – месть или расчет? Впрочем, какая теперь разница?

- И как казнят в Иларе? – мой голос против воли дрогнул.

- Простых людей вешают, знатным отрубают голову мечом.

Молодец, Юниа. То, что сама себя погубила, полбеды. А девочку-то зачем под монастырь подвела? Сначала заставила выйти замуж за нелюбимого, а потом вместе с собой потащила на смерть. А у нее, между прочим, ребенок совсем маленький. Мне она никто – и то жаль, а ты свою дочь подставила. Вот тебя мне точно не жаль ни капли. Ты за свое уже расплатилась, когда оказалась на борту падающего самолета. Но я-то почему должна за твои грехи отвечать?

А что, Ирочка, ты святая? У тебя ничего на совести не завалялось? Так что будь добра, заткнись.

Я задумалась, о чем бы еще спросить Герту, но тут дверь открылась и вошла Лайолла. В одной руке она несла сложенную одежду, в другой черные ботинки – я сразу их узнала, такие же были на Эйре. Да и серая тряпка сверху стопки напоминала тюремное платье. Так что и в этом я не ошиблась.

Герта встала с табурета, сделала несколько шагов ей навстречу и прошептала что-то на ухо. Лайолла изумленно посмотрела на меня и сказала громко – чтобы я слышала:

- Соль Габор знает? Нет? Ладно, я отведу ее, а ты иди и скажи ему. Пусть передаст во дворец. И так ждали слишком долго. Давно пора с этим закончить.

Герта посмотрела на меня с сожалением, вздохнула.

- Прощайте, сола Юниа, - сказала она и вышла.

Я сняла рубашку, в которой лежала в постели, и надела другую, не такую длинную и широкую. Под нее – нечто вроде коротких панталон и плотные чулки с подвязками. А потом ботинки и серое платье, похожее на мешок для картошки. Похоже, шили их на один или два стандартных размера, поэтому и сидели они так безобразно. Интересно, много ли среди заключенных в тюрьме женщин?

Лайолла повела меня по длинному извилистому коридору. Мы спустились по лестнице, и глухие двери сменились решетками, за которыми в темных одиночных камерах сидели женщины в серых платьях, кто на деревянных топчанах, кто на охапках соломы.

- Воровки, убийцы, - с насмешкой сказала Лайолла. – Жаль, что вас не сюда.

Коридор вывел нас на открытую галерею, откуда мы попали в круглое помещение без окон. Лайолла достала из кармана связку ключей и открыла одну из полдюжины дверей.

- Заходите! – она втолкнула меня в камеру, замок лязгнул за моей спиной.

Комната в лечебнице показалась мне теперь номером роскошного отеля. Эта конура была меньше раза в два, а окошко, тоже под потолком, напоминало пулеметную амбразуру. Света сквозь нее проникало ровно столько, чтобы я могла разглядеть свои вытянутые руки.

Дверь снова открылась, Лайолла поставила на маленький стол тусклый светильник и поднос, на котором едва поместились кувшин, кружка и тарелка.

- Приятной еды! – пожелала она с издевкой и вышла.

Шесть не очень широких шагов вдоль камеры, от стены с окном до двери. И три поперек, от одной стены до другой. Жесткий топчан со сбившимся комьями матрасом, тощей подушкой и грубым одеялом. Крохотный столик и табурет. Вся обстановка. Ах да, еще ведро с крышкой в углу. Утром приносили кувшин чуть теплой воды и таз – что хочешь, то и мой. На завтрак каша, на обед жидкая похлебка и та же каша, на ужин какое-то загадочное варево из овощей. Ну и хлеб с водой.

В бытность Ириной я постоянно сражалась с лишним весом, сидела на диетах и три раза в неделю ходила в фитнес-клуб. Юниа была намного стройнее, а от такого рациона и вовсе существовала опасность протянуть ноги еще до казни. Кстати, если ее фигуру я хоть как-то могла себе представить, то о лице вообще не имела ни малейшего понятия. Почему не попросила Герту принести зеркало? Ведь можно же было нарисовать или объяснить жестами.

Хороший вопрос. Может быть, потому, что увидеть в зеркале чужое лицо было… страшно? Наверно, нечто в самой глубине моего сознания никак не хотело поверить, что теперь у меня другое тело… другая жизнь… Не хотело – и отчаянно сопротивлялось.

Башмаки зверски натирали пятки, даже через толстые чулки. И все же я упорно ходила по камере взад-вперед. Шесть шагов в одну сторону. Шесть в другую. Больше делать было нечего. Разве что спать. Или лежать на топчане и тупо смотреть в потолок. Думать. Вспоминать свою прежнюю жизнь.

Впрочем, воспоминания эти были бледными и плоскими, как вырезанная из журнала картинка. Словно все произошло десятки лет назад. Иногда я пыталась представить, как отреагировал Олег, мои немногочисленные приятельницы и коллеги, узнав, что я погибла в авиакатастрофе. И понимала: мне это совсем не интересно. Зато несколько разрозненных то ли воспоминаний, то ли видений Юнии наоборот были настолько яркими, словно я сама пережила эти события совсем недавно.

Я боялась, что язык Илары опять ускользнет от меня, как только закончится действие мелиса, но этого не произошло. Видимо, эффект проявился не с первого раза или одной порции оказалось недостаточно. Но вспомнить что-нибудь еще из жизни Юнии не удалось, как я ни пыталась. Может быть, увиденное было единственным, что досталось мне от нее. А может, вся остальная ее жизнь пряталась за прочной стеной, куда мне не было ходу.

После разговора с Гертой многое стало понятнее, но, разумеется, вопросов осталось намного больше, чем появилось ответов. Я тыкалась носом, как слепой щенок, и продолжала строить догадки, в которые то и дело мощно врывался поток отчаяния: не все ли равно, если для нас с Эйрой уже, наверно, наточили меч и построили эшафот.

Почему-то больше я думала даже не о себе, а именно о ней. Когда ее привели ко мне, я почувствовала нечто странное, очень смутное, расплывчатое. Ощущение некой телесной общности. Как и с Айгером, только совсем иного рода. С ним тело помнило близость, страсть. С ней – единство матери и ребенка. То, что называют голосом крови. Что-то отдаленно похожее я испытывала, когда нерожденный ребенок начал шевелиться у меня в животе. Да, это было давно, но такое не забывается. Однако любви к Эйре в моем сознании не было – откуда бы ей взяться? Лишь сочувствие и жалость. И иррациональное чувство вины за то, что не совершала. Как будто получила по наследству не только тело Юнии, но и все ее поступки.

Что я могла сказать суду в свое оправдание? Ничего. Доказывать, что я не Юниа, что меня затянуло в ее тело из другого мира? Интересно, как это можно доказать? Да никак. Потому что невозможно. Короче говоря, выхода для себя я не видела. Но однажды утром – я уже потеряла счет дням, проведенным в тюремной камере, - что-то произошло. Видимо, количество мыслей скачком перешло в качество.

В конце концов, хуже уже не будет. Что может быть хуже смертной казни?

Я подошла к двери и начала колотить в нее ногой. Не прошло и минуты, как замок лязгнул и в камеру заглянула высокая плотная надзирательница, имени которой я не знала.

- Требую аудиенции у тариса Айгера! – надменно вздернув подбородок, заявила я.

- А больше вы ничего не хотите, сола Юниа? – возмутилась та.

Это прозвучало как минимум забавно. Примерно как послать кого-то на известный орган, обращаясь на вы и по имени-отчеству. Я была преступницей, заключенной в тюрьму, но мой социальный статус требовал обязательных «вы» и «сола».

- Твое дело передать мои слова начальнику тюрьмы! – еще более нагло отрезала я. Так сказала бы настоящая Юниа, в этом у меня не было сомнений.

Надзирательница ушла, а я легла на топчан, разглядывая круг света, который светильник рисовал на потолке.

Конечно, мое требование могли элементарно проигнорировать. Но почему-то мне казалось, что все-таки наша с Айгером встреча состоится. Правда, я не имела ни малейшего понятия, о чем буду говорить с ним. Рассчитывать на давние чувства ко мне было бы смешно – после того как я дважды его предала. Но на что тогда надеяться? На милость, снисхождение?

Кстати, я не успела спросить Герту, что мы с Эйрой планировать сделать с ним. Впрочем, познания в истории подсказывали: свергнутого монарха в живых оставляют редко. Уже только для того, чтобы он не собрал своих сторонников и не вернул власть. Вряд ли бы мы с ней стали так рисковать.

Мне принесли обычный таз для умывания, завтрак, обед. Время шло, и я волновалась все сильнее. Как девушка перед свиданием, которое неизвестно, будет ли вообще.

Такую-то мать, а ведь в каждой шутке есть доля шутки.

Я никак не могла отделаться от двух воспоминаний: своего и Юнии. Как Айгер в горах держал меня на руках. Сказанное шепотом «Юнна» и прикосновение его теплых губ. И другое – как они с Юнией занимались любовью у ручья. Я снова и снова погружалась в каждое мгновение, как будто это было мое собственное воспоминание… и жалела, что оно – не мое. Если б я была на ее месте…

Ира, ты была на ее месте – и сделала то же самое. Ты такая же предательница, как и она. Забыла, как уговаривала свою совесть, что Слава – это так, легкое увлечение, а Артура ты действительно любишь?

Я встряхнула головой, пытаясь выкинуть из нее эти мысли, но они вцепились прочно. Вместе с другими. Что крайне глупо мечтать о мужчине, которого ты, судя по всему, собиралась убить и который должен подписать твой смертный приговор. Надо окончательно рехнуться, чтобы хоть на секунду вообразить, будто...

Лязгнул замок, дверь открылась.

- Выходите, сола Юниа, - с непроницаемым лицом приказала надзирательница.

- Подожди. Принеси мне зеркало! – потребовала я.

- Вы думаете, тарис Айгер будет вас ждать? – с издевкой поинтересовалась она. – Не надейтесь, соблазнить его не удастся. Так что зеркало вам ни к чему. Идите!

Я шла по коридору и слышала за спиной глухое сопение. Казалось, взгляд надзирательницы рисовал на моем платье красную точку, как лазерный прицел. Наверно, ее безмерно удивляла моя наглость: потребовать встречи с правителем, которого намеревалась свергнуть с трона! А еще больше, что он согласился на эту встречу.

Неужели повезут во дворец? А вдруг я убегу? Или тайные сторонники отобьют меня у стражников?

Глупости. И бежать некуда, и сторонников никаких, наверно, уже нет. Тех, что были, давно казнили. А если кого не выловили, те попрятались в щели, как тараканы.

Один коридор, второй. В Мергисе столько преступников, что нужна такая большая тюрьма? Или она одна на все королевство? Мы поднялись по узкой винтовой лестнице, прошли еще немного и оказались у двери, рядом с которой стояли два вооруженных стражника. Надзирательница открыла ее, подождала, пока я войду, и закрыла за моей спиной.

В большой комнате с высоким потолком не было ничего, кроме кресла с резными подлокотниками, стоящего на возвышении, и узких скамей вдоль побеленных стен. Лучи закатного солнца проникали через окна, рисуя на каменном полу багровые полосы. Далеко на горизонте виднелись вершины гор, снег на которых казался розовым. В этой картине мне почудилось что-то настолько зловещее, что по спине побежали ледяные мурашки.

Шаги в коридоре – быстрые, уверенные. Дверь резко распахнулась. Я обернулась, и мурашки мгновенно сменились горячей волной, залившей меня с ног до головы. Сердце даже не колотилось, а мелко дрожало, и я почувствовала, что не могу вдохнуть – горло перехватило судорогой.

Айгер стоял и молча смотрел на меня – тем же тяжелым ледяным взглядом, что и в тот день, когда пришел в лечебницу. Мне показалось, что я не смогу выдавить из себя ни слова, даже если и придумаю, что именно нужно говорить.

Чуть сощурившись, он сказал с ядовитой вежливостью:

- Приветствую вас, сола Юниа. Зачем вы хотели меня видеть?

Я тупо не знала, что сказать. В голове было пусто, как в расселенном доме, где ветер гудит в рамах с выбитыми стеклами. Я смотрела ему в глаза – темные, злые, холодные – и видела совсем другой взгляд, полный любви и страсти. Как будто два изображения, снятых на один кадр.

- Вы требовали аудиенции, только чтобы посмотреть на меня?

Не дождавшись ответа, Айгер пересек комнату и остановился у окна. Он стоял, повернувшись ко мне спиной, и смотрел на горы. Точно так же, как в воспоминании Юнии, когда сказал ей: «Слишком поздно».

- Сола Юниа, если вы хотели просить о помиловании, я не знаю, что сказать вам. Закон гласит, что попытка свержения короля – это государственная измена, которая карается смертью. Суд вынесет вам и соле Эйре смертный приговор, в этом я не сомневаюсь. Я могу утвердить его или отменить. Но причина для помилования должна быть обоснованной. Пока таких причин я не вижу. Невозможно просто сказать суду: они раскаялись и никогда подобного не повторят, давайте их помилуем. Может быть, у вас есть какое-то оправдание?

- Нет… тарис Айгер.

- Тогда зачем вы отнимаете у меня время?

Я сделала шаг, другой. Встала рядом с ним у окна.

- Айгер, я…

Он вздрогнул и резко повернулся ко мне. Сощуренные глаза расширились – словно от изумления.

- Поверь мне, я не могу оправдываться, потому что ничего не помню, - твердо сказала я, не отводя взгляд. – Я не обманываю.

- Тот, кто поверит тебе, Юниа, обманет сам себя, - с горечью усмехнулся Айгер и снова отвернулся к окну. – Твоя игра слишком сложна, чтобы я ее понял.

- Это не игра. Первое, что я помню, - холод, горы. Там, где ты меня нашел.

- Это была чистая случайность, Юниа. Я охотился и встретил мальчишку из деревни. Он сказал, что видел знатную женщину верхом. Я сразу подумал, что это ты, потому что ни одна женщина в своем уме не отправится зимой в горы, да еще одна и верхом. Не знаю, куда делся твой конь, я его не видел. Заблудился или сорвался в пропасть. А ты лежала в сугробе без сознания.

- Айгер, я ничего не помню! – как ни пыталась я держать себя в руках, голос истерично дрогнул.

- Это я уже слышал! – ответил он, как ножом отрезал. – Ничего не помнишь, ничего не понимаешь. То есть не понимала. И вдруг стала понимать. И говорить. Ловко!

- Подумай сам, если бы я притворялась, что потеряла память и рассудок, стала бы просить тюремщицу учить меня? Так бы и продолжала притворяться дальше. Лучше пожизненно в тюрьме, разве нет?

- И как же ты вдруг заговорила? – его голос буквально сочился ядом.

- У меня болела голова, и лекарь принес отвар мелиса. Ночью мне приснилось, что я говорю свободно и все понимаю. А утром так и осталось. Но я по-прежнему ничего не помню.

- А хочешь, скажу тебе, почему я так уверен, что ты врешь? Нет, про мелис как раз верю, такое действительно могло быть. Не верю, что ты ничего не помнишь.

Айгер отошел от окна и сел в кресло, положив ногу на ногу.

- Ты называешь меня на ты и по имени, Юниа. То, что твоя дочь моя жена, не дает тебе такого права. Значит, что-то все-таки вспомнила.

Я почувствовала, что неудержимо краснею. Как будто огненная лава стекала с лица на шею, грудь. Глядя на меня, Айгер рассмеялся.

- Надо же, оказывается, ты умеешь краснеть! Никогда бы не подумал. Хотя… нет, когда-то умела.

- Хорошо, - я подошла к нему ближе. Сердце отчаянно колотилось где-то в горле. – Ты прав, кое-что вспомнила. Или, может, мне приснилось, не знаю. То, что было очень давно. Летом, в горах, у ручья. Мы с тобой лежали на траве. Сказать, чем занимались?

- Замолчи! – рявкнул он и вскочил так резко, что массивное кресло отъехало в сторону, едва не опрокинувшись. – Или нет! Раз уж тебе хватило бесстыдства заговорить об этом…

Он подошел ко мне и стиснул запястье с такой силой, что я пискнула от боли.

- Прости, - буркнул он, но руку не отпустил. Это было смешно – просить прощения за синяк у женщины, которую собираешься казнить.

Продолжая сжимать мою кисть, он наклонился ко мне и другой рукой приподнял подбородок, заставив смотреть ему в глаза. Они были так близко, что лицо расплывалось, и я видела только их – подрагивающие длинные ресницы, расширенные зрачки, темно-коричневую радужку. В них был гнев и боль – такая давняя, что успела порасти корой и растрескаться.

- Я хочу знать, Юнна, зачем ты сделала это! Зачем?! Когда ты предала меня в первый раз, я еще мог это понять. Пусть не простить, но понять – да. Глава Тайного совета, второй человек в стране после короля – и жалкий младший принц, которому одна дорога – командовать пограничными отрядами. Ведь она не возвращалась четырнадцать лет, кто о ней думал! Ты была богатой и знатной сиротой под опекой короля, тебя никто не принуждал к этому браку. Это был только твой выбор.

Он говорил тихо, но лучше бы кричал, потому что каждая фраза била наотмашь. Я чувствовала, как горят щеки – словно от пощечины. Та Юнна – это была не я. Но сейчас это не имело никакого значения.

- Я отправился на границу и постарался забыть тебя. Семнадцать лет! Я не думал о тебе, потому что запретил себе это. Но ты пришла сама. Зачем, Юнна? Неужели любовница короля - это лучше, чем жена главы Тайного совета? Или ты рассчитывала избавиться от Индриса и стать королевой? Неужели действительно думала, что я все забуду?

Айгер отпустил мою руку и смотрел теперь себе под ноги. Я молчала – что тут можно было ответить?

- Когда ты сказала, что я пожалею, у меня не было в этом никаких сомнений. Потому что подкатило искушение: а может, и правда все забыть? Но мне и в голову не пришло, что ты имела в виду совсем другое. Скажи, чего тебе не хватало? – он снова поднял глаза на меня. – По положению в Иларе выше тебя была лишь одна женщина – твоя дочь. И мало кто мог сравниться с тобой по знатности и богатству. Неужели все дело только в том, что я отверг тебя? Месть? Погубить себя, Эйру и еще множество народу – только ради мести?!

- Я не помню, Айгер! Ничего не помню! – по щекам полились слезы.

- Я не верю, Юнна! – крикнул он.

Повернувшись, Айгер снова отошел к окну. Солнце опустилось совсем низко, и розовые вершины гор вдали стали лиловыми.

- Послушай, - я смотрела на него и чувствовала, как заливает отчаянием, - мне больше нечего сказать. Только попросить. Не о себе. Об Эйре. Она твоя жена, мать твоего ребенка. Она сама еще совсем девочка. Если надо, я возьму всю вину на себя. Скажу на суде, что заставила ее.

- Так же, как заставила выйти за меня замуж? – усмехнулся Айгер. – Не похоже на тебя, Юниа. Чтобы ты просила за кого-то – пусть даже за свою дочь? Готова была взять вину на себя? Что с тобой? Ты же не любишь ее - и никогда не любила.

- И все-таки она… моя дочь. Скажи, Айгер… - я сжала кулаки и зажмурилась. Спрашивать об этом было невыносимо тяжело, но я должна была узнать точно. – Эйра… она не может быть… твоей дочерью?

- Ты с ума сошла?! – возмутился он. – Неужели ты думаешь, что я женился бы на ней, будь у меня хоть малейшее подозрение? Кто я такой, по-твоему?

- Айгер, я…

- Прекрати твердить, что ничего не помнишь, Юниа! Хорошо! Она родилась через год после твоей свадьбы. А я уехал из Мергиса еще до того, как ты вышла замуж.

- Скажи, почему ты вообще на ней женился?

- Да ты издеваешься?! – он смотрел на меня так, словно готов был задушить своими руками. – Ведь это ты заставила Индриса вынести на совет вопрос о том, что королю срочно нужна жена и наследник. Он сам мне об этом сказал.

- Но почему Эйра? – не сдавалась я. – Неужели не было других девушек?

- Будешь продолжать притворяться? Ну ладно. Нет, Юнна, других – не было. Короли Илары женятся только на женщинах из клана Кембро. Если бы совет по вашей указке не торопил меня, я мог подождать несколько лет, пока не войдут в брачный возраст дочери солы Нелы Огасты или другие девушки. Или пока не овдовеет какая-нибудь из женщин клана. Потому что по доброй воле на твоей дочери я не женился бы никогда. Хотя бы уже только потому, что ты – ее мать.

- Айгер, пожалуйста! Я прошу тебя…

- Юнна, ты не знаешь, о чем просишь. Ты не слышала – или не слушала? Я же сказал, что могу отменить приговор суда, только если найдется действительно веское основание. Ты можешь говорить что угодно, но всем известно: Эйра помогала тебе. Ее вина доказана, она призналась. Я не могу помиловать ее только потому, что она моя жена и мать принца. И не пытайся придумать что-то, ложь не поможет. Будет еще хуже.

Что-то дрогнуло в его лице. Словно облачко пробежало – сомнение, сожаление?

- Айгер…

Я подошла, коснулась его руки – и это было ошибкой. Его лицо снова стало жестким, напряженным, взгляд – ледяным.

- Даже не думай, Юнна! Все давно похоронено. Считай, что ничего не было. Никогда.

- И поэтому ты поцеловал меня? Там, в горах?

- Вам показалось, сола Юниа, - отчеканил он, быстро подойдя к двери. – Когда я нашел вас, вы были без сознания. Вам показалось.

Айгер вышел, и в проеме тут же появилась надзирательница.

- Пойдемте, сола Юниа, - с насмешкой сказала она. – Пока ваш ужин не сожрали тараканы.

Когда моему отцу поставили диагноз, он до последнего дня на что-то надеялся. Даже когда надеяться было уже не на что. То же самое происходило сейчас со мной. Пока нам с Эйрой не вынесли приговор, пока мы не оказались на эшафоте, пока палач не занес меч над нашими головами, еще можно было цепляться за надежду, пусть даже призрачную.

Например, на Илару упадет метеорит. Или ее захватит вражеское войско. Или…

Глупости. Единственной нашей надеждой оставался Айгер. Он мог отменить приговор суда – но для этого требовалась убедительная причина. А ее не было. Как ни ломала я голову, придумать ничего не могла. Ни малейшего оправдания. Единственный свой шанс я про…любила, скажем так. Потому что понятия о нем не имела. Потерявших рассудок в Иларе не казнили, а я вполне подходила под эту категорию. Пока он ко мне не вернулся. Ну и кто теперь поверит, что я ничего не помню, если разговариваю и все понимаю?

Айгер вот точно не поверил. Хотя у него было вполне так веское основание. Правда, последовательным я бы его не назвала. Утверждал, что не верит ни единому моему слову, и тут же отвечал на вопросы. Где логика?

Впрочем, с логикой было не все в порядке и у меня. Думать о человеке, который скоро утвердит мне смертный приговор?!

Нет, не мне. Юнии. Как будто преступницей была моя сестра-близнец. Он любил ее, она его предала, даже дважды. А отвечать за это – мне. Потому что невозможно объяснить, доказать: я – не она, я – другая.

- Когда будет суд? – спросила я тюремщицу, вошедшую в камеру с подносом.

В отличие от лечебницы, где ко мне были приставлены всего три постоянные надзирательницы, в тюрьме они без конца менялись, и я с трудом отличала одну от другой. Тем более, все они были похожи: среднего возраста, высокие, плотные, крепкие, с одинаково угрюмыми лицами.

- Скоро, - буркнула она.

- Зеркало! – настырно потребовала я. – Можешь даже не давать его мне в руки.

Я настаивала на этом уже несколько дней подряд, с того времени, когда разговаривала с Айгером, но мою просьбу неизменно игнорировали. Может, боялись, что разобью его и перережу вены? Если раньше я вообще не думала о том, как выгляжу, то теперь меня мучило любопытство.

Мы с Юнией были ровесницами. Мне вряд ли кто-то дал бы хоть на день меньше моего возраста. А как Юниа? Похожи ли они с Эйрой? Та показалась мне потрясающей красавицей – несмотря на грубую тюремную одежду. Ну да, волосы другие – у нее рыжие, вьющиеся, а у меня, то есть у Юнии, темные и прямые. А глаза, лицо? Нравилась ли Эйра Айгеру хоть немного? Ведь ложился же он с ней в постель, и вряд ли только ради рождения наследника. Впрочем, разве для этого обязательны чувства? Юниа ведь тоже родила дочь от нелюбимого мужчины.

Бог ты мой, это что, ревность? Ты спятила?

Спятила или нет, но притворяться перед собой смысла не имело. Я влюбилась в него в тот самый момент, когда в горах он подхватил меня на руки. Две другие наши встречи и особенно воспоминания Юнии только подлили масла в огонь. Я не знала, любила она его когда-то или нет, но это не имело значения. То, что испытывала к нему я, - это были только мои чувства.

Поэтому я и требовала зеркало. Чтобы понять, какой он видел меня. Не той семнадцатилетней девочкой, которую любил, а сейчас. Зрелой женщиной. Предательницей. Преступницей.

Черт, не надо об этом!

Вернувшись за тарелкой, тюремщица протянула мне маленькое зеркало в деревянной оправе. Я села поближе к светильнику, а она встала у меня за спиной, настороженно наблюдая.

Я смотрела на лицо Юнии не как на свое – как на лицо другой женщины. У нее была взрослая дочь и внук. Она долго болела, а потом сидела в тюрьме – в темной камере, не имея возможности гулять на свежем воздухе, есть нормальную пищу, ухаживать за собой. Эту женщину в ближайшее время ожидала казнь. И, несмотря на это, она была так красива, что ее юная дочь выглядела по сравнению с ней скучной и бесцветной.

Я бы не дала ей больше тридцати. Ни единой морщинки, кожа гладкая, словно светится изнутри. И это без намека на макияж. Глаза огромные, темно-зеленые, в длинных черных ресницах. Высокие скулы, точеный нос, губы полные, но в меру, в самый раз. А шея… Юниа наверняка закалывала волосы наверх, чтобы они не закрывали такое богатство.

Царевна-лебедь… твою мать… Красиво буду выглядеть, когда положу голову на плаху. Как Анна Болейн. По такой шее палач уж точно мечом не промахнется.

После моего разговора с Айгером прошло уже больше недели. И каждый день заканчивался одинаково. Мне сказали, что о суде предупредят накануне. Но раз ничего не говорили, у меня оставались еще как минимум сутки жизни. Я не знала, когда должна была состояться казнь – сразу же или позже. Может, пройдет еще не одна неделя или даже месяц. Но день-то у меня точно был.

Я ложилась на свой топчан, закутывалась в одеяло – и думала… об Айгере. Почему бы и нет? Бессмысленно? Но какое это теперь имело значение? Видения Юнии, мои собственные воспоминания, мечты о том, как могло бы все сложиться – если бы ею была я. Главное – отгонять мысли, что я тоже, возможно, предпочла бы главу Тайного совета младшему принцу, который вряд ли когда-нибудь стал бы королем.

Что-то беспокоило меня в разговоре с Айгером. Какая-то его фраза, которую я упустила. Не обратила на нее внимания, но она словно оставила свой отпечаток. Снова и снова я прокручивала в памяти каждое слово, но так и не смогла вспомнить. Даже в связи с чем это было сказано. Но, как часто бывает, забытое, упущенное казалось очень важным.

И вот однажды вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, в камеру вошел сам начальник тюрьмы соль Габор, отец Герты.

- Сола Юниа, - сказал он сухо и официально, - я уполномочен известить вас о том, что завтра в полдень состоится суд, который вынесет приговор вам и соле Эйре. За вами придут.

- Скажите, как скоро после суда обычно казнят? - я старалась выглядеть спокойной, но голос сорвался.

- В тот же день, до заката, сола Юниа.

Вот и все…

Как ни странно, уснула я почти мгновенно: ожидание и неизвестность измотали настолько, что душевных сил уже не осталось. Мне хотелось лишь одного: выслушать приговор без истерики и встретить смерть мужественно. В конце концов, я обманула ее трижды, и она уже заждалась.

Утро тянулось бесконечно. Судя по лучам солнца, которые проникали в камеру через окошко-щель, время потихоньку подползало к обеду, когда дверь наконец открылась.

- Выходите, сола Юниа, - соль Габор пришел за мной лично. – Пора.

За нами по коридорам шли двое стражников – меры предосторожности или какой-то неведомый мне ритуал? У крыльца, выходящего на широкую площадь, стояла запряженная двойкой крытая повозка, в которой уже сидела Эйра. Когда мы тронулись, я взяла ее за руку.

Эйра вздрогнула и отдернула кисть, как будто ее коснулась жаба или ядовитая змея.

- Перестань! – зло отрезала она. – Теперь это уже ни к чему.

- Я говорила с твоим мужем. Просила для тебя снисхождения. Хотела взять вину на себя…

- Прекрати! – крикнула Эйра. – Зачем ты говоришь мне это? Ты не можешь взять вину на себя, потому что с самого начала спряталась в тень. Ты все делала моими руками. Каждый, кого допрашивали, говорил: заговор организовала королева, а ее мать ей помогала. Ты подставила меня, а теперь изображаешь неизвестно что?

- Послушай, - я начала злиться, - это ты сейчас изображаешь невинную овечку. Да, я могла заставить тебя выйти замуж за Айгера. Но заставить участвовать в заговоре, чтобы свергнуть его с трона?! Ты – королева. Могла просто отказаться. Могла выдать меня ему. Но ты согласилась. Чтобы убить двух зайцев сразу. Избавиться от нелюбимого мужа и править страной, пока не вырастет Барт.

- Ненавижу тебя! – прошипела она и отвернулась.

Повозка остановилась, и мы вышли, оказавшись то ли у дворца, то ли у замка. На вид здание напоминало средневековую крепость Акерсхус в Осло. Теперь нас сопровождали уже четверо стражников: один спереди, один сзади и двое по бокам. Коридоры, лестницы, снова коридоры – и вот мы оказались в большом зале, полном людей, сидящих на длинных скамьях. Вдоль трех стен возвышался деревянный помост, на котором с одной стороны были места для судей – там сидели двенадцать мужчин в коротких темно-красных накидках. Напротив – скамья подсудимых. По центру на помосте стояло кресло, в котором сидел Айгер.

Когда нас с Эйрой подвели к скамье, я встретилась с ним взглядом. Лицо его было мрачным и совершенно непроницаемым. Как глухая каменная стена.

Суд продолжался долго. Какие-то люди походили к судьям, клялись говорить правду и рассказывали о деталях нашего с Эйрой заговора. Все оказалось крайне банальным. Самый типичный и стандартный переворот. Часть дворцовой гвардии, перешедшая на нашу сторону, должна была в условленное время разоружить сторонников короля, схватить его и запереть в башне, чтобы потом казнить. В Иларе не было регулярной армии, только небольшой столичный гарнизон и пограничные отряды, которые не успели бы прийти Айгеру на помощь.

Эйра полностью признала свою вину. Я вспомнила слова Айгера: не стоит врать, потому что сделаю только хуже. Трудно было представить, что может быть хуже смертной казни, но я сказала правду… почти правду. Что, очнувшись, полностью потеряла память, поэтому вину признать не могу.

В качестве свидетеля выступил вир Айгус, который подтвердил: скорее всего, так и было, а речь и понимание ко мне вернулись после пары порций мелиса.

- Хочу добавить, - сказал он, - что сола Юниа в бреду разговаривала на каком-то незнакомом мне языке.

Когда допросили всех свидетелей, перед судьями выступил маленький лысый человечек в такой же темно-красной накидке, как и они, но до пола. Судя по всему, это был официальный обвинитель, который свел все сказанное в более компактную форму. Что касается моих бесед с троллями, он высказал предположение, что настоящая Юниа, урожденная Неара, умерла в возрасте трех лет, в то же время, что и ее отец. А я – вражеская лазутчица, которая выдала себя за нее, втерлась в доверие главы Тайного совета и женила его на себе. Разумеется, с далеко идущими планами.

- Что за бред вы несете? – возмутился Айгер. – Сола Юниа Неара попала в королевский дворец в возрасте четырех лет, когда ее мать погибла, упав с лошади на охоте. И до семнадцати находилась под опекой короля. Не выдумывайте лишнего.

- Ее могли выкрасть и подменить, - не сдавался обвинитель, но Айгер нетерпеливо махнул рукой, призывая его закончить речь.

Судьи посовещались, после чего главный из них подошел к королевскому помосту.

- Милостивый тарис Айгер, достопочтенное собрание, суд вынес приговор. Тариса сола Эйра, в девичестве Леандра, и сола Юниа Леандра, в девичестве Неара, обвиняемые в заговоре и государственной измене, признаны виновными и приговорены к смертной казни посредством усечения мечом. Казнь должна состояться сегодня до заката солнца. Милостивый тарис Айгер, суд просит вас утвердить либо отменить приговор – здесь и сейчас.

Хоть я и ждала этого, все мои внутренности мгновенно превратились в глыбу льда. Эйра кусала губы, по ее щекам бежали слезы. Безумно хотелось проснуться.

Может, ничего этого нет на самом деле? Может, я выжила в крушении и теперь лежу где-нибудь в больнице, в коме?

Айгер встал с кресла, легким наклоном головы поблагодарил судей, посмотрел на меня, на Эйру, снова на меня.

- Достопочтенные судьи, достопочтенное собрание, - произнес он медленно и отчетливо. - Я принял решение…