Тихоня с изъяном

Соседи вершили самосуд над беззащитной старухой на глазах ее маленькой воспитанницы.

Мужики бросали горящие поленья через забор в уже объятую пламенем избу. Бабы голосили, подбадривали мужей, но трусливо держались поодаль. Все, кроме одной: Нинка тыкала острым концом заточенной палки между штакетинами, стараясь попасть в девочку, рыдающую за щербатым забором.

Спасать ее не спешили, более того — надеялись удержать вблизи огня как можно дольше, а там, глядишь, и сгорит, как старуха, не придется самим руки марать.

Столб огня вырвался из крыши, облизал черные балки. Вспыхнула кровля, затрещали стекла.

— Чтоб тебя твоя же нечисть сожрала! — выкрикнул кто-то, злорадствуя.

— За окнами смотрите, за окнами! Вылезет же старая!

— Нинка! — позвала скотница Зинка, когда Нина сделала шаг еще ближе к забору. — Не подходи к ней!

Это она про маленькую Тоню. Девчонка прижимала к груди толстую черную тетрадь, заливалась слезами, но с места не сходила. Так я и застала ее — цепляющуюся за куст жимолости, трясущуюся от страха.

Я прорвалась через толпу, отпихнула с дороги старшего пацаненка Нины, влетела в распахнутую калитку и ринулась к девочке. Нинка заверещала и принялась тыкать своим деревянным оружием с утроенной силой. Я опередила ее всего на мгновение — схватила Тоню и дернула на себя, и тут же острый конец палки вонзился в куст жимолости.

Как случилось так, что спокойным летним утром началась расправа с моей соседкой, я еще не осознавала.

Вот только что я ставила на плиту молоко для каши, попутно чистила картошку и планировала после завтрака отправиться на мельницу. Закончилась мука, а муж просил пирогов.

Солнце встало из-за горизонта, и день обещал быть обычным…

А вот я уже слышу гул голосов, чую запах дыма, до моих ушей доносится душераздирающий плач Матрениной воспитанницы, а сама Матрена, запертая в доме, высунулась в форточку и умоляет Тоню бежать.

Тоня не побежала: испугалась.

— Идем-ка отсюда. — Я вытерла слезящиеся от дыма глаза, поудобнее взяла ребенка.

— Куда намылилась? — рявкнула Нинка, угрожая палкой теперь мне. — Отпусти девчонку, иначе и тебе достанется!

За спиной с треском обвалился навес над крыльцом. Тоня взвизгнула, обхватила мою шею ручками. Кожу опалило жаром от громадного костра, в который превратилась изба Матрены.

Мужики разобрались с главной «проблемой» деревни и ушли, оставив своих жен решать судьбу второй «проблемы» — пятилетней Тони.

— Ты с ней разговаривать удумала? — кричал Нинке кто-то из толпы. — Забери у нее выродка!

Я в панике еще крепче прижала к себе девочку, раздумывая, в какую сторону рвануть. До дома доберусь быстро, ну а там мне не посмеют навредить: Степан полоумных бабищ на порог не пустит.

Отнимать ребенка силой Нинка и не думала: боялась. Вращала безумными глазами, наступала, держа перед собой палку, но драку за дитя затевать не рискнула. Боялась не меня — Тоню. Со мной-то она бы в два счета расправилась.

Пора было решаться хоть на что-то. Терпеть жар становилось невозможно, я уже почти ничего не видела перед собой из-за густого черного дыма…

Я кинулась в левую сторону — там ни души, и пусть трава по колено, зато выгадаю немного времени. Тоня в любое другое время оттягивала бы мне руки и я бы путалась в подоле платья, но страх за ребенка придавал мне сил.

Слышался гвалт, топот — бегут, за нами бегут! Мне осталось завернуть за огород, перескочить овраг, и окажусь в своем дворе. Только бы Степка никуда не ушел за это время, он мне нужен сейчас как никогда!

Запыхавшись, я ввалилась в дом, опустила Тоню на пол и дернула засов в паз. Тут же на дверь обрушился град ударов.

— Отдай дите по-хорошему! — Нинкин голос. Она проворнее остальных, догнала меня быстрее всех. — Аглая, выпроводи девчонку, и тебя никто не тронет!

Бешеное биение сердца отдавалось в ушах набатом, раздраженные дымом глаза не переставали слезиться. Тоня больше не ревела, уселась на лавку и не мигая смотрела на дверь. Нинка все требовала выпустить Тоню, а потом ее голос потонул в десятках других голосов.

— Я ничего не сделала! — громко шептала малышка. — Они это из-за Буренки, да? Из-за пропавшей Буренки? Бабушка говорила, что…  А бабуля в избе осталась!

— Посиди здесь. — Я судорожно погладила девочку по голове, успокаивая, и в два прыжка достигла комнаты, где спал мой муж. — Степка!

Степан не шелохнулся, но издал какой-то нечленораздельный звук. Он выпил с утра. Если точнее, то еще вчерашним утром, потом днем и вечером, и поднобрался сегодняшним утром. 

— Степа!

На громкий зов у самого уха муж отреагировал. Подскочил, завертел головой.

— Че орешь-то, дура? — проворчал он, намереваясь снова лечь, но услышал с улицы шум. — Что там?

Я не сдержала слез: накатило. Сбивчиво поведала мужу о том, что произошло. Он староста и должен помочь! Да, мы оба знали, что однажды деревенские не выдержат и придут к Матрене, но ребенка-то за что мучить!

— Они требуют отдать им Тоню. — Я умоляюще сложила руки на груди, взглядом поторапливая Степку. — Выйди к ним, ну же! Матрену заживо сожгли, и Тоньку собирались!

Степан недовольно поморщился, почесал шею. Ему нужно всего лишь выглянуть на улицу и шугануть всех, чтобы бабы разбежались по домам.

— Девчонку вытолкни и запрись, — зевая, сказал он. — На мельницу сходила?

— Как это — вытолкни? Степка? Они же Тоню… Да что угодно могут сделать!

— Всю жизнь ее стеречь собираешься? Свои дети пойдут, не до нее будет. Да и кто знает, чему ее старуха успела научить, а? Мелкая-то мелкая, да только сама Матрена в том же возрасте соседнюю деревню извела.

— Туда пришла оспа.

Я зачем-то стала оправдывать соседку, еще не веря, что Степан отказался мне помогать.

— А оспу кто наслал? То-то же. Давай-ка, Тоню вон из избы и накрой стол. Жрать хочу.

Он улегся, накрылся шкурой и сонно пробормотал:

— Тоню оставишь — вылетишь на улицу вместе с ней. Не хватало мне еще разборок с соседями.

Гарь с улицы проникла в щели и наполнила весь дом, пока я в растерянности собирала вещи в корзину. Не понимая, что делаю и куда мы пойдем, я даже не смотрела, что складывала. Кажется, какое-то платье и одну пару обуви, краюху вчерашнего хлеба, крынку молока и нож.

С корзиной в руках я встала посреди кухни, недоуменно обвела ее взглядом. Я прожила в этом доме семь лет. Вот за этим столом ела, а вон той шкурой укрывалась зимними ночами, забравшись на печь. В шкафу стоит красивая глиняная посуда, которую я изготовила в качестве своего же приданого: круглой сироте не приходилось надеяться на чью-нибудь помощь.

В комнате спит мужчина, которому я всю жизнь должна быть благодарна за то, что женился на мне.

Тоня подняла на меня покрасневшие глаза. Я смотрела в них и видела себя: маленькую девочку, рано оставшуюся сиротой и натерпевшуюся унижений, побоев.

Да, мне повезло, что Степан на мне женился, и я наверняка была бы счастлива с ним всю оставшуюся жизнь. Высокий, статный, пусть не симпатичный на лицо, но и не урод. И добрый иногда, но чаще — справедливый. За ним такие красавицы увивались, а выбрал он меня!

— Тонь… — Я говорила негромко, чтобы не разбудить мужа и не подзадоривать притихших за дверью соседок: они наверняка подслушивали. — Мы сейчас вылезем в окно и побежим быстро-быстро, хорошо? Ты сможешь?

Тоня поджала губы, кивнула.

— Давай твою тетрадочку в мешок положим?

Она замотала головой, в глазах снова вспыхнул пропавший было страх.

Пока мы бежали через поля, я думала только о том, как увести ребенка подальше. Деревенские никогда ее не любили, а как подросла — стали побаиваться. Да только страх перед девчонкой для взрослых, сильных людей — позорное чувство. Так страх перешел в ненависть, а ненависть вылилась в преступление.

Сколько помню, Матренину избу деревенские обходили стороной, а когда старуха бывала в деревне, даже обычно смелые мужики предпочитали не попадаться ей по дороге. Многие, если не все, ждали ее смерти как избавления от напастей, которые она, по их мнению, насылала. И почти дождались: возраст старухи приближался к той отметке, за которой жизнь в любой момент может оборваться. Но почти шесть лет назад у Матрены появилась сначала беременная незнакомка, а потом новорожденная Тоня, и деревенские сами нарекли ее преемницей. Даже я в это поверила, но, в отличие от остальных, не боялась.

Всякое о Матрене говорили — и с нечистой силой она спуталась, и у Темных помощи просит. Иначе откуда бы старухе, не имеющей ни детей, ни внуков, взять дорогие вещи? Ни у кого из местных ничего не просила, а погляди-ка — и еда была, и приемыш ходил не в обносках каких-то, а в хороших платьях. Зимой, пока другие дети лазали по сугробам в дырявых валенках да в вязаных шалях вместо теплых тулупов, Тоня щеголяла в новеньком роскошном пальто, каких в деревне сроду не видывали...

Тоня шагала с трудом, пыхтела и постоянно останавливалась, да и я уже едва волочила ноги, когда день сменился ночью. Зажглись яркие звезды, воздух стал холоднее. Тут-то я и вспомнила, что не прихватила никакой теплой одежды.

А еще вдруг поняла, что вернуться домой уже не получится. И не потому, что мы далеко ушли, а потому, что Степан меня назад не примет. Он ведь сказал: прогонит, если оставлю Тоню.

— Тетя Аглая, — заговорила Тоня дрожащим голоском. — Ты иди назад, я дальше сама.

Казалось бы — простые слова. Но они так резанули по сердцу, что я без сил опустилась на дорогу и привлекла к себе ребенка, только чтобы она меня почувствовала и знала, что не одна! Я и сама когда-то давным-давно, оставшись без родителей, мечтала стать кому-то любимой, как другие дети. Мыкалась по дворам — то у одних поживу, то у других. Не из жалости меня к себе принимали, а когда кому-то нужны были еще одни рабочие руки, посылали меня из дома в дом.

А мне хотелось ласки хоть от кого-то!

— Я не оставлю тебя одну, — прошептала я чужому ребенку, которого толком не знала.

Так, время от времени болтала с ней, если у огорода встречу. В другое-то время Степан не позволял мне к Матрене и Тоне приближаться — просил не позорить его. Даже не просил, требовал.

Разумом я понимала, что по-хорошему мне бы нужно вернуться. Показать Тоньке дорогу до города и уйти. Но сердце противилось.

Погоню мы услышали не сразу, а когда до моих ушей донесся топот копыт, прятаться было уже поздно, да и негде: вокруг поля и ни одной рощицы.

Я заметалась, схватила Тоню за руку и вопреки здравомыслию рванула с ней в поле.

— Здесь они! — Хриплый бас совсем рядом вспугнул какую-то зверушку в траве, а следом мельник уже тише добавил: — Аглая, к Степке в телегу иди. Мы тут сами справимся… с этой.

Я дернулась влево, вправо, застыла на месте. Одной рукой стискивала ручку корзины, другой — плечо Тони. Зашуганная всего за одно утро девочка дрожала и всхлипывала, искренне не понимая, почему все эти дядьки и тетки сотворили такое с ее бабушкой и гонятся за ней.

Мельник Иван, здоровый сильный мужик, мог бы с легкостью оттолкнуть меня, забрать Тоню и… Не хочу думать, что собираются с ней сделать. Утопить — в лучшем случае. Но он стоял в нескольких шагах от нас, нервно тряс хлыстом и все время оборачивался — где-то там, чуть поодаль, в телеге сидел мой муж.

— Аглая! — Нарочито ласковым голосом мельник выдернул меня из оцепенения, и я шагнула назад, подальше от него. — Девчонка тебя заколдовала, понимаешь? Уведет в болото, сгинешь!

— Я ничего не к-колдовала-а-а! — заревела Тоня.

Иван и ухом не повел.

— Отойди от нее, иначе силой заберу, и Степка противиться не станет!

— Че ты с ней церемонишься? — гаркнул Степан из темноты. — Время только зря тянешь, а она колдовства наведет, сам не заметишь, как пойдешь за нею!

От бессилия я чуть не взвыла. Бороться с двумя мужиками — бессмысленное дело, да даже с одним! Но девочка так отчаянно впивалась в мою ногу пальцами, так горько плакала, что я думала только о ней.

Иван чертыхнулся, перекрестился для пущей смелости и потянулся к Тоне.

— Отпусти нас, — выдохнула я, отступая еще. — Мы далеко уйдем, и Тони в деревне вы больше не увидите.

— Мы-то от зла избавимся, а другие? Куда ты ее поведешь?

Объяснять ему, что Тоня никакое не зло и точно не преемница старой ведьмы, было незачем. Он ни за что не поверит, да и в деревне все давным-давно перестали меня слушать. Я постоянно пыталась доказать невиновность ребенка с таким же усердием, с каким в своем детстве искала тепла по соседям.

Иван схватил Тоню за локоть, девочка заголосила и задергалась, вырвалась из моей руки. На нее сыпались ругательства мельника, из телеги доносилось: «Поторапливайся!»

Не раздумывая, я вытащила нож из корзины и с размаху вонзила лезвие в ногу Ивана. Тот заорал еще громче, когда Тоня, изловчившись, впилась зубами в его руку.

Мы припустили по полю со всей скоростью, на какую были способны. Мельник не сумеет догнать, Степан тоже не станет: он Тоню как огня боится. А даже если решит кинуться за нами, то телега по заросшему гречихой полю не проедет. Разве что по тропе, да мы нарочно держались от нее подальше.

— Скорее, Тонечка! — умоляла я ребенка и тянула ее, тянула.

Девочка спотыкалась, падала, сбила колени и локти, но, даже падая, прижимала к груди тетрадь. Хваталась за меня одной рукой, когда нужно было бы помогать себе двумя — видно, тетрадочка эта очень важна для нее.

Сколько мы так неслись, не знаю, но сдались у ручья, когда небо посветлело. Рухнули наземь, не сговариваясь, подползли к чистой ледяной воде и принялись жадно пить. Усталость накатила с такой силой, что, возникни возле нас Степка или Иван, мы бы позволили им схватить нас.

Я перевернулась на спину, перевела дыхание. Прислушалась: ни цокота, ни голосов, только множество сверчков поют на все лады.

— Полежим немного, — сказала я, устремляя взгляд в рассветное небо.

Тоня промолчала.

До Клещина, ближайшего к деревне городка, добрались наутро. От голода сводило желудок, и сейчас бы пригодилась та краюха хлеба, что я прихватила из дома, да только корзина осталась в поле. Вспомнила я и крынку молока, так необходимого сейчас, и тут разум прояснился.

Нам некуда идти, негде ночевать, нечего есть, и единственный способ не протянуть с голоду ноги — побираться. Мне-то не привыкать, меня в детстве отправляли с цыганятами в соседние деревушки клянчить милостыню, а вот Тоня, выросшая в достатке, на такое не способна. Да и не позволю я ей унижаться.

Тоня грустно смотрела на запылившиеся туфли со сбитыми носами.

Помню, как она всего седмицу назад бежала ко мне по тропинке между нашими огородами, держа в руках эти самые туфли, и счастливо смеялась.

— Смотри, тетя Аглая! Смотри, что мне бабушка подарила! Какие они красивые, правда?

Девочка, не знавшая ни дня нищеты, радовалась всему подряд: новеньким платьям, косынкам, украшениям. Но она радовалась и самым простым вещам, вроде глянувшего из-за туч солнца, распустившегося одуванчика, кролика, забредшего в огород из леса. Жизнерадостная, светлая, невероятно милая девчушка была обречена на счастье из-за старухи, которая ее приютила, но и на несчастья в будущем — из-за нее же.

Правда, я надеялась, что ее жизнь изменится в худшую сторону в возрасте, когда Тоня сумеет сама противостоять нападкам соседей. Еще я верила, что Тоня уедет из деревни, пойдет учиться и устроится совсем иначе. Я не видела в ней преемницы ведьмы, не видела, и все тут!

В городские ворота въехал груженый караван, и поднялся шум. Горластые торговцы оповещали жителей о своем приезде, горожане радовались: не каждый сезон сюда прибывали заморские товары. Судя по красно-золотым росписям на телегах — с востока.

Меня и воровать в детстве научили, но я не собиралась пользоваться этим умением. Не при Тоне точно. Мы вошли через ворота, протиснулись через толпу на оживленной улице к площади, а отсюда вдоль по длинной улочке на окраину. Повсюду витали самые разные запахи: помоев и цветущих деревьев, кислятины и в то же время свежей выпечки. Откуда-то донесся аппетитный аромат жареного мяса, вызывающий слюну.

У единственного каменного здания — остальные были сплошь из дерева — расположился мясник. За его спиной виднелся вход в мясную лавку, а прямо у выхода он жарил на вертеле молодого поросенка. Люди проходили мимо него, только один пожилой мужчина в поношенных штанах и залатанной рубахе остановился.

— Ноги почем отдашь?

Хмурый мясник одарил его презрительным взглядом.

— Пять медяков.

— А уши?

— Три.

— А хвост?

— Ты брать будешь? Если нет, то уходи, — не выдержал мясник.

Мужчина выудил из кармана и со вздохом подбросил на ладони две монеты. Мясник ухмыльнулся.

Продал ли он хотя бы хвост, я не узнала, мы с Тоней двинулись дальше. Я питала надежду попросить у мясника кусочек мяса для ребенка, но стало ясно, что незачем и спрашивать. Грубый он и неприветливый, вряд ли его растрогает голодная девочка. Таких, как она, тут пруд-пруди, не кормить же ему всех подряд.

Тоня, на счастье, не жаловалась на усталость и есть пока не просила. Я вела ее за собой за руку, сама не знаю куда.

В этом городке я бывала однажды, не так давно, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Мельник Иван брал меня с собой на ярмарку несколько лет назад. Иван был хорошим другом моего мужа и не стал отказывать в просьбе Степки, посадил меня в телегу, довез до города, оставил на площади, а как стемнело, там же и забрал. Я успела осмотреть почти все улицы, заглянуть во множество лавок — просто заглянуть, за неимением денег — и даже прогуляться во фруктовые сады заброшенной старой усадьбы, что находилась за городской стеной.

Народу там была тьма! В самый сезон, когда поспевали яблоки…

Меня осенило.

— Тонь, — позвала я еле слышно: силы кончились. — Нам нужно еще немного пройти, ладно?

Молчаливая Тоня потопала за мной назад, к воротам.

До фруктовых садов мы добрались быстро. Здесь повсюду, докуда хватало взора, виднелись… ямы из-под выкорчеванных плодовых деревьев. Остались только несколько сосен, ива да потерявшиеся в зарослях бурьяна ягодные кусты. Наивно было полагать, что яблони и груши никто не приберет к рукам. Они были ничьими, а значит, взять мог кто угодно.

Усадьба пропавшей без вести графской семьи Давыдовых, двухэтажное каменное строение с множеством окон, одиноко возвышалась над садом, некогда ухоженным и красивым. Увитая плющом, она почти сливалась с местностью, пустые глазницы окон взирали на запущенные окрестности с немым укором. Бросили ее лет десять назад, мне Степка рассказывал — с тех пор никто в ней не поселился. Злым местом ее нарекли особо опасливые и не стремились к ней приближаться, а бесстрашные повытаскивали все хоть мало-мальски ценное. Оставалось ли вообще там что-то ценное — неизвестно, но поговаривали, что Давыдовы бежали ночью налегке.

От тропинок ни следа, так что пробирались мы с Тоней по пояс в траве. Попутно наелись малины до икоты, но сытости не было. Пить хотелось страшно, есть — еще больше.

— Чей это дворец? — спросила Тоня.

Она, прищурившись, наблюдала, как я пытаюсь отворить прикипевшую дверь. Заржавели петли, покосилась сама дверь, не сдвинуть. Я плюнула и двинулась к окнам.

— Это не дворец, — ответила я, подтягиваясь на подоконнике.

В прихожей только голые стены да толстый слой пыли на полу. Даже крепления для канделябров воры сняли.

— Усадьба графа Давыдова. Я и сама о нем мало что знаю, но он точно не был императором и дворцом не владел.

— Что такое усадьба?

Представления не имею. Но Тоне я не стала признаваться в неосведомленности. Для меня все одно: дворцы, поместья, имения, усадьбы. Никакого различия между ними я не видела, разве что разницу в размерах да названиях. Дворцы-то часто рассматривала на картинках и знала, что в них живут императоры — властелины мира, даже мельком увидеть их простой деревенщине можно было не мечтать.

— Вот сейчас залезем и посмотрим, что такое усадьба, — сказала я Тоне.

Залезать пришлось в прямом смысле — через окно. Потом я попробую сделать что-нибудь с дверью, а сейчас никаких сил нет. Хочется лечь и уснуть. Я бы так и поступила, если не бы голодное урчание в животе у ребенка. Можно было попросить ее потерпеть некоторое время, отдохнуть, а после мы бы нашли еды, хоть какой-нибудь, но я вспомнила свои голодные — не дни, годы! — и, сцепив зубы, решила вернуться в город. Угнетающее чувство слабости и тошноты преследовало меня всю жизнь даже в воспоминаниях.

Тоне было страшно оставаться одной в большом, пустом доме. Я провела ее по первому этажу, показала все комнаты, заверила, что сюда никто не придет. Ведь и правда не придет. Воровать больше нечего, а простой горожанин в «проклятую» усадьбу не сунется.

Повсюду пыль, мусор, обломки досок, рваные пожелтевшие газеты прошлых лет. Но пустых бутылок не видно, значит, пьяницы здесь тоже не собирались. А что еще нужно для ночевки? Спокойствие и крыша над головой, и знать, что никто не тюкнет по затылку, пока спишь.

Тоня уселась на широкий подоконник в самой дальней от выхода комнате и сказала, что подождет меня на этом самом месте. Я вылезла из окна здесь же, спрыгнула в траву и напоследок помахала девочке.

Сердце беспокойно забилось, как если бы мы прощались навсегда. Нехорошее чувство, пугающее. Впрочем, я объяснила его себе волнением из-за того, что собиралась выпрашивать еду у какого-нибудь торговца. На худой конец — взять без спроса. Попросить работу — не выход. Отработать придется до глубокой ночи, где бы то ни было, а деньги могут и не отдать. Есть хотелось уже сегодня, сейчас.

Потом устроюсь уборщицей или прачкой, а может, сиделкой кто возьмет, тогда вернусь к обворованному мною человеку и отдам ему не один, а два пирожка. Попрошу прощения, объяснюсь, и он меня обязательно поймет и простит.

И я старалась не думать, что работы без рекомендации мне не найти. Это были страшные мысли, означающие голод и бездомную жизнь, а мне сейчас нужно было хоть немножко надежды.

Я срезала путь: в городской стене была лазейка сразу в конце приусадебной территории. Легко проникла через проем и осмотрелась.

Домишки стояли вплотную друг к другу. Где-то одноэтажные, где-то двухэтажные. Последние предназначались под жилые комнатушки, они не принадлежали целиком какой-нибудь одной семье. Об этом мне, опять же, рассказывал Степка: он гордился тем, какой у нас большой дом. Мол, и кухня есть, и комната, и прихожая. А во дворе даже баня имелась! По его словам, в городе живут далеко не в такой роскоши, как жили мы в деревне.

Шумные дети бегали по дороге, не опасаясь попасть под лошадь. Возничие проносились с ругательствами, громыхали колеса повозок, дети с хохотом пытались ущипнуть коней. Бесстрашные или глупые? Это с какой стороны посмотреть.

Я юркнула за угол, прислушалась — из переулка донесся уставший голос:

— Пироги, печенья, пряники по медяку за штуку!

Торговец — парнишка лет пятнадцати — лениво прохаживался вдоль домов, кричал в распахнутые форточки:

— Пироги, пряники, печенья!

Он придерживал руками повешенный на шею лоток, полный пирожков и пряников. Те лежали вперемешку, только печенья ютились в отдельном кульке в углу лотка.

Я прошла мимо. В центре торговцы повеселее, может, и подобрее. Сжалятся, поди.

Восточный караван распределился по площади. Мужчины в ярких шароварах и белоснежных рубахах устанавливали шатры, другие — расставляли столы и тут же раскладывали товар: мешки со специями, рулоны разнообразных тканей, посуду. Чего только не было! Женщины беспокойно крутились рядом с ними, толкались, просили кто кувшин, а кто специй.

Мое внимание привлек мужчина в форме городового. Да не один — они разошлись по всей площади и заговаривали с людьми, получали в ответ отрицательные мотания головами и шли дальше.

— Девочка пропала, — донеслось до меня. — Пяти лет, белобрысая, тощая. Во что одета — неизвестно. С ней женщина должна быть.

Первой мыслью было: «Степка к городовым пошел!»

Да только ни меня, ни Тоню никто из деревни не стал бы искать. Тем более Степка! Муж не любил меня, это только влюбленные своих пропавших жен ищут, а этому все равно. Ваньке тоже ни я, ни Тоня не сдались — ушли, и черт с нами. Главное, что в деревне теперь будет покой и порядок.

Покоя и порядка не будет, но это уже дело другое.

— Кто ищет? — Свой голос я услышала словно со стороны.

Городовой обернулся ко мне, глянул в бумагу, что держал в руках, и ответил:

— Петр Иваныч и Марфа Никитична. Дочь у них пропала. Видели, может? Белобрысая, тощая, Тоней звать.

Я замотала головой, испуганно вытаращив глаза. Никаких Петров и Марф я в жизни не встречала, а вот Тоня… Да мало ли одинаковых имен? То-то же, сколько еще таких Тонь существует. И родителей у моей Тони нет: отец неизвестно кто и неизвестно где, а мать умерла при родах в доме моей соседки Матрены. 

Разволновавшись, я не могла собраться с мыслями. Покружила по площади, понаблюдала за городовыми — стражи порядка подходили практически к каждому человеку и даже к детям. 

Обязательно нужно будет поговорить с Тоней, может, она что расскажет. Не хотелось думать, что ищут именно ее. Что я знала о той беременной незнакомке, которую приютила у себя Матрена? Ровным счетом ничего, даже имени. Женщина жила у нее до родов не очень долго, потом умерла, а Матрена спустя несколько дней вышла из дома с кричащим кульком на руках, постояла на крыльцо какое-то время — давала ребенку подышать свежим воздухом. Или колдовала, как знать... 

Могло ли быть такое, что та женщина не умерла? Съехала поди темной ночью, замуж вышла, а теперь вдруг вспомнила, что у нее есть дочь. Похороны Матрена устраивала одна, никто той незнакомки после ее смерти и не видел.

Даже в моих мыслях все это звучало ужасно глупо. С Тоней поговорить все-таки придется. 

Пустой желудок напомнил о себе громким урчанием, и я переключилась на то, зачем и пришла сюда, — на поиск еды.

Отовсюду доносились аппетитные запахи, уличная еда продавалась на каждом шагу. На решетке над костром шкворчали жирные колбаски, рядом на столе были разложены мясные и фруктовые пирожки, чуть правее, ближе к выходу с площади, молочник выкатил и установил бочку со сливками.

— Сливки, творог! — кричал молочник.

— Пирожки, колбаски! — перебивал его другой торговец.

Зазывающие народ торговцы сводили меня с ума. Я жадно облизывала взглядом их товары и понимала, что не имею права своровать. Не по соображениям совести, вовсе нет — а из безопасности. Площадь заполонена городовыми, и если они поймают меня на воровстве, то запрут за решеткой на несколько дней уж точно. Тогда Тоня останется одна, а этого нельзя было допустить.

— Прошу прощения, дяденька. — Я состроила жалобное лицо для продавца пирожков и колбасок, как когда-то в детстве, совсем забыв, что мне давно не семь. — Могу ли я… Вы не дали бы мне пирожок в долг? Всего один! Мой ребенок не ел уже сутки.

— Сгинь отсюда, — рыкнул торговец.

В груди вспыхнула обида и… стыд. Раньше мне никогда не было стыдно за попрошайничество — приучили заниматься этим, когда я еще говорила-то с трудом.

С премерзким чувством, словно меня водой из грязной лужи окатили, я непроизвольно сжалась и отошла от столов. Растерянно обвела глазами весь торговый ряд, столкнулась взглядом с недовольным молочником и отвернулась от него.

— Эй, красавица!

Я отыскала глазами окликнувшего — восточный мужчина говорил с сильным акцентом, но достаточно понятно для меня. Он по-доброму улыбался, обнажив белоснежные зубы.

— Подойди-ка, — попросил он, когда я его заметила.

Перед ним на столах лежали яркие… яркое что-то. Невиданные ранее лакомства, скорее всего, сладости. На сладкое совсем не тянуло, да и ребенка таким не накормить.

— Меня Хусейном звать, а как твое имя?

— Аг… — Я осеклась, вспомнив про неизвестную мне пропавшую Тоню. Если ищут мою, то и мое имя наверняка всплывет, так что придумаю себе новое, специально для Хусейна. — Агриппина.

— Слышал я, — сказал мужчина, когда я приблизилась к нему, — дитя голодает?

— Нас мой муж из дому выгнал, — солгала я. — Не дал взять ни денег, ни вещей. Я обычно не клянчу, но сегодня вынуждена…

— Эй. — Он улыбнулся еще шире, черные глаза превратились в узкие щелочки. — Не оправдывайся. Муж твой — дурак. Разве можно такую женщину из дому гнать? Давай-ка выбирай, что по душе!

Отказаться бы, да куда там! Не в том я положении, чтобы выбирать. Незнакомец предлагал помощь с искренней теплотой, но я не расслабилась. Так мало в моей жизни было доброты, что я совсем забыла, каково это — когда кто-то помогает бескорыстно, во всем мне виделся подвох.

На нас заинтересованно поглядывали покупатели. Женщины цокали: «Ишь ты, какая!», мужчины с неодобрением косились, явно размышляя, как мне придется расплачиваться за товар.

Может, они вовсе ни о чем не думали, а мне привиделось это на их лицах.

Я ткнула пальцем в гору коричневых камушков на лотке:

— Что это?

Хусейн засуетился, тут же, не объясняя, принялся накладывать эти камушки совком в бумажный кулек.

— Орехи в шоколаде, — сказал он наконец. Отложил кулек в сторонку, двинулся вдоль стола: — Лукум яблочный, апельсиновый, персиковый, абрикосовый. В сахаре, с медом, с орехами. Тебе какой? Не стесняйся, красавица!

Со вздохом я указала на зеленые кубики лукума, и они точно так же, как орехи, оказались в кульке. Я больше ничего не просила, но рядом с Хусейном росла горка кульков — он сам выбирал, что положить мне.

— А мне на пробу дашь? — вклинилась пышная женщина, отпихнув меня локтем в сторону. — У меня тоже дети дома, пятеро, между прочим!

— Э-э-эх, красавица-а-а, — нараспев произнес торговец, покачав головой. — Ну не могу я весь товар раздать!

К пышной женщине под руку пролезла тощая, с рыбьими глазами. Одетая плохонько, но чисто.

— А я вчера купила вот эти орехи, — начала тыкать она пальцем в лоток, — а они сплошь червивые!

На девушку с недоумением уставились все, даже я: торговцы только сегодня приехали.

— Орехи не могут быть червивыми, дура, — зашипел на нее какой-то мужчина, внезапно появившись из-за моей спины. — Пойдем отсюда, быстро.

Хусейн сложил все кульки в другой, большой, и отдал мне. Я с благодарностью приняла подарок, прижала к груди.

— Ты не думай, — сказал он, понизив голос, — я не за что-то даю, а так просто. В моей стране принято помогать женщинам, а чтоб кто-то жену с детьми из дому выгнал, и речи быть не может. Иди, красавица, иди.

И я ушла с охапкой сладостей. Тоня порадуется, точно знаю, но одними орехами да лукумом сыт не будешь.

Я вернулась на ту улицу, где бродил торговец пирожками и пряниками. Он все еще был там, его голос сделался тише, походка более ленивой.

— Пирожки-и-и, — почти ныл он в окна. — Пря-а-аники.

— На лукум обменяешь? — Я перегородила ему дорогу.

Парнишка захлопал глазами, уставился на куль в моих руках.

— На что?

Да знала бы я!

— Сладость такая, восточная. Лукум, а еще есть орехи в шоколаде.

Он посмотрел на свой лоток, все еще полный. Вздохнул, стянул ремни с шеи.

— Давай.

— Э, нет! Все я тебе не отдам. Скажем, кулек лукума и еще один — орехов в обмен на пирожки. Пряники и печенья мне не нужны.

— Ладно.

Торговец вернул ремни на место, покрутил шеей: затекла.

В усадьбу я практически бежала. Довольная, торопилась скорее обрадовать Тоню — еды раздобыла, сладкого, да еще и не задержалась! Этот день уже не мог стать лучше.

Чертыхнулась, вспомнив, что воды нет. Сомневаюсь, что усадебный колодец не пересох — а если так, то придется снова куда-то идти.

Ноги почти не держали. Шутка ли — сутки без сна и еды, без воды. Но сильнее всего выбил из колеи испуг, когда нас догнали Степка с Иваном. Хорошо, что отстали, не кинулись следом. Правда, страшно еще из-за ранения, которое я нанесла Ивану. Вдруг пойдет к городовым, пожалуется на меня? Лезвие вошло в его ногу до рукоятки, рана глубокая, как бы кровью не истек.

А если истек и помер?!

В окно я залезла не с первого раза: трясущиеся руки дважды срывались, я падала, звала Тоню. Она обещала ждать меня на подоконнике, а ее нет даже в этой комнате!

Впрочем, дети не способны усидеть на месте. Наивно было полагать, что она проведет без движения хоть сколько-то.

— Тонь! — Мой крик разнесся по комнате, коридору, утонул где-то в прихожей и вернулся гулким эхом. — Я вернулась!

Послышался шорох в коридоре, я двинулась туда. Что-то серое юркнуло мне под ноги и унеслось в гору хлама — крыса, поняла я, заметив длинный хвост. Ну ничего, грызунов я не боюсь, а вот Тоня могла испугаться и спрятаться.

Усадьба, по моим меркам, громадная — в нее бы поместилось несколько домов наподобие того, в котором я жила со Степаном.

Я обошла весь первый этаж, заглянула во все пустые помещения неизвестного назначения. Единственное, я поняла, где именно находится кухня — в ней часть угла занимала громадная печь. А еще комната с большим медным тазом посредине — он был приварен к полу, и его воры утащить не сумели. Кажется, этот таз правильно называть купелью или как-то еще в этом роде. Надо бы разузнать название. Не лохань ведь?

— Тоня-а-а!

Я звала девочку несколько раз. Надеялась, что она меня просто не слышит! Спряталась где-нибудь в чулане, докуда звуки не доносятся. Но я осмотрела весь дом, Тони нигде не было, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Нет, городовые не могли найти ее, и никто другой наверняка тоже. Ушла сама? Что, если решила вернуться в деревню к бабушке? Тоня совсем маленькая, она, поди, и не поняла, что… бабушки-то больше нет. Она даже не знает, что Матрена ей не родная.

Всего на миг, но в голове появилась мысль: «Зря я испортила себе жизнь, решив спасти чужое дитя». Хотя я ничего не решала: я была обязана увести ее от обозлившихся соседей, да и любой другой на моем месте поступил бы точно так же.

«Ну и кто же? — заржал внутренний голос. — Только ты и пожалела пигалицу, остальные готовы были ее порвать».

— Тоня! — во всю мощь легких заорала я, из глаз брызнули слезы.

Вокруг — ни души, только ямы, кусты и заросшая бурьяном гигантская приусадебная территория с болотом и лесом у горизонта.

Недолго думая, я кинулась к болоту. Ну не верила я, что Тоня захотела вернуться в деревню: ее там достаточно сильно напугали, чтобы она этого не сделала.

На территории усадьбы обнаружился колодец. И, хоть моя голова была занята мыслями о приемыше, я не могла не обрадоваться находке. Проверять, есть ли в колодце вода и чист ли он, буду потом.

С холма я осмотрела поляну перед городской стеной — пусто. До леса и болота добиралась бегом, петляя по саду: вдруг Тоня где-то здесь? Трава высокая, спрятаться несложно. Но от кого прятаться-то? Неужели я ошибалась, когда предположила, что усадьбу не навещают бродяги?

Все домыслы вылетели из головы, когда в траве мелькнуло ярко-оранжевое пятно Тониного платья. Девочка сосредоточенно водила пальцем в раскрытой тетради, поглядывала перед собой и вновь возвращалась взглядом к записям. Она умеет читать? Наверняка умеет — Матрена была женщиной умной, насколько я знала, и воспитанницу, скорее всего, обучила.

— Ты чего ушла-то? — пожурила я девочку, с облегчением вздохнув. — Я так испугалась! Вернулась, а тебя нет. Вот что я должна была думать?

Тоня закрыла тетрадь, прижала к груди.

— А бабушка к нам придет?

Тоня пропустила мой вопрос мимо ушей, а я не стала настаивать на ответе. Ребенку не хватает близкого человека, с которым она провела все пять лет своей жизни, несложно догадаться какие чувства ее одолевают.

Что сказать ей? Солгать, обнадежить или лучше сразу объяснить? Сообщу, что бабушки больше нет, — расстроится, заплачет. Скажу, что бабушка придет, но позже — заставлю ее напрасно ждать.

— Я знаю, что она умерла, — проговорила Тоня спокойным голосом. — Бабуля попросила меня бежать в Ломарево, да только я не знала, где это. Еще испугалась тех людей с палками, они бы меня догнали. Бабушка сказала не верить им, а если понадобится помощь, то просить только у тебя. Она хотела, чтобы ты проводила меня в Ломарево. Где это?

Тоня подняла на меня грустный взгляд, носком туфли ковырнула земляную кочку. Она больше не беспокоилась о чистоте обуви.

— Недалеко отсюда, — ответила я. — Помнишь, прошлым летом у нас в деревне был праздник? Это из Ломарева невесту привезли, свадьбу гуляли.

— Мне бабуля разрешила посмотреть из окна, — кивнула Тоня. — Так ты проводишь меня?

— Тебя там кто-то ждет? К кому отвести?

— Нет, никто. Бабуля сказала, кто-нибудь приютит.

К горлу подступил ком, я откашлялась. «Кто-нибудь приютит!» Матрена выжила из ума? Знала ведь, как я слонялась из дома в дом, как днями единственным моим развлечением было пасти уток, а вечерами, бывало, не пускали в дом к ужину, потому что «своим детям еды не хватает, еще эту привечать!»

Она такой жизни хотела для своей воспитанницы?

В печальных глазах Тони не было ни вопросов, ни надежды, ни просьбы. Рассеянным взглядом она проводила перелетевшую с цветка на цветок бабочку и сказала:

— Мне не хочется с тобой расставаться, тетя Аглая. Ты пойдешь со мной? Тебя ведь тоже прогнали.

— Прогнали, — подтвердила я, даже не думая говорить правду. Незачем Тоне знать, почему я ушла из дому. — А тебе не нравится эта усадьба? Мы могли бы остаться здесь жить. Спать, правда, пока не на чем, но я что-нибудь придумаю, хорошо?

— Хорошо. — Девочка равнодушно пожала плечами.

По пути к усадьбе я осмотрела колодец более внимательно — на мое счастье, и лебедка сохранилась в целости, и вода была. Цепь со скрипом размоталась, ведерко плюхнулось в воду и вернулось наверх наполовину полным.

Пока Тоня с аппетитом поглощала пирожки, сидя на подоконнике, я пробовала сладости, не чувствуя их вкуса, — все раздумывала, как дальше жить.

Выживать в трудных условиях я, кажется, умела, но раньше все было как-то проще. Кто пустит переночевать — дает лавку и кусок хлеба, пусть и черствого. Наутро говорили, что сделать в качестве платы за ночлег: отвести скотину на пастбище или уток к пруду, а кто-то просил в хлеву почистить. Все понятно и просто… Но что делать теперь? Не могу же я проситься к людям на ночевку и предлагать им помощь по дому. Или могу?

Правильным выходом было отвести Тоню в Ломарево, а самой вернуться к Степану. Я тут же прогоняла эту мысль: впервые вырвавшись из-под надзора мужа, я уже не хотела к нему возвращаться.

Можно, конечно, найти приют и попросить их взять Тоню к себе, а самой пойти к ним на работу за еду и крышу над головой. Так девочка будет под моим присмотром, голодать нам не придется, и спать будем не на голом полу.

Я прожевала сладкий орех в шоколаде, запила водой — чистой, надо сказать. Зря боялась, что за годы колодец засорился.

Что я знаю о городе? Степан рассказывал многое: он несколько лет был подмастерьем у местного сапожника, но потом его отец помер и Степка вернулся в деревню, чтобы занять место старосты. Все его рассказы всегда сводились к воспоминаниям о тех годах и начинались со слов:

— А вот в городе…

Дальше следовала длинная история, одна из тех, что всем кажутся выдуманными. Я же с интересом слушала о ярмарках, карточных играх, гулянках. Степан говорил, что однажды приезжал сам император и прямо из окна кареты разбрасывал горстями золото. У Степки не было никакого объяснения, почему он не собрал хотя бы несколько золотых монет, и на вопрос об этом он замолкал.

«А вот в городе, — послышался в моей голове голос мужа, — сиротам не нужно побираться. Они живут в приюте до совершеннолетия, а после идут в городское управление и оформляют на себя любой брошенный дом с условием, что приведут его в порядок. Правда, продать его они не могут, но и зачем продавать? Живи да живи…»

Если Степан не лгал насчет этого, завтра я попробую попросить в управлении какой-нибудь дом. Усадьбу-то вряд ли позволят взять себе, слишком она роскошная для сирот. А как было бы здорово! Сама усадьба пустая и без стекол в окнах, что, конечно, плохо. Но сколько земли вокруг! Да если ее возделать и засадить овощами, то всю зиму можно не думать о пропитании — хватит и нам с Тоней, и на продажу останется. Со следующего года, разумеется, в этом-то я уже ничего не успею вырастить.

Я дождалась, когда Тоня утолит голод, чтобы расспросить ее о Петре и Марфе.

— Ты когда-нибудь слышала о Петре Иваныче и Марфе Никитичне?

Девочка нахмурилась.

— Нет, а кто это?

— Да я и сама не знаю. Говорят, дочь у них пропала. Не бери в голову.

Не слышала, значит. Переживать не о чем, как я и думала — те люди просто потеряли своего ребенка, которого зовут так же, как мою Тоню. Но что-то мешало мне в это поверить, внутреннее чутье не позволяло расслабиться.

Мы с Тоней после позднего завтрака натаскали воды в купель, заполнили ее доверху и собрались помыть пол хотя бы в той комнате, в которой планировали спать. Она была небольшой, но комфортной и относительно безопасной: на второй этаж с улицы так просто не залезть — стена снаружи гладкая, а окно узкое. На двери, ведущей не в коридор, а в другую комнату, имелся тяжелый засов. К тому же здесь у стены был широкий топчан, и лежать на нем даже без перины куда удобнее, чем на голом полу.

В доме нашлись рваные занавески, которые я пустила на тряпки, грубая щетка, и в мешке — немного щелока. При внимательном обыске кладовых я вытащила в один из коридоров колотый с одного краю кувшин, добротную лохань, топор, железную кружку и огниво. Последнему обрадовалась особенно сильно: вечерами в конце лета уже прохладно, и будет нелишним растопить камин, чтобы согреться. А дров полно: до леса рукой подать, топор есть. Нам для камина много топлива не нужно, и пропажу одного-двух сухих деревьев городское управление даже не заметит. Если они вообще следят за лесом, раз он усадьбе принадлежит. А принадлежит ли? Надо бы разузнать.

Дощатый пол не блестел, но и ноги к нему уже не прилипали. Подоконник я протерла мокрой тряпкой, оконный проем прикрыла дырявой занавеской.

Тоня старалась помогать мне с уборкой, но одной рукой у нее не получалось даже тряпку выжать. Вторая была занята — держала тетрадь.

— Что это? — спросила я как будто невзначай и кивнула на тетрадь. Мы уже уселись на топчан, любуясь плодами своих трудов — чистым полом.

— Бабуля сказала — это мой подарок.

— Можно посмотреть?

Тоня замерла на миг, а потом кивнула.

Я раскрыла тетрадку и, ожидаемо, ничего не поняла. Читать я не умела, обучить меня грамоте никто не стремился. После замужества я просила об этом Степана, а он все отмахивался: мол, к чему тебе уметь читать, детей вон рожай. Так я и грамоте не выучилась, и дети не получались. Семь лет семейной жизни строились вокруг надежды на потомство и постоянных попыток им обзавестись, но время шло, а ничего не выходило.

Я смущенно улыбнулась Тоне и вернула ей Матренин подарок.

— Не умею я читать, — призналась я нехотя. Стыдно было.

— А меня бабуля научила, только я все равно ничего не понимаю. Она говорила, что здесь, — Тоня погладила обложку, — хранится многое, и теперь оно мое и я должна это беречь. Я не знаю что, но бабуля сказала, что когда вырасту, то пойму. А когда я вырасту?

Невинный вопрос заставил меня рассмеяться, Тоня тоже заулыбалась, принялась болтать ногами в воздухе. Именно так должны вести себя дети — весело и беззаботно.

Мы договорились надежно спрятать тетрадку — Тоня отказывалась выпускать ее из рук, но потом сдалась. Я подковырнула дощечку в полу, положила Матренин подарок в ямку и вернула дощечку на место, надеясь только, что Матрена подарила эту тетрадь Тоне не перед самой смертью. Ведьмой она была, все об этом знают, а у умирающих ведьм ничего нельзя брать: проклятие на себя навлечешь.

Солнце было еще высоко, когда мы отправились в город. Мне не хватило терпения дождаться следующего дня, да и к чему тратить время? Зайдем в городское управление, спросим насчет приватизации какого-нибудь домишки и, может быть, сумеем выпросить ежемесячное довольствие на ребенка. Степан не раз говорил, что мастер, у которого он учился, каждый месяц накрывал роскошный стол из продуктов, выделенных управлением для его маленького сына. Правда, в рассказах Степки о довольствии фигурировали такие продукты, как копченые поросята, соленая рыба, овощи и фрукты. В такое даже я не верила, но сейчас надеялась получить хотя бы крупы и муку.

Помня о городовых на площади, я провела Тоню незамеченной по узким улицам. Городское управление, на счастье, оказалось еще открыто, и нас вскоре приняли.

В просторном кабинете за массивным столом восседала в кресле пухлая дама. Она смотрела на нас, поджав губы, и долго молчала, прежде чем ответить на мой вопрос о доме.

— Свободного жилья нет. — Голос ее скрипел, как та цепь в колодце. — Думаете, вы одни тут такие, нуждающиеся? Да у меня таких, как вы, дюжина в неделю!

— Усадьба Давыдовых, — пробормотала я жалобно. — Говорят, ее давно бросили. Поймите вы, нам жить негде!

— Чем докажете?

— Что доказать? — не поняла я.

— Ну, что жить негде. — Она откинулась в кресле, сложила руки на груди. — Думаете, раз бездомные, то вам тут же жилье положено? Справку из приюта на девчонку принесите, запрос подайте и ждите ответа. Все, идите. — Женщина махнула рукой и устало поморщилась. — Усадьбу им подавай, придумали же!

Я не знала, хочется мне с ней поругаться или умолять о помощи. А помогут ли слова мольбы? Руганью тоже ничего не выпросить. Тоня потянула меня за руку к выходу, ей не нравился громкий голос неприятной женщины, и она спешила поскорее покинуть кабинет.

Мои планы рушились, будущее казалось беспросветным, а проблемы решались не так легко, как я думала. В деревне все проще — даже никому не нужную сироту не оставят на ночь на улице, пустят если не в дом, то в сени. А здесь что? Один только торговец пожалел…

Тоню выхватили из моих рук, стоило нам выйти на улицу, так стремительно, что я и не сообразила, как это произошло. Она закричала и своим криком выдернула меня из угнетающих размышлений. Городовые, толпа у входа в здание, рыдающая пара стариков — все это промелькнуло перед моими глазами и не сразу обрело форму.

— Да точно она! — галдел народ. — Волосы светлые, тощая, молодая женщина с ней!

— Это ваша дочь? — спрашивал городовой у старика и старухи.

Те непонимающе переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Она?», и одновременно кивнули.

— Дочка! — Старуха кинулась к замершей от страха Тоне.

— Подождите-ка! — Я протиснулась к ним, потянула Тоню к себе, защищая. — Нет у нее мамы, умерла она!

— Она не моя мама! — взвизгнула малышка, указывая на плачущую женщину.

— Да что же ты такое говоришь? — Притворство в голосе и взгляде старухи невозможно было не увидеть, но заметила это только я. — Тонечка? Дитя совсем растерялось! Тоня, ты прости нас, прости, что ругали и ты задумала сбежать! Клянемся, больше не будем!

— Значит, так, — выступил вперед один из городовых. — Дочь ваша? Забирайте. А вы расходитесь! — Последнее он крикнул в шумящую толпу.

Тоню пытались отцепить от меня, она со всей силы хваталась за мою ногу, визжала, я держала ее за руки. Я с трудом соображала, что происходит, но отчетливо видела ужас на лице ребенка. Мне удалось отпихнуть женщину — Марфу, судя по всему, — однако Петр вдруг понял, что пора помогать жене, и бросился ей на помощь.