Люси еще раз обошла квартиру, проверяя, не забыла ли что-нибудь.
Все вещи хозяев на месте, их собственные – отправлены в Скайхилл или на склад. Все ненужное выброшено или отдано на благотворительность. Три чемодана в машине. Осталось присесть на дорожку по привычке. Больше она сюда уже не вернется. Как бы ни сложилось дальше, это будет другая жизнь.
Три года… Всего три.
И хотя большую часть времени они с Питером проводили в Скайхилле, только в этой квартире Люси чувствовала себя спокойно и уверенно. Не графиней Скайворт, а Люси Даннер. Просто женой Питера и мамой Джина. Вот уж о чем она никогда не мечтала, так это о полной обязательств жизни на виду. Но что делать, зачастую мы получаем вовсе не то, о чем просим. Она изо всех сил старалась привыкнуть, приспособиться. И как только показалось, что все потихоньку устраивается, жизнь снова круто переменилась.
Подхватив Джина (парень, да ты тяжелый какой уже!), Люси вышла из квартиры, закрыла дверь и спустилась вниз.
- Всего наилучшего, леди Скайворт, - сказал консьерж, забирая ключи.
Когда Лондон остался позади, Люси снова мысленно вернулась к событиям последней недели – а о чем еще думать, если впереди почти три часа монотонной дороги.
Тогда она сразу поняла: что-то случилось. Питер позвонил утром тридцатого октября, сказал, что они с Джонсоном выехали из гостиницы. И все. Тишина. Она звонила сама – телефон Питера был вне зоны доступа. Звонила Джонсону – с тем же результатом. Это означало одно из двух. Либо они остались в другом мире, либо…
Либо встретились с Хлоей. То, чего Люси больше всего боялась.
Первый вариант Питер вполне допускал.
«Переход может открыться и закрыться в любой момент, - говорил он. – Судя по тому, что мы знаем, это происходит каждый год по-разному. Или даже не каждый год. Может случиться так, что попасть туда мы попадем, а вот выбраться не удастся».
На этот случай Питер разработал целую инструкцию с множеством пунктов, хотя, как выяснилось позже, предусмотрел далеко не все. Что касается второго варианта – его он рассматривать в принципе не желал. Отрезал, что если вдруг погибнет, завещание у юриста, а инструкция все равно действительна. И больше к этой теме не возвращался.
Год в определенных обстоятельствах – это долго. Страшно долго. Но Люси готова была ждать, знай она, что с Питером все в порядке. Если он… если его не найдут где-то в окрестностях Лестера, впереди – год неизвестности. Жив или нет?
Первым делом Люси заявила в полицию об исчезновении мужа и Джонсона. Там быстро выяснили, что они зарегистрировались в «Рэтборо» двадцать девятого, переночевали, а утром тридцатого уехали на машине, оставив в гостинице вещи. Номер был забронирован на трое суток с возможностью продления, оплачены вперед одни сутки.
Приехав к Люси с вещами Питера и Джонсона, детектив осторожно поинтересовался, не считает ли она, что исчезновение как-то связано с Хлоей Эшер: наверняка уже разговаривал с Локер.
Люси только плечами пожала: вы полиция – вы и выясняйте. Зачем он поехал в Лестершир? Побывать в местах, как-то связанных с юношескими воспоминаниями, она не в курсе. Зачем взял с собой дворецкого? Без понятия, какие-то хозяйственные дела. Может, новые поставщики, может, купить что-то собирались.
Когда полицейский ушел, она, поколебавшись немного, позвонила Оливеру. Сыщик был занят, но обещал начать поиски при первой же возможности. Тут Люси могла быть уверена: если Питер и Джонсон пропали с этой стороны, Оливер их найдет – живыми или мертвыми.
Потом ей пришлось отбиваться от прессы, отвечать на звонки родственников и знакомых, попутно решая чисто практические вопросы. В первую очередь Люси не стала продлевать аренду на квартиру. Они с Питером и так не собирались этого делать, но сначала хотели подыскать подходящий дом. Теперь все откладывалось. Приехал Бобан, помог собрать вещи. Что-то отвез на склад, что-то в Скайхилл.
А в замке тем временем начался полный хозяйственный коллапс, чего Питер не предусмотрел. Вся стройная система, которая держалась на Джонсоне, рухнула в одночасье. Управляющий мистер Хардинг звонил Люси в панике: он согласился подменить Джонсона несколько дней, точнее, совместить, по возможности, обязанности управляющих замком и поместьем. Однако пришло время хозяйственных закупок, выплаты жалованья, что Джонсон осуществлял по сложной, только ему известной системе, и Хардинг совершенно растерялся.
Люси позвонила директору Академии дворецких, которую окончил Джонсон, и как могла обрисовала ситуацию. Увы, сказал тот, все выпускники при деле. Где искать нового дворецкого, Люси понятия не имела. Не в газету же объявление давать. Хоть самой звони поставщикам и выдавай персоналу зарплату.
А еще у Люси состоялся не слишком приятный разговор с личным бухгалтером Питера, который был крайне удивлен, что доверенности по счетам и прочим активам составлены на ее имя за неделю до исчезновения. Не хватало только, чтобы он известил об этом полицию. Впрочем, полиция все равно узнает, и там тоже удивятся. Вот и этого Питер не учел.
Утром Люси позвонила доктору Каттнеру, в двух словах обрисовала ситуацию и сказала, что чек пришлет чуть позже, как только получит доступ к счетам.
«Это как-то связано? – спросил отец Тони, помолчав. – Исчезновение Питера и то, что случилось с Тони и Светой?»
«Не знаю», - ответила Люси, малодушно надеясь, что доктор не заподозрит ее во вранье.
Доктор вздохнул и сухо попрощался, даже не сказав, как дела у сына и невестки. Впрочем, если бы что-то изменилось, наверняка бы рассказал. А раз нет – значит, нет.
Люси изо всех сил старалась убедить себя, что ничего ужасного не произошло. Никакой Хлои. Просто не успели вернуться. Плохо, конечно. Но не трагедия. Будем считать, что Питер уехал в командировку. В далекое место, где отсутствует связь. Она запрещала себе думать о том, что там живет какая-то дурочка Лора, к которой – она ни капли в этом не сомневалась – у Питера имелся (а может, и до сих пор имеется) некий романтический интерес.
Леди Скайворт, прекратите! Что толку страдать и накручивать себя? Это Светка считает, что лучше заранее просчитать и проанализировать наихудший вариант, чтобы быть к нему готовой. А она всегда говорила: чего больше всего боишься, то и произойдет. Во всяком случае, с ней, Люси, именно так и происходило. Поэтому надо думать только о хорошем. О том, что Питер выкопал из-под дракона кольцо, но не смог выбраться. Вернется через год.
Она остановилась заправить машину и покормить Джина, и тут раздался телефонный звонок. Директор Академии очень странным голосом сказал, что отправил в Скайхилл выпускника прошлого года, некого Эшли О’Кифа, хотя и не уверен, что это подходящий вариант. Конечно, надо было бы прислать резюме, но, учитывая ситуацию…
- Что с ним не так? – резко перебила Люси, которую Джин больно укусил за грудь.
- С ним… Вам лучше побеседовать лично.
- Я еду в Скайхилл, буду часа через полтора.
- Отлично, леди Скайворт, всего хорошего!
- «Отлично, леди Скайворт, всего хорошего!», - передразнила Люси, нажав на кнопку отбоя. – Что там за геморрой ты мне подкинул?
***
К Стэмфорду Люси подъехала еще по солнышку, бледному и тоскливому, но всего за пятнадцать минут пути до замка погода испортилась. Похолодало, тяжелые рыхлые тучи грязно-синего оттенка обещали снег. Настроение упало туда же – к нулевой отметке.
Привратник с его неизменными двумя пальцами у лба, садовник, лениво сгребающий листья с газона, лужа, щедро плеснувшая грязью в лобовое стекло – все раздражало. Люси посмотрела на часы. Время ланча. Интересно, ее хоть накормят, или все за неделю настолько пришло в упадок, что придется ехать за едой в деревню?
Она остановилась у парадного крыльца, подождала – никого. Только лай собак в доме. Окончательно рассвирепев, Люси посигналила. Из гаража выскочил Бобан, из дома – няня Уиллер, отправившаяся в замок накануне, чтобы подготовить все для Джина. За няней на крыльцо выкатились корги.
- Ну хоть кто-то мне рад, - пробормотала Люси по-русски, обнимая Фокси и Пикси и уворачиваясь от их слюнявых поцелуев.
- Здесь такой беспорядок, миледи, - пожаловалась няня. – Похоже, уборки неделю не было.
- Неделю и не было. Бобан! – рявкнула Люси.
Шофер вздрогнул и чуть не уронил чемодан, который доставал из багажника.
- Да, ваша светлость?
- Брось чемоданы! Позови Томми, притащи сюда Хардинга. Чтобы сейчас же здесь все летало.
Уже через минуту Томми тащил багаж в дом, а от гаража, стряхивая с бороды крошки, шариком катился управляющий.
- Миледи! – курлыкнул он.
- Ланч? – прошипела Люси.
- Ланч? – в замешательстве переспросил Хардинг. – Я… я узнаю.
- Да что же это такое?!
Вытащив Джина из кресла, Люси вручила его няне и поспешила в дом.
- Вас там ждут, - пискнула ей в спину миссис Уиллер.
Не обратив никакого внимания на ее слова, Люси вошла в холл, сняла трубку внутреннего телефона и набрала номер кухни.
- Мне никто не сказал, что вы сегодня приедете, миледи, - чопорно и даже как будто обиженно отозвался мистер Саммер. – Мы готовили только для прислуги. Я могу подать вам холодный ланч. Или – если вы подождете…
- Прислуга останется голодной, если вы подадите мне горячий ланч сейчас же? – перебила Люси.
- Нет, но…
- Тогда чтобы через пять минут все было на столе. Время пошло.
Повесив трубку, Люси обернулась – кто-то в упор смотрел ей в спину.
- А вы еще кто такая? – спросила она невежливо женщину в черном брючном костюме, которая стояла у камина.
Незнакомка, лет тридцати на вид, была высокой и худющей, что Люси сразу не понравилось. Ее очень светлая кожу усыпали веснушки, заколка с трудом сдерживала буйно кудрявые рыжие волосы. Настолько рыжие, что даже доктор Фитцпатрик рядом с этой особой выглядел бы бледной молью.
- Здравствуйте, леди Скайворт, - сказала женщина. – Я Эшли О’Киф. Вам должны были звонить.
Черт бы побрал этот бесполый английский, подумала Люси. И имена унисекс. Она попыталась дословно вспомнить разговор с директором Академии. Да. Ни одного слова, которое указало бы на половую принадлежность кандидата в дворецкие. Только когда она спросила, что с ним, кандидатом этим, не так, директор замялся. Вот ведь хитрый лис!
Люси вспомнила, что Джонсон рассказывал Питеру: в Академии учились и женщины, но им было гораздо труднее найти хорошую работу в Англии, чем мужчинам. Все-таки дворецкий – это нечто консервативное, традиционное.
- Да, мне звонили, - кивнула она. – Сейчас за ланчем и поговорим.
- Может, я лучше подожду? Вы только с дороги.
- Перестаньте, - поморщилась Люси, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. – Я вас еще не наняла, так что давайте без церемоний.
Она снова набрала номер кухни и приказала накрыть ланч на двоих.
- Ну, - сказала Люси, когда они сидели за столом друг напротив друга над тарелками овощного супа, - значит, вы – дворецкий. Допустим. И где вы работали?
- У леди Лэри в Питерборо. Семь месяцев. У меня есть рекомендация.
- И почему ушли?
- Леди умерла. Она была очень старая. Ее сын дал мне расчет.
Люси протянула руку и пошевелила пальцами. Она понимала, что ведет себя, в общем-то, по-хамски, но ничего не могла с собой поделать, настолько взбесил бардак в замке.
Эшли достала из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Люси пробежала глазами рекомендацию, положила на стол.
- Хорошо, миссис О’Киф…
- Прошу прощения, но миз*.
Люси почувствовала, как ногти сами впиваются в ладони.
- Прошу прощения, но в этом доме слова «миз» не существует. В принципе. Дворецкий и экономка относятся к одному рангу. К экономке обращаются «миссис», даже если та не замужем. Потому что она замужем за работой. Так что вас будут звать миссис О’Киф.
Одно слово возражения, и эта рыжая дылда выкатится отсюда кубарем, подумала Люси в сладком предвкушении, отметая мерзкую мысль о том, что домом в этом случае ей придется заниматься самой. Без вариантов.
- Хорошо, - пожала плечами Эшли. – Как скажете. Мне все равно.
- Тогда попробуем. Я в безвыходном положении, миссис О’Киф. Не знаю, что вам известно, но мой муж с дворецким неделю назад поехали в соседнее графство. И пропали. У полиции никаких предположений. В доме все пошло кувырком. Управляющий поместьем совершенно ничего не понимает в управлении домом. Или не хочет понимать, не знаю. Мистер Аттертон говорил об оплате?
- Да. Меня устраивает.
- Хорошо. Будем считать, что у вас испытательный срок. Допустим, месяц. Но вы должны отдавать себе отчет, что если мистер Джонсон вернется – а я очень надеюсь, что он вернется…
- Я понимаю, миледи.
- Разумеется, я напишу вам рекомендацию. Даже если вы проработаете здесь три дня.
- Спасибо.
Не успели они закончить ланч, как в столовую вошел Томми с сообщением от миссис Уиллер: мастер Джин плачет, наверно, голоден.
- Цирк-шапито на колхозном поле, - простонала Люси и снова перешла на английский: - Она что, по телефону не могла позвонить?
Впрочем, вопрос этот был риторическим. Люси бросила на стол салфетку и встала.
- Возьмите список внутренних телефонов, миссис О’Киф, и обзвоните все службы. Весь персонал через полчаса должен быть здесь, в холле. Весь, без исключений.
Поднимаясь в детскую, Люси поняла, что еще не так. Брюки, которые неделю назад еле застегивались, болтались на талии свободно. Только теперь ей было на это абсолютно наплевать.
________________
*Ms (англ.) – нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах вне зависимости от ее семейного положения
Пауза слишком затянулась. Аббатиса стояла, прикрыв глаза, и не шевелилась. Ни я, ни Тони не решались спросить, что она подразумевала, говоря: «вы уничтожили будущее обоих миров». Впрочем, по сравнению с тем, что мы никогда не вернемся в свое время, это было чем-то второстепенным.
- Тебе надо отдохнуть с дороги и поесть, - мать Алиенора повернулась к Тони (это имя оказалось в моих мыслях так, словно было там всегда). – Трапезная и спальня для паломников внизу. Справишься без моей помощи.
- Но… - попробовал протестовать Тони, однако аббатиса его оборвала:
- Мы поговорим позже!
Повернувшись, она шагнула в тень колонны и исчезла.
Тони бессильно сполз спиной по стене и сел на пол, уткнувшись лбом в колени. В этой позе было столько отчаяния, что я не решалась его беспокоить.
Это не стало неожиданностью. Мы отдавали себе отчет, что наш поход во Фьё может оказаться совершенно бесполезным, но все же отгоняли эти мысли: подумаем, когда придет время. Я изменила своему принципу просчитывать худший вариант и повела себя как Люська: происходит то, чего больше всего боишься, а значит, зависать на этом не стоит.
Черт с ним, с будущим. Мы уничтожили кольцо, и до того момента, как я окончательно переместилась в средневековый Скайхилл в теле Маргарет, прошел почти год. С миром ничего особенного не случилось.
Что такое будущее, в конце концов? Если подумать, его вообще не существует. Это просто вероятность. Прошлое невозможно изменить, потому что все уже произошло. Но будущего еще нет, и никто не знает, каким оно будет. Таким? Сяким? Эдаким? Каким-то да будет. Если бы будущее было материально и мы его убили, как сказала эта старая вобла, все остановилось бы в тот самый момент – в мастерской мистера Яхо. Поэтому не стоит забивать себе голову судьбами мира. Лучше подумать о том, что будет с нами.
Итак, мы остаемся в Отражении. Навсегда. Но что значит это «навсегда»?
Я – призрак. Или дух? Да какая разница? Некая нематериальная сущность. Мое тело находится на пять веков вперед, да еще в параллельном мире. Вполне живое тело. Что произойдет, когда оно умрет? Сейчас меня связывает с ним только Мэгги, это тоненькая, но все-таки ниточка между настоящим и Отражением. И если не станет моего тела, связь эта окончательно исчезнет. Останется ли мой дух в Отражении – или же уйдет туда, где оказываются после смерти все нормальные души?
А Тони? Возможно, и он связан с настоящим через Мэгги, но одновременно - с Отражением телом Маргарет. А Маргарет здесь осталось жить всего год. Что произойдет через год с телом, которое по плану должно лежать в склепе? Начнет разлагаться? Или Отражение списало его как непредусмотренную потерю, создав резервную копию? Может быть, в этом случае списанное тело проживет еще долгую жизнь? Но даже если так – рано или поздно оно все равно умрет. Что тогда будет с Тони? Сестра Констанс освободила меня от умирающего тела Мартина, поскольку никто не знал, что после его смерти случится со мной. Мы можем вернуться в Рэтби, и она точно так же освободит Тони от тела Маргарет. Даже, наверно, не стоит ждать. Сколько там еще осталось сестре Констанс – два или три года? Она умрет – и вернется на семьдесят лет назад, в Баклэнд. А мы останемся. Познакомимся с Дженни, племянницей сестры Агнес, потом с другими хранительницами…
И тут мне в голову (ладно, ладно, пусть не в голову, не суть) пришла совершенно безумная мысль.
Маргарет, став призраком, провела в Скайхилле почти пять столетий, поскольку не могла его покинуть. Мы с Тони не привязаны к какому-то конкретному месту. И если нам предстоит пребывать в Отражении призраками до скончания веков, что за нужда оставаться в Рэтби и вообще в параллельном мире. Мы сможем вернуться в свой мир, в Скайхилл. И каким бы странным образом ни текло здесь время, рано или поздно мы подойдем к той грани, где настоящее становится прошлым. К моменту нашего знакомства.
- Тони! – заорала я.
Он вздрогнул и поднял голову. Его глаза были красными и подозрительно блестели. Интересно, подумала я, насколько он жалеет, что отправился за мной? Что вообще со мной встретился?
- Потише думать нельзя? – поморщился Тони. – Как из пушки. Теперь я понимаю, почему сестра Констанс раскололась, когда ты вот так вопила ей прямо в голову.
- Послушай, я тут вот о чем подумала…
Я как могла попыталась изложить свои мысли, но Тони не дал мне закончить:
- Ты ошибаешься в главном, Света. Маргарет почти пятьсот лет болталась в замке призраком – да. Но только в настоящем Скайхилле. Допустим, мы действительно останемся здесь, после того как наши тела умрут. Да, нам ничто не помешает вернуться в наш мир и дождаться момента нашего знакомства. И что?
- А что, если мы как-то сможем?..
- Нет, не сможем. Во-первых, это как догонять едущего на параллельном эскалаторе. Когда подъезжаешь к тому месту, где он был десять секунд назад, оказывается, что он уже уехал вперед. Поэтому момент нашего знакомства…
- Тоже окажется глубоко в Отражении. Спасибо, Капитан Очевидность, - буркнула я. – Дебил все понял. Но ты же знаешь, что время здесь течет совсем по-другому.
- Иначе – это не значит, что быстрее, - не согласился Тони. – Тут все не…
- Если скажешь хоть слово про нелинейность, я буду орать тебе в мозг, - пообещала я.
- Хорошо, не буду.
Он встал, заправил на место высунувшуюся из выреза рубахи грудь, подтянул штаны и пошел к лестнице.
- Эй! – окликнула я, обогнав его. – Ты куда?
Тони молча спустился на первый этаж, так же молча пошел по галерее. Пока мы разговаривали с аббатисой, начался дождь. Смеркалось, холодный ветер нес водяную пыль, и мне вдруг вспомнился давний осенний вечер, когда я стояла во дворе и понимала, что не хочу идти домой, к Федьке. Вот только этого мне сейчас и не хватало. Театр абсурда. Ионеску нервно курит под корягой.
- Тони!!!
Он вздрогнул, сморщился, как будто изо всех сил прикусил зубами вилку, и остановился.
- Ну что еще? – спросил он. – Я иду искать еду. И какое-нибудь место, где можно спокойно выспаться. Тебе ничего этого не надо, так что отстань, пожалуйста. Достало, что ты вечно строишь из себя самую умную. И попробуй хоть слово скажи поперек. Сразу начинаются идиотские шуточки. Такая тонкая-тонкая ирония.
- Тебе не кажется, что семейная ссора призрака и мужика в бабском теле – это очень глупо? – поинтересовалась я.
- А не пойти бы тебе, Света? Я и так из-за тебя… - тут он замолчал, сообразив, что в запале ляпнул лишнее. Но мне было уже не остановиться.
- Ну-ну, договаривай! Из-за меня ты оказался здесь. А тебя кто-то просил? Мне вот оно надо – постоянно думать о том, что ты здесь из-за меня и меня же в этом винишь?
- Да что ты выдумываешь-то? – возмутился он. – Кто тебя винит? С чего ты взяла?
- Но ты же сам сказал: «я и так из-за тебя…». Думаешь, непонятно, что ты имел в виду?
- Послушай!..
Но слушать я не стала и мгновенно перенесла себя на колокольню. Там было сыро и холодно. Ну и пусть, подумала я. Буду сидеть здесь и мерзнуть. Назло. Хотя… кому от этого хуже-то? Только мне.
Я вернулась в коридор второго этажа, где мы разговаривали с настоятельницей. Хотелось в тепло. Но это оказалось серьезной проблемой. Чтобы попасть куда-то, я должна была либо видеть это место, либо представить его. В коридоре я не видела ничего, кроме лестницы и закрытых дверей, а все места обители, которые могла себе представить, имели мало общего с теплом и уютом. В жизни вездесущего призрака тоже хватало сложностей.
Я могла пристроиться в кильватер к одной из монахинь. Либо ждать, когда Тони остынет и отправится искать меня, подавая звуковые сигналы, как пароход в тумане. Но монахини попрятались за закрытыми дверями, а Тони мог дуться еще долго. Поэтому я нашла место, где не слишком сквозило, и повисла под потолком – там было теплее.
По правде, иногда Тони здорово бесил меня своей самоуверенной снисходительностью и попытками учить жизни бедную девочку-дурочку. И дело было не только в разнице в возрасте, все-таки пять лет не двадцать и даже не десять. Интересно, это появилось в нем только сейчас или было всегда, но я ничего не замечала в эйфории волшебной влюбленности?
«Замполит хренов!» - проворчала я.
Если б я не перебила Тони, следующим пунктом он наверняка начал бы объяснять, что при любом раскладе, как бы там ни текло время в Отражении, мы не смогли бы перейти границу и попасть в настоящее. Даже если бы почти догнали себя – настоящих, все равно отставали бы. Пусть на секунду, на долю секунды – но отставали.
По своему обыкновению я начала просчитывать этот вариант.
Представим, что это случилось.
После смерти наших тел в настоящем мы с Тони не перенеслись в райские кущи или адские бездны, а остались в Отражении. Как сказала сестра Констанс, до скончания веков, когда все души предстанут перед Создателем. Мы перебрались в наш мир и, перемещаясь с места на место, протянули почти пять веков. И вот наконец мы в Скайхилле, время – около пяти часов дня, седьмое июня 2016 года, вторник. Смотрим с балюстрады «Хэмптон-корта», как перед аркой останавливается джип, оттуда вылезает искусственная Света и смотрит на окно второго этажа, в котором нет никакой Маргарет Даннер. Потому что нормальным, настоящим призракам в Отражение вход запрещен. Точно так же, как всяким видениям, снам, мыслям и чувствам. А искусственный Тони в это время с искусственным Питером в конторе обсуждает хозяйственные дела.
Ненастоящая Люська, поддельный Эйч, плюшевые корги… Потом мы понаблюдаем за нашим знакомством – занятно, наверно, будет взглянуть на это со стороны. И на то, как мы в первый раз занялись любовью? Хм… А вот возвращения в прошлое с Маргарет не будет – это точно.
А что, если?..
Черт, было бы у меня тело, наверно, его бросило бы в дрожь!
Что, если бы мы смогли забраться в эти наши тела – пусть даже фальшивые? Ну а вдруг? Чтобы вернуться в тело Маргарет, когда сестра Констанс превратила меня в призрак в прошлый раз, мне понадобилось всего лишь вспомнить яркий эпизод, пережитый в ее теле. Что, если это сработает и с нашими телами?
Ну и пусть они мертвые – но мы-то живые! Пусть у нас не будет своей воли, свободы, но мы будем жить, хоть и с опозданием, ту жизнь, которую прожили наши тела. Да, это не настоящее возвращение, все вокруг будет мертвое, уже отжитое, архивный файл, но так ли уж это важно?
Но после вспышки надежды тут же пришло отчаяние.
Окстись, Света! Какая жизнь? Мы проживем так меньше года. А потом наши мертвые куклы станут еще более мертвыми. Они будут молчать и безропотно подчиняться чужой воле. Есть то, что поставят под нос, идти куда ведут. Какое-то время я буду ухаживать за Мэгги, но сколько это продлится? Возможно, только пока она грудная?
А что будет потом? Кстати, мы вообще не знаем, что произошло, после того как Тони отправился в Отражение за мной. Как долго Люська и Питер держали нас у себя? Ведь не оставили же в Скайхилле насовсем. Отправили в психиатрическую клинику? Или, может, нас забрали к себе родители Тони?
Как бы там ни было, мы проведем остаток жизни в этих клетках, не имея возможности даже перекинуться словом. Уж не знаю почему, но я была абсолютно уверена, что управлять своими телами мы не сможем, даже по минимуму. А когда умрем, родимся снова – и снова.
Нет уж, чем так – лучше призраками. Быть рядом с теми, кого любили. Нет, не с ними, с их копиями, но все-таки… Словно смотреть стереокино о жизни Мэгги, Питера, Люськи, Джина. Узнать, что будет дальше, после нас, после них…
Что-то не давало мне покоя. Какой-то обрывок мысли, слово. Я вернулась назад и снова прокрутила в памяти все, о чем думала с момента возвращения в коридор. С начала и до конца. Тщетно. Ощущение тревоги только усилилось, но я так и не смогла поймать за хвост мысль, которая ее породила.
Хорошо, еще раз. Нам торопиться теперь некуда. У нас впереди вечность.
«Настоящим призракам вход в Отражение воспрещен».
Тепло!
«Так же, как всяким видениям, снам, мыслям и чувствам».
Еще теплее! Но чего-то не хватает. Как будто одного слова из этого ряда.
Я словно увидела нарисованную на черном фоне светящуюся картинку.
Вот маленький человечек. Одной ногой он стоит на висящей в пустоте черточке, вторую поднял, чтобы шагнуть – но куда? Над ним чуть впереди светящееся, мерцающее облако. Маленькая часть облака отделяется, движется навстречу человечку, превращается в еще одну черточку, на которую он ставит ногу. В это же мгновение предыдущая проваливается в пустоту. Свет от облака падает на нее, она вспыхивает и исчезает, а где-то вверху, над ним, к бесконечной цепочке черточек добавляется еще одна…
Призраки… видения, сны, мысли, чувства… Мечты!!!
- Тони!!! – заорала я так, что он должен был услышать меня, даже если бы спал мертвецким сном где-нибудь в Больё или в Каоре.
Секунды, минуты… Наконец откуда-то снизу донеслось:
- Света! Ты где?
Я мгновенно перенеслась на галерею. Тони стоял и озирался, как будто мог меня увидеть. Его рубаха выбилась из-под пояса, небрежно заплетенная коса растрепалась. В руке он держал надкусанный ломоть хлеба.
- Я здесь, - сказала я.
- Что случилось? – недовольно спросил Тони. – Могу я поесть спокойно или нет?
- Кажется, я поняла, что она имела в виду.
- Кто? Старуха? Ты о чем вообще?
- О том, что мы убили будущее. Помнишь, я рассказывала тебе, как говорила с Биллом о мечтах? Ну, то есть Мартин с ним говорил. По дороге в Лондон.
- Билл – это который его слуга? Из Стэмфорда? Кстати, был один момент, когда мне показалось, что я слышу твой голос. В смысле, Мартина. Как будто он говорит с кем-то - действительно о мечтах. И еще видел какую-то женщину в платье с вырезом до пупа.
- Это была Китти, проститутка. Я тоже иногда слышала что-то, связанное с Маргарет. Один раз голос Роджера, очень отчетливо. Да, так вот, Мартин спросил Билла, о чем тот мечтает. И Билл ответил, что хотел бы стать лекарем, но какой смысл мечтать о том, чего никогда не случится. А Мартин сказал, что мечтать обязательно надо, потому что даже самые безумные мечты иногда сбываются. А потом лекарь из Лондона взял Билла к себе в помощники. Билл поехал в Стэмфорд, чтобы проводить Мартина и забрать в Лондон свою сестру. Он сначала ухаживал за Мартином в Лондоне, потом нашел раненым на улице и, думаю, выходил еще раз. Наверняка Мартин его щедро отблагодарил.
- Слушай, а как фамилия Билла этого?
- Фитцпатрик, а что?
- Ничего себе! – изумленно ахнул Тони. – Да это же предок нашего Фица. Семейного врача Питера. Фитцпатрики лечили Скайвортов где-то с середины семнадцатого века, если не ошибаюсь. Наш Фиц… Между прочим, он приезжал в Скайхилл на праздник, когда ты там была. Не помнишь? Рыжий, с лохматой бородой, лет пятидесяти.
- Нет, не помню. И что он?
- Он говорил, что его предок при Тюдорах ухаживал за каким-то иностранным аристократом, и тот в благодарность отвалил столько денег, что предок этот выучился на костоправа. А два его сына уже учились в университете и стали настоящими врачами. Но я тебя перебил, продолжай.
Кажется, наша ссора уже забылась. Хотя вид у Тони по-прежнему был раздраженный и надутый.
- Я тогда вспомнила тебя – что ты тоже всегда говорил: какой смысл мечтать о нереальном. А я наоборот любила мечтать о том, что, казалось бы, никогда не может произойти. Например, о том, чтобы свободно говорить на нескольких иностранных языках. Или путешествовать по всему миру. Или…
- Света, давай ближе к делу.
- Хорошо. Я тогда поняла, что не мечтала ни о чем уже очень давно. И по времени это совпадает с…
- С тем моментом, когда мы уничтожили кольцо, так? Ты хочешь сказать, что мечты – это и есть будущее? Да ну, какая-то ерунда!
- Смотри! Помнишь, ты по дороге сюда сказал, что должен быть источник света или энергии, чтобы настоящее отражалось на чем-то? Отражается и записывается только материальное. Действия, речь. Физические ощущения тела – как реакция на внешние раздражители. А все мысли и эмоции – это душа, ее нет здесь. Это то, что живет в настоящем, переносится из одного мгновения в другое. А потом уходит куда-то совсем в иное место. Или измерение, неважно. Но мечты – это то, что направлено в будущее.
- Света, но не все же люди мечтают, как ты, - поморщился Тони. – Многие просто строят планы, прикидывают, как будет лучше, делают выбор из нескольких вариантов. А некоторые вообще живут как живется. Что захотелось – то и сделали. Нет никакого будущего, никакой судьбы, я в этом уверен. Есть просто масса возможных вариантов. Все зыбко, все неопределенно.
- Да, все так, - согласилась я. – Именно вся эта масса вариантов и есть будущее. Зыбкое, неопределенное будущее. Оно и сейчас есть, никуда не делось. Но именно мечты делают его сияющим, дают ему свет. То есть давали. Видимо, эта связь двусторонняя: мечты рождают сияние, а сияние дает людям возможность мечтать. И кольцо Маргарет они называют кольцом Сияния.
- Кто они? – не понял Тони.
- Она. Алиенора. И все хранительницы колец, наверно.
- Сестра Констанс не называла. Ни разу не слышал.
- Сестра Констанс… Слушай, Тони, тебе не показалось, будто мать Алиенора что-то знает о ней? Что-то в ее голосе было странное, когда она сказала: «Мать Констанс, аббатиса Баклэнда». Хотя ладно, неважно.
Я попыталась описать Тони ту картинку с шагающим по черточкам человечком, которую – я была уверена в этом! – мне словно нарисовал кто-то, не сама она возникла в моем воображении. Выслушав меня, он уже открыл рот, явно собираясь возразить, и вдруг замер.
- Света… - сказал он тихо. – Если это действительно так, то все гораздо хуже.
- Что может быть хуже? – не поняла я. – Мы не вернемся обратно, хуже трудно придумать.
- Смотри. Допустим, кольцо действительно было связано с будущим и поддерживало желание людей, пусть даже не всех, мечтать самым сумасшедшим образом, а потом концентрировало мечты и передавало... не знаю, куда. Туда, где варится этот суп из возможных вариантов будущего. Это какой-то трансформатор мысленной энергии. Есть кольцо – все бурлит, переливается и сияет. Нет кольца – лежит просто набор Лего.
- Такую-то мать… - ахнула я. – Нет Сияния – нет Отражения! Выходит, мы не только будущее, но и прошлое убили. Но где же мы тогда находимся?
- Мы находимся в Отражении, Света. Что произошло – то отразилось и никуда уже не денется. Но все это было, пока существовало кольцо. И я знаю, ты думала о том, что мы потихоньку доживем здесь призраками до отражения нашего времени, увидим все, что уже произошло с нами и еще произойдет. Забудь. Последнего года нашей жизни здесь не существует. И от всего, что случится позже, тоже не останется ни следа.
- Интересно, как они тут заправляются? – проворчал Джонсон.
- Видимо, так же, как и мы. Вон там написано: «Сначала заправляйся, потом плати». Пистолет висит. На вид такой же, как у нас. Попробуйте.
Продолжая бурчать себе под нос, Джонсон вылез из машины. Питер вытащил из кармана аккуратно свернутые трубочкой банкноты и в который уже раз почувствовал себя мародером.
Десять стофунтовых бумажек они нашли в сигаретной пачке, спрятанной в ящике письменного стола под кипами счетов и прочих бумаг. Может, это был неприкосновенный семейный запас или личная заначка Ирвина. Забирая деньги, Питер чувствовал себя отвратительно, но деваться было некуда.
Пока Джонсон заправлял машину, он обошел с тележкой ряды супермаркета. Немного еды и воды, туалетные принадлежности, пакет сухого корма для овчарки, имя которой они так и не узнали, канистра молока, овощные и мясные консервы для Джереми. Расплатившись за продукты и бензин, он подумал, что деньги кончатся очень быстро. При здешнем уровне цен тысячи фунтов не хватит и на месяц.
- Хорошо, что мы поехали на моей машине, Джонсон, - сказал Питер, когда они оставили заправку позади. – В вашей места для живности не предусмотрены.
- У меня нет живности, милорд, - невозмутимо пожал плечами Джонсон. – Но да. В мой багажник и корги бы не поместились, не говоря уж о драконе.
От шоссе в лес сворачивала грунтовка. Проехав по ней немного, Джонсон остановился на укромной поляне. Питер обошел машину и открыл дверцу багажника.
Что бы он там ни говорил, дракону и собаке было тесно. Джереми свернулся в клубок, овчарка пристроила голову у него на боку. Оба посмотрели на Питера с укоризной.
- Вылезайте, ребята, - сказал он. – Разминка, оправка, ланч.
Овчарка, подумав, выбралась первой и, нервно побрехивая, отправилась обследовать кусты. Джереми вылез из машины, огляделся по сторонам, расправил крылья, встряхнул и сложил обратно. И только после этого медленно побрел за собакой.
С легким беспокойством Питер заглянул в багажник, но там было чисто, только валялись несколько ядовитых чешуек, которые он осторожно вытряхнул. Потом достал с заднего сиденья прихваченный в доме Лоры тазик и миску для собаки. В миску насыпал сухой корм, в тазике смешал консервы. Выглядела мешанина не слишком аппетитно, но готовить дракону кашу возможности не было.
Овчарка набросилась на корм с жадностью, Джереми посмотрел на миску с недоумением.
- Если не будешь капризничать, дружок, дам молока, - Питер показал дракону канистру. – Будь умником, ешь, пожалуйста.
Глубоко вздохнув, Джереми принялся за еду.
- Мне очень жаль, милорд, - сказал Джонсон, когда они съели по сэндвичу с мясом, запивая их чем-то вроде колы, - но собаку придется оставить.
- Где, в лесу? – возмутился Питер. – Тогда не надо было ее вообще забирать из дома. Отвязали бы и все.
- Зачем в лесу? Оставим у какой-нибудь деревни. Думаю, там ее подберут. Или хотя бы отправят в приют. Мы не сможем ее возить с собой, вы же понимаете. К тому же на нее нет паспорта.
Питеру было не по себе от мысли, что скажут через год Лора и Ирвин, если вернутся… нет, когда вернутся! Но он понимал, что Джонсон прав.
Он вспомнил, как проснулся на диване с раскалывающейся головой и не мог сообразить, где находится. За окном было темно, над столом горела лампа под оранжевым абажуром, Джонсон пил чай в компании круглолицей светловолосой женщины в синем платье.
- А вот и Питер проснулся, - развязно обрадовался Джонсон. – Давай с нами чай пить. Миранда, это Питер. А это Миранда, няня Присциллы. Я отдал ей записку Лоры.
Питер ничего не понимал. Джонсон выглядел совсем не Джонсоном, а… ну да, Адским Бомбеем. Разумеется, он знал, как зовут дворецкого, но старательно поддерживал иллюзию, что эта страшная тайна известна только Свете и Тони. Джемпер Джонсона валялся на спинке кресла, ворот рубашки расстегнут, рукава подвернуты, на ногах мохнатые тапки из овчины. Всегда аккуратная прическа волосок к волоску встрепана. И даже голос не узнать. Не говоря уже о манерах. И о какой записке речь?
- Добрый вечер, - пробурчал Питер. – Я… у меня голова очень болит. Простите. Мигрень.
- Да я уже поеду, - поднялась Миранда. – Спасибо за чай, Хэлли. Жаль, конечно, что все так вышло, но ничего не поделаешь. Будем надеяться, у Лоры все пройдет благополучно и они скоро вернутся. Я попозже попробую до нее дозвониться. А если нет, передайте ей, что буду рада помочь, когда понадобится.
Она попрощалась, накинула куртку и вышла. Хлопнула дверца, завелся двигатель, вскоре шум стих вдали.
- Что это было… Хэлли? – слабым голосом поинтересовался Питер, массируя виски.
- Прошу прощения, милорд. Но так, думаю, мне удалось ее убедить, что мы на самом деле друзья Локхидов, а не какие-то проходимцы. Что мы остались здесь, потому что сломалась машина, а мастер будет только утром. И чтобы заодно передать ей записку, потому что миссис Локхид до нее не дозвонилась.
- А откуда вы взяли записку, интересно?
- Пришлось устроить тут небольшой обыск. Нашел ежедневник миссис Локхид. В конце были телефоны. В том числе некой Миранды. И помечено «няня». Ну, я и написал ей записку.
- А если бы это была какая-то другая няня?
- Когда она приехала, я спросил, Миранда ли она. Она подтвердила. Тогда я отдал записку. Если б это была не Миранда, то не отдал бы.
- Логично, - согласился Питер. – Ну а если бы она знала почерк Лоры?
- Милорд, - снисходительно улыбнулся Джонсон, и Питеру захотелось запустить в него подушкой, - у женщин, когда начинаются роды, говорят, даже лицо меняется, а уж почерк-то! К тому же я старался. Вроде, получилось похоже. Написал, что они уехали в Лестер вместе с Присциллой и, видимо, задержатся там. И что попросили друзей присмотреть за домом. Думаю, мне удалось ее убедить, и она не начнет беспокоиться. Если только не будет звонить миссис Локхид.
- Вряд ли. Она же не подруга, как я понял. Просто няня. Может быть, позвонит раз, другой и перестанет.
Джонсон тем временем пригладил волосы, опустил рукава, застегнул пуговицы и снова стал самим собой. Аккуратно повесил джемпер на спинку стула и начал собирать чашки.
- Завтра утром приедет автомеханик, - сказал он. – Нам надо поискать деньги.
- Прекрасно! – фыркнул Питер. - Давайте посмотрим на огороде, вдруг там растет денежное дерево.
- Насколько я знаю сельских жителей, у них всегда хранится немного наличных денег на всякий случай. Конечно, они могли забрать их с собой, но поискать стоит. Я не хотел заниматься этим без вас. Одно дело – ежедневник, другое – деньги.
- Хорошо, хорошо, - Питер поморщился и снова потер виски. – Если увидите аптечку, достаньте мне какое-нибудь обезболивающее, пожалуйста.
Через полчаса поисков деньги нашлись.
- Как думаете, много это или мало? – спросил Питер, рассматривая стофунтовые купюры с королевой, профиль которой был повернут влево. – Обычно чем крупнее старшая банкнота, тем выше цены. Но мы не знаем, может, у них есть и побольше. Полюбоваться на дракона стоит пять фунтов. Что у нас можно купить на пять фунтов, Джонсон? Я редко расплачиваюсь наличными.
- Можно купить довольно много дешевых продуктов в супермаркете. Или позавтракать в недорогом кафе. Или выпить кофе с пирожным. Или залить четыре литра бензина. Или купить бутылку вина, которое вы точно пить не станете. Да много чего. Джереми у нас на пять фунтов мог бы жить дня три-четыре. Смотря сколько мяса в кашу класть.
- Черт! Джонсон! Я же дал Ирвину десять наших фунтов утром!
- Думаю, не вы первый, милорд, - невозмутимо ответил Джонсон. – Так что они давно уже должны были догадаться. А может, давно и догадались, но решили не признаваться. Ну, хоть десять фунтов у них будет с нашей стороны.
- Десять фунтов на троих! – Питер яростно замотал головой. – Думать об этом не могу. А эта тысяча… Даже если это и не очень большая сумма, я все равно чувствую себя вором. Как мы потом будем эти деньги возвращать? Если только машину оставить в качестве компенсации.
- Милорд, давайте вернемся к этому позже. Вы думаете о том, что будет через год, а стоит подумать о том, что мы будем делать завтра.
- Как говорит леди Скайворт, утро вечера умнее. Или хитрее? Не помню.
- Тогда ложитесь. Я постелю вам в спальне.
- В спальне? – засомневался Питер. – Как-то это…
- Милорд, по-моему, сейчас не до церемоний. Не думаю, что вам будет удобно спать на этом диване.
Питер сдался. В ванной нашлась новая зубная щетка и чистое полотенце. Большая зеленая пилюля из аптечки пригасила головную боль, и он уснул сразу же, едва опустился на подушку. Не прошло и секунды, а Джонсон уже разбудил его, отдернув штору.
- Доброе утро, милорд! Завтрак готов. Дракона и собаку я покормил, но, боюсь, остатков вчерашней еды им будет мало. И у меня есть кое-какие новости.
Наскоро приняв душ, Питер вышел на кухню. В окно заглядывало серенькое тоскливое утро. Часы показывали половину девятого. На сковороде что-то пыхтело под крышкой, тостер выплюнул два подрумяненных куска хлеба. Ловко вытряхнув омлет на тарелку, Джонсон поставил ее на стол перед Питером и налил в чашку кофе.
- А вы, Джонсон?
- Я уже поел, милорд.
- Джонсон! – Питер вздохнул тяжело и отложил вилку. – Давайте договоримся. Мы в полевых условиях, и поэтому будем есть вместе. Вы сами вчера сказали, что сейчас нам не до церемоний. Пэтому оставьте свои ритуалы для Скайхилла. Понятно вам?
- Да, милорд.
- И прекратите звать меня милордом. Если язык не поворачивается называть Питером, зовите Даннером или мистером Даннером, как хотите.
- Нет, милорд.
- Прошу прощения?
- Традиции – это стабильность, милорд. А стабильности нам сейчас и не хватает.
- О боже мой… Ладно, какие у вас тут новости? Сядьте, налейте себе кофе и рассказывайте, пока механик не приехал.
- Милорд, вчера вечером я попробовал выйти в интернет, - сказал Джонсон, сев за стол напротив Питера. – Ну, или как тут у них это называется. В гостиной на столике лежал ноутбук. Не сразу разобрался, но, в общем, принцип тот же, что и у нас. Сначала я поискал какие-то сведения о параллельных мирах. Ничего конкретного, гипотезы, предположения, что такие миры существуют и что при определенных условиях туда можно попасть. Потом почитал о драконах. Драконы здесь хоть и не часто, но встречаются, даже живут в зоопарках и заповедниках. Правда, в основном каких-то других видов, не как Джереми.
- А о нем ничего не пишут?
- Ну почему же? Он местная достопримечательность. Есть заметки, фотографии. Но как-то спокойно. Мол, живет под Лестером такой вот необычный синий дракон. Мутант, наверно. Знаете, мне показалось, что люди тут не так сильно одержимы всякими сенсациями, как у нас.
- А вы случайно не поинтересовались, есть ли здесь Скайхилл и Скайворты?
- Поинтересовался, милорд, - кивнул Джонсон, размешивая в чашке сахар. – Скайворты есть, Скайхилла нет. Некий Джилберт Беннет, тридцать пятый граф Скайворт, живет в замке Чарльз-мэнор недалеко от Дерби.
- Беннет? – переспросил Питер. – Но это же…
- Да, милорд. Это потомок Чарльза Беннета, который был приближенным Ричарда Львиное Сердце. Здесь всего одна креация Скайвортов – первая и единственная. Но земли в Линкольншире они продали еще в XV веке.
- А вы есть, Джонсон?
- Ни об одном человеке с моим полным именем не упоминается, - уклончиво ответил дворецкий. - А вообще я не об этом хотел вам рассказать. Я поинтересовался кольцами в связи с женскими божествами и кое-что нашел. Во-первых, здесь считается, что сапфир-астерикс посвящен персидской богине-матери Анахите. Это женский камень, связанный со звездами и с Луной, которая управляет женской физиологией. Во-вторых, в некоторых документах упоминается, что жрицы Анахиты носили кольца, браслеты и ожерелья из сапфиров. Но, думаю, это не те кольца. А в-третьих…
Джонсон встал, вышел в гостиную и вернулся с открытым ноутбуком, который поставил перед Питером.
- Смотрите, милорд.
На весь экран была развернута фотография кольца с двенадцатилучевым астериксом. Темно-синий камень казался почти черным.
- Камень другой, - сказал Питер. – А оправа такая же. И что о нем написано?
- Это заметка на французском, а здешний французский сильно отличается от нашего. Но я разыскал английский перевод. Кольцо обнаружили во Франции, во время раскопок в руинах монастыря Фьё. Недалеко от Каора. Это юг, Овернь. Монастырь сгорел лет триста назад и с тех пор стоял заброшенным. Под фундаментом в тайнике лежала рукописная книга примерно XI века и это кольцо. Книга очень сильно пострадала от воды, восстановить ее, скорее всего, невозможно. А кольцо сейчас находится в археологическом музее в Каоре.
- Хорошо, а конкретно о нем что-то есть? Связь с культом или что-нибудь в этом роде?
- Нет, милорд. Просто интересная историческая находка. Предполагают, что это было кольцо настоятельницы. Возможно, оно принадлежало Жорден де Вилларе, сестре Великого магистра госпитальеров, а потом передавалось от одной аббатисы к другой как символ власти.
- Думаю, так оно и было, - кивнул Питер. – И что? Вы предполагаете поехать во Францию и как-нибудь его выкрасть?
- Стоит попытаться. Кольцо, которое было здесь, сейчас у Хлои, и тут мы ничего не можем поделать. Остается надеяться, что она не успеет навредить мастеру Джину. Или мистеру Каттнеру. А нам все равно надо чем-то заняться.
- Джонсон, извините, но вы рехнулись. У нас почти нет денег, сломанная машина и дракон на руках, которого мы не можем бросить. Но это полбеды. У нас нет документов. Нам даже из Англии не выбраться. Если только лодку какую украсть. Да и то поймают.
- Вот тут вы ошибаетесь, милорд, - торжествующе улыбнулся Джонсон, закрывая ноутбук. – Здесь немного иная политическая ситуация. Здешняя Великобритания входит в ЕС, только он называется Европейская лига. И вовсе не собирается отделяться. И в Общую паспортную зону тоже входит. Чтобы переехать из одной страны в другую, на границе не нужно показывать никаких документов. Они требуются, только когда въезжаешь из стран, которые в Европейскую лигу не входят.
- А дракон как же?
- Для животного нужен ветеринарный паспорт со свежей отметкой об осмотре врачом. У Джереми он есть, я нашел. Осмотр был месяц назад, это подходит.
- Хорошо, а машина, деньги? Кстати, здесь есть общая валюта?
- Машину, будем надеяться, починят. На общую валюту планируется перейти через несколько лет, у каждой страны пока своя, но все они имеют хождение в пределах лиги. Конвертация происходит автоматически, по общему курсу, без комиссии.
- Ничего себе! – присвистнул Питер. – Это же так неудобно! Прямо как в средневековье.
Не успел он договорить, как к дому подъехала машина. Выглянув в окно, Питер увидел раскрашенный в красную и желтую полоску крохотный автомобильчик, из которого выбрался мастер в оранжевом комбинезоне.
- Ну, где больной? – спросил он, поздоровавшись. – Интересная машина, первый раз такую вижу. Серьезный агрегат. Китайская?
- Японская, - обиженно поправил Питер.
- Да ну?! – не поверил механик и поднял капот. – Неужели япошки научились делать приличные машины? Смотри-ка, все по-взрослому. Никогда бы не подумал. И что не работает?
Поломка оказалась пустяковой. Проверив электрику и подтянув отошедший провод, механик взял двадцать фунтов и уехал.
- Мы правда не могли это сделать сами? – поинтересовался Питер.
- Наверно, могли, - невозмутимо ответил Джонсон. – Но знаете, милорд, я как-то попал на дорогой ремонт, пытаясь проверить свечи по старинке – ловя искру. Убил модуль зажигания. Машины становятся сложнее, умнее, мы – старее и, наверно, глупее. Каждый должен заниматься своим делом. Нельзя быть мастером во всем.
- Резонно, - вынужден был согласиться Питер.
Хотя они и не придумали, как добыть еще денег, решили выехать сегодня же. Навести в доме порядок и собрать самое необходимое в дорогу много времени не заняло. Уже закрывая дверь, Питер спохватился и вернулся за ноутбуком. Джонсон подогнал машину к гроту и открыл багажник.
Джереми сидел у пещеры и настороженно косился на них.
- Надо ехать, - сказал Питер. – Понимаешь?
Дракон пристально посмотрел ему в глаза, вздохнул и покорно пошел к машине. У Питера защипало в носу. Похожего на синего крокодила Джереми вряд ли кто-то назвал бы красавчиком или хотя бы даже просто милым, но было в его огромных печальных глазах что-то такое, от чего по спине бежали мурашки. Он вызывал странное чувство – смесь жалости, симпатии и умиления.
Питер беспокоился, что дракон не сможет забраться в багажник, но тот ловко приподнялся, поставил передние лапы на край и одним рывком забросил себя вовнутрь. От крыльца донесся перепуганный собачий лай, переходящий в вой. Питер выругался и вернулся.
Овчарка, совсем молодая, почти щенок, смотрела на него глазами, полными ужаса. Питер понял, что оставить ее не сможет. Отвязав собаку, он подвел ее к машине. Джереми, чуть помедлив, подвинулся, и овчарка запрыгнула в багажник.
- Наверно, это путешествие – самый идиотский поступок в моей жизни, - сказал Питер, выруливая на дорогу к деревне.
- Нет, милорд, - возразил Джонсон. – Самый – это ваша женитьба. Прошу прощения. Ваша первая женитьба, я имею в виду.
- Ты абсолютно прав!
Тони вздрогнул. Мать Алиенора опять появилась из тени внезапно, словно темнота расступилась и она вышла из ее сердцевины.
- Я думала, вам понадобится больше времени. Конечно, я могла бы разъяснить, но мне нужно было, чтобы вы поняли все сами. Иначе… наверняка не поверили бы, так?
Не дождавшись ответа, она кивнула:
- Идите за мной.
Аббатиса поднималась по лестнице – так ровно, что казалось, будто не идет, а плывет над ступеньками. Пройдя по коридору, мы подошли к ее покоям, не слишком роскошным, но явно побольше и поуютнее обычной монашеской кельи. Здесь топился камин, горели свечи в подсвечниках, на столе стояла миска с фруктами, а на постели лежала пышная перина под богато расшитым покрывалом.
- Садись! – она указала Тони на скамью у стены и сама опустилась в кресло.
Тони послушно сел, а я устроилась у камина, чтобы наконец согреться. Мать Алиенора молчала, тишину нарушало только потрескивание поленьев в огне.
- Я сказала, вы никогда не вернетесь в свое время, потому, что вашего времени уже не существует, - наконец заговорила аббатиса. – На первый взгляд, оно никуда не исчезло. Люди по-прежнему живут, строят планы, думают о будущем. Но да – они больше не мечтают. Ты правильно подумала, - она повернулась в мою сторону. – Нет сияния – нет отражения. Отражение замерло в тот момент, когда вы уничтожили кольцо. Это был его последний миг. Дальше ничего нет. Пустота.
- Но я не понимаю, - подумала я, - почему мы не можем вернуться, если наше время все-таки никуда не делось? Что значит, его не существует? Впереди Отражения больше нет – это ясно. Но вы сами сказали, что люди там, у нас, живут – выходит, у них есть настоящее?
- То, что не может быть запечатлено, не более чем иллюзия, от которой не остается следа. Во сне вам тоже кажется, что вы живете настоящей жизнью, но это не так. Три кольца хранили единство мира. Кольцо Сияния, кольцо Отражения и кольцо Жизни, - она подняла руку, и астерикс вспыхнул яркой звездой. - В кольце Сияния была заключена частица превечного божественного света, который связывал воедино будущее, настоящее и прошедшее. Кольцо Отражения сберегает все, что происходит, для вечности. Когда два наших мира придут к своему концу и исчезнут, Отражение сохранит память о каждом их мгновении. А кольцо Жизни… без него не будет ничего. Даже того сна, в котором сейчас живут люди.
- Как-то это очень… не хочу сказать глупо, но странно, - заметил Тони. – Поручить сохранность мира каким-то кольцам, которые так легко уничтожить. Мы видели, как это можно сделать. Пятнадцать минут – и кольца нет. Все равно что построить дом, который обрушится, если потерять ключ.
- Изначально кольца Анахиты невозможно было уничтожить, - сказала мать Алиенора, и ее черный глаз блеснул так же, как астерикс.
- Но… - беспомощно промямлил Тони. – Но как же тогда?..
- Кольца невозможно было бы уничтожить, если бы мать Констанс не вступила в преступные сношения с врагом рода человеческого.
- С дьяволом? – ошарашенно спросила я.
- Христиане зовут его дьяволом, Сатаной, Люцифером. У персов он Ангра Майнью или Ариман. У других народов носит иные имена. Это неважно. Главное – суть. Он – тьма, вечный противник Творца. Что вы знаете об Ахура Мазде ?
- Ммм… - промычал смущенно Тони.
- Это… верховный бог у древних персов? У зороастрийцев? – не менее смущенно спросила я, потому что поленилась почитать о чем-то еще, кроме Анахиты.
- И у зороастрийцев тоже, - кивнула мать Алиенора. – Но это было гораздо позже. Заратуштра жил за тысячу лет до рождества Христова. А древняя вера персов уходит в такую глубину веков, что и представить трудно. И он не верховный бог, а единый. Как и у христиан. Точнее, бог один и един для всех людей. Просто в разное время и у разных народов в него верят по-разному. Вы можете сравнить сами.
Персы верили в мудрого и благого Творца, существование духовного мира и двух духов – Светлого и Темного. От выбора между ними зависит судьба человека в духовном мире. Помыслы и действия избравшего добро направлены на поддержание Аши – всеобщего закона мировой гармонии. В основе человеческой сущности лежат вера, совесть и разум, позволяющие отличать добро от зла. Когда мир придет к концу, силы добра во главе с Саошьянтом, Спасителем мира, должны сразиться с Ариманом и одолеть его. После этого весь телесный мир будет воскрешен для Последнего суда. Теперь вы понимаете, зачем нужно Отражение?
- Для воскрешения телесного мира, - прошептал Тони. – Души вернутся в Отражение. Но где они находятся сейчас?
- Этого не знает никто, - покачала головой мать Алиенора. – Да, Отражение – Книга Жизни, где записаны дела и слова каждого жившего на свете человека. В день Последнего суда души вернут в Отражение свои мысли и чувства, ибо нельзя судить дела без помыслов и помыслы без дел. Но если Отражения не будет…
Кто-то поскребся в дверь, в щель просунулся длинный тонкий нос. Писклявый голосок что-то спросил по-окситански. Коротко ответив, аббатиса встала.
- Мне надо поговорить с новой послушницей и отпустить ее опекуна. Ждите меня здесь, я скоро вернусь. Угощайся, - она шевельнула подбородком в сторону миски с фруктами. - Пока не захлебнулся слюной. А ты устройся поближе к камину и погрейся. Здесь не так сильно дует.
Едва дверь за ней закрылась, Тони быстро доел кусок хлеба, который так и сжимал в кулаке, и набросился на сочные груши. Мне стало завидно, и так захотелось почувствовать на языке влажную сладкую мякоть. Я подобралась поближе к миске – и да, ощутила вкус и запах, но это была самая настоящая пытка. Словно тебе разрешили лизнуть еду, но запретили кусать, жевать, глотать.
- Мы моральные уроды, - сказала я. – Говорят, что мы погубили весь мир, а нам как будто все равно. Мы жрем груши.
- Ну, ты, допустим, не жрешь, - буркнул Тони, бросив огрызок в камин.
- Считай, что я их облизываю.
Тони покосился на миску и опустил руку, которая тянулась к очередной груше.
- Ты предлагаешь побиться головой об стену? Это не поможет, Света! Все уже произошло, и, похоже, исправить ничего невозможно. Да, мы это сделали, но ты же понимаешь, что мы были просто инструментом в чужих руках. Хотели помочь Маргарет и Питеру, но Маргарет, я думаю, обманули так же, как и нас. И так же ее использовали. И ты знаешь, кто.
Я попыталась вспомнить, что почувствовала, когда впервые увидела сестру Констанс. Маргарет была напугана, расстроена – само собой. И к аббатисе потянулась, словно искала в ней последнюю надежду. Даже когда Маргарет узнала, что ей скоро предстоит умереть, все равно цеплялась за старуху, как за спасательный круг.
Ну еще бы, у той ведь было такое же кольцо, они же сестры – то ли по счастью, то ли по несчастью, как уж посмотреть. Но что тогда думала я? Не показалось ли мне что-то фальшивым, наигранным? Или я уже сейчас пытаюсь внушить себе, будто должна была испытывать нечто подобное?
Нет, ничего такого я припомнить не могла. В тот момент меня слишком захватили переживания Маргарет. Но вот потом, когда вернулась снова…
Я вспомнила, как невольно сравнила сестру Констанс с бабой-ягой из любимой сказки. И пусть хотелось верить, что она поможет, даст череп на палке и отправит домой, чудилось в ней нечто зловещее. И тогда, и позже, когда мы вернулись с Тони, я не единожды ловила ее на лжи. Что-то она рассказывала совсем не так, как в первый раз. Возможно, память уже подводила ее, и она не помнила прежнюю версию. А может, в этом был какой-то злой умысел.
- Как думаешь, что дьявол мог пообещать ей? – спросил Тони, все-таки взяв из миски еще одну грушу.
- Наверно, то же, что и всем. «Будешь ты царицей неба и земли». Уж не знаю, случайно она проговорилась или нет, но кое-что проскользнуло. Она жалела о своем выборе. Что не отказалась от кольца. Или о том, что не выбрала любовь.
- Хотя мог ничего и не обещать. Не знаю, помнишь ты или нет, когда Мартин уехал в Стэмфорд, Маргарет читала всякую религиозную заумь. В том числе и трактат о дьяволе. И там было сказано, что он не может навредить человеку сам, своим личным действием. Но зато может внушить дурные мысли или ему, или кому-то другому – кто навредит этому самому человеку. Причем внушит так, что чувак будет уверен: это его собственные мысли и желания. Как поступают женщины, кстати.
- А можно без сексизма? – поинтересовалась я.
- Нельзя, - парировал Тони. – Пока я в женской шкуре, буду говорить все, что сочту нужным.
- Ну, я тогда тоже много чего могу сказать о мужчинах. Но лучше воздержусь. В общем, получается, что дьяволу очень надо было уничтожить хотя бы одно из колец, и тогда бог не смог бы воскресить людей для суда. Тони, я ничего не понимаю. Бог же всемогущий. Но выходит, что нет. Тут вообще какая-то сплошная системная нелепость. Сохранность мира доверена кольцам, которые, вроде бы, нельзя уничтожить, но все-таки, оказывается, можно. Если угробить Отражение, значит, все пропало. Кольца стерегут какие-то безумные старухи. Объясни мне, пожалуйста, зачем бог все это затеял, зачем создал человека, если заранее знал, что получится халтура? И как вообще умудрился создать такое несовершенство?
- Ты про свободу воли когда-нибудь слышала? Есть ли такой камень, который бог не в состоянии поднять? Есть – человеческое сердце.
- Надо же, как пафосно! – фыркнула я.
- Это не я придумал. Бог, разумеется, знал, что произойдет, еще до начала творения.
- То есть все предопределено?
- Ну как ты не можешь понять? - разозлился Тони. – Ничего не предопределено. Люди сами творят свое будущее. Просто бог изначально знал, каким именно они это будущее сотворят. Точно так же, как я знаю, что ты обожжешься, если схватишься за раскаленный утюг. Каждый человек рождается нейтральным, как Швейцария. А потом сам выбирает добро или зло. Причем не раз и навсегда, а каждый день, каждый час, снова и снова. В этом его свобода. А без свободы не может быть настоящей любви.
- По-твоему «люби бога, иначе попадешь в ад» - это свободный выбор? – я тоже начала злиться. – Все равно что этим несчастным теткам предложили: жить либо долго и скучно, либо весело, но мало.
- Ты нарочно дурочку включила? – вздохнул Тони. – Тебя не удивляет, что при таком якобы несвободном выборе большинство предпочитают не любить бога? Добро – это всегда геморрой, не находишь?
- Раньше ты не был таким религиозным, - увернулась я от ответа, которого у меня не имелось. – Это Маргарет на тебя так повлияла? Хотя я бы не назвала ее богомолкой. Несмотря на весь тот хлам, который она читала. Или, может, Мартин?
- Мартин? – переспросил Тони и хотел уже что-то ответить, но застыл с приоткрытым ртом. – Как ты сказала? Жить либо долго и скучно, либо весело, но мало?
- Ну… да. Ты как будто первый раз об этом услышал.
- Нет, конечно, просто… Света, тут определенно что-то не так. Смотри. Если я правильно понял, кольца попали от жриц Анахиты к монашкам в Акко, так?
- Да. Не знаю, правда, как, но это неважно.
- Старая аббатиса передавала кольцо своей преемнице, и та выбирала, какую жизнь хочет прожить, так?
- Ну, да.
- Тебе ничего не кажется тут странным?
- Мне тут все кажется странным и абсурдным, Тони. Что именно ты подразумеваешь под странным?
- Они монахини, Света, откуда любовь, страсть, дети? Какой смысл в подобном выборе? Забудь обо всем, что тебе говорила сестра Констанс. Подумай сама. Представь: ты ушла в монастырь, добровольно отказавшись от мира, от плотской любви. Тебе доверяют хранить артефакт, оберегающий вселенную. И вдруг ты заявляешь: да пошло оно все, не хочу сторожить мир, хочу мужика, трахаться с ним до потери сознания, родить младенца и умереть. Еще раз: монахиня, которая уже от всего этого отказалась.
- Бред, конечно, - согласилась я. – Но я же была с Маргарет, когда ей подкинули то видение.
- Скажи, Маргарет в тот момент точно была девственницей? Судя по твоим рассказам, они с женихом вели себя довольно рискованно.
- С точки зрения физиологии – да. Конечно, они с Джоном позволяли себе кой-какие шалости…
- Я понял, - кивнул Тони. – Можешь не уточнять. Так я и думал. Все сходится.
- Бабушка ее до смерти запугала. Мол, если у вас до свадьбы родится ребенок, он будет бастардом. А что сходится-то?
- Сейчас я расскажу тебе, как мне все это представляется, а ты возражай, если не согласна.
Тони устроился в кресле поудобнее, подобрав под себя ноги, посмотрел в окно, за которым лило, как из ведра, и начал говорить – медленно, старательно подбирая слова.
- Насколько я помню древнюю историю, жрицы богинь обычно были либо девственницами, либо наоборот – чем-то вроде храмовых проституток, обязанных обслуживать каждого пришедшего. Особенно жрицы богинь любви и плодородия. Но, судя по тому, что их преемницами стали монахини, жрицы Анахиты были именно девственницами. Ну, или хотя бы только те, которые хранили кольца. Видимо, некая потенциальная нерастраченная энергия продолжения жизни делала их – кольца, я имею в виду – неуязвимыми. Поэтому аббатиса и сказала, что их невозможно было уничтожить. Но если хранительница кольца…
- Перестала быть девственницей? – я подскочила до потолка, ничего подобного мне и в голову не приходило. – Тогда кольцо теряло защиту? Тони, но это снова глупо. А если монахиню изнасилуют?
- Это были монахини-воины, Света, их учили защищать себя. И потом, думаю, имела значение не столько физиологическая девственность, сколько любовь, страсть, рождение ребенка.
- По-твоему, монахиня была застрахована от чего-то подобного? А вдруг в монастырь пришел молодой красивый паломник, и?..
- А на такой случай новым хранительницам говорилось: учтите, любовь будет короткой. Жизнь тоже. И после смерти не найдете покоя. Я почти на сто процентов уверен: если бы Маргарет успела отдать кому-то кольцо, это ничего не изменило бы, она все равно стала бы призраком.
- А как же «сильней, чем смерть, любовь»?
- Ну, Света, - поморщился Тони, - ты же не романтичная школьница. Обречь мир на гибель ради нескольких месяцев любви - это надо совсем без головы быть. Думаю, таким кольцо не доверили бы. А Маргарет просто ничего не знала. Потому что получила его не по правилам, случайно.
- Значит, то видение было не от кольца? – наконец дошло до меня.
- Думаю, какое-то дьявольское наваждение. Кстати, ты не знаешь, дьявол способен предвидеть будущее?
- Откуда мне знать? Вряд ли.
- Я тоже так думаю. Но о том, что одно из колец оказалось в другом мире у совершенно случайной женщины, он знал, в этом я уверен.
И тут меня словно вспышкой озарило. Я вспомнила это так отчетливо, как будто все произошло только что.
Маргарет и Грейс едут по лесной тропе, сплетничают о Генрихе и леди Латимер. И вдруг откуда-то доносится смех. «Кто это так противно смеется?» - спрашивает Грейс. И тут же из-под ног ее лошади вспархивает птица. Большая белая птица с темными крыльями, голубоватой шапочкой на голове, длинным клювом.
Я знаю эту птицу! Нет, никогда ее не видела, потому что не могла видеть. Но читала о ней, рассматривала фотографии, слышала запись ее отвратительного смеха.
- Тони, это был дьявол, - прошептала я. – Там, в лесу. Птица – это был дьявол.
- Какая птица? – не понял Тони. - В каком лесу?
- На охоте рядом с Рэтби. Маргарет ехала по лесу с приятельницей, лошадь которой напугала птица, и та ускакала. Маргарет осталась одна, увидела, как Роджер убил своего соседа, бросилась наутек. Лошадь по тропе выбралась из леса на дорогу, почуяла дым. Дьяволу надо было привести Маргарет из нашего мира в другой, к сестре Констанс. Сначала он предложил ей выбрать между длинной скучной жизнью и коротким счастьем. Заметь, он не сказал «короткой жизнью». Разумеется, Маргарет выбрала счастье, очень уж ей не хотелось быть любовницей или женой короля. А дальше - дело времени. Маргарет поверила, что впереди у нее счастье, каждый день ждала это самое новое счастье, и как только появился мало-мальски подходящий объект…
- А если бы Генрих все-таки послал за ней?
- Не думаю, Тони. Это Маргарет так казалось, что он глаз с нее не сводит, а на самом-то деле Генрих больше пялился на Кэтрин Говард – помоложе, посвежее, не такая холодная и неприступная. Да и Норфолк всячески старался Кэтрин под него подложить. Нет, дьяволу была нужна от нее именно любовь. Ну, он своего и добился, Маргарет влюбилась, родила ребенка. Значит, кольцо стало уязвимым. И тут получается длинная и сложная многоходовка.
- Понимаю, - кивнул Тони. – Сама Маргарет кольцо уничтожить не может. Она даже снять его не может. Только отдать перед смертью какой-нибудь женщине. Но женщины никакой поблизости нет. Кроме Бесси. А Бесси, я думаю, была с дьяволом на дружеской ноге, как и сестра Констанс.
- Именно! Эта птица… Тони, это была смеющаяся кукабарра. Она живет только в Австралии и Новой Зеландии. Мне было лет десять, я увидела какой-то мультфильм австралийский по телевизору. С этой самой кукабаррой. Она так мерзко хохотала, что я пошла в библиотеку и все про нее прочитала. А потом еще и фильм документальный видела, с настоящей записью ее смеха. Он очень похож на человеческий, и австралийские аборигены считают кукабарру дьявольской птицей. В первый раз, с Маргарет, я не обратила внимания, хотя смех мне что-то напомнил. Второй раз разглядела ее, но не узнала. И смех никак с ней не связала, подумала, что смеялся Роджер. Или Хьюго. И только сейчас до меня дошло…
Тони встал с кресла, разминая затекшую ногу, и подошел к окну. Он долго смотрел на струящиеся по стеклу водяные змейки, потом повернулся в мою сторону.
- Значит, дьявол привел Маргарет к сестре Констанс, и та устроила для нее целый драматический спектакль, - сказал он задумчиво. - Ах, ты скоро умрешь, такая молодая и красивая. И если тебя похоронят с кольцом, ты будешь проклята на веки вечные, пока не найдется идиот, который это кольцо уничтожит. Ведь если с мертвого тела кольцо не снять, будет точно известно, где идиот должен его искать.
- Но снять его невозможно, только если палец отрубить, - добавила я. - Видимо, первый Скайворт так и сделал. Ну а что происходит с мужчинами, которые надели кольцо, и с их потомством, мы знаем. Одного не могу понять, зачем так сложно? Если дьявол может внушить любую пакость, к чему ждать почти пять веков? Что мешало ему нашептать тому же Роджеру отрубить сестричке палец с кольцом?
- То, что Роджер продал бы это кольцо или положил в сундук, - сказала мать Алиенора, которая вошла неслышно и стояла у двери, слушая наш разговор. Она медленно прошествовала к столу и водрузила на него фолиант в черном переплете. – Только ты, Светлана, могла уничтожить это кольцо. Ты - и никто другой.
Скрипя зубами, Люси вынуждена была признать, что Эшли О’Киф – достойная замена Джонсону. Когда леди Скайворт спустилась в холл, персонал встречал ее, выстроившись в шеренгу, прямо как в кино.
- Здесь все! – отрапортовала Эшли.
- Спасибо, фрекен Бок, - буркнула Люси по-русски.
Она кратко известила прислугу о том, что произошло с Питером и Джонсоном – по официальной версии, разумеется, - представила всем нового дворецкого в обличье рыжей фурии и недвусмысленно намекнула, что никаких безобразий не потерпит. Персонал брызнул врассыпную, корги, удивленные непривычно суровым тоном хозяйки, - тоже. При этом Фокси попыталась подкатиться под ноги незнакомке, но та через нее попросту перешагнула, оставив собаку в полном недоумении.
Уже к вечеру жизнь в Скайхилле постепенно начала возвращаться в накатанную колею. Во всяком случае, обед, который Люси унесла в жральню, точно был ничем не хуже обычного. С утра прислуга летала бабочками и скакала белочками, повсюду шла генеральная уборка, а Эшли в кабинете Джонсона выдавала зарплату и занималась поставками. Люси пыталась придумать, к чему бы придраться, но так и не нашла повода. Эта рыжая зараза даже перчатки надела, когда за ланчем наблюдала за лакеями.
- Миссис О’Киф, с сегодняшнего дня за ланчем и обедом никаких слуг, если в доме нет гостей, - распорядилась Люси, отодвинув тарелку. – И возьмите на себя входящие звонки по местной линии. Не хочу больше выслушивать соболезнования и отвечать на глупые вопросы.
- Да, миледи. Может, отправить в бюро по найму заявку на личного секретаря?
- Упаси боже, - поежилась Люси, представив, что за ней по пятам будет ходить какое-то подобострастное чучело и совать нос в ее дела. – Лучше пригласите моего портного из Стэмфорда.
Впрочем, полностью от звонков отделаться не удалось. То ее донимал из Лондона бухгалтер Питера, то секретарша, которая не могла найти какие-то рабочие бумаги. Звонили из банка. Звонили детектив из Лондона и незабвенная Локер. Управляющий Хардинг являлся во плоти – трижды за день. Эшли тоже во плоти, но как привидение – внезапно и отовсюду. Всем Люси была нужна до зарезу и немедленно.
- Ну и заварили вы кашу, леди Маргарет, - едва ворочая языком, пробормотала Люси.
Портрет, мимо которого она проходила, направляясь в детскую, смотрел в мировое пространство и надменно молчал.
Уложив Джина, Люси вошла в свою спальню и села на кровать. Ей нередко приходилось ночевать здесь без Питера, отвоевывая место у корги, но впервые она почувствовала себя такой несчастной и одинокой.
- Как я вообще тут оказалась? – спросила она свое отражение в зеркале туалетного столика.
Если бы… если бы… Роберто! Если бы Роберто дал ей время решиться, если бы не тащил так настойчиво во Флоренцию знакомиться с мамочкой, сестричками и тетушками…
Всего-то четыре года прошло, а кажется, что это было в другой жизни. И все же… Люська, перестань притворяться! Как бы ни был во всех отношениях хорош Питер, признай, что от одной мысли о Роберто у тебя до сих пор начинает частить сердце и по всему телу от живота разливается предательский жар.
Потому что Роберто – это… это the best*. Это нечто за гранью разума. И струсила ты именно потому, что боялась влюбиться по уши. Боялась, мамки-тетки не одобрят, и начнет он разрываться между тобою и мамками, и ничего не выйдет, и это будет для тебя такой удар, от которого уже не подняться. Но даже и того краешка, которым это безумие захватило, было достаточно, чтобы Роберто заселился в твою память навсегда.
Люси с досадой встряхнула головой, вошла в ванную и включила воду. Кран с холодной водой и кран с горячей. Это была еще одна вещь, которую она категорически отказывалась понимать. Вот ведь душ с нормальным смесителем. И рядом традиционный допотоп: кипяток отдельно, ледяная вода отдельно.
Пока наполнялась ванна, Люси решила проверить почту. Открыла ноутбук, стоявший на столе в будуаре, просмотрела несколько мейлов и уже хотела выйти из программы, но заметила мигающий значок второго почтового ящика. Она не пользовалась им с тех пор, как уехала из России, но сохранила на тот случай, если захочет написать кто-то из старых знакомых.
Когда Люси перешла в другой аккаунт, ей показалось, что пол уходит из-под ног.
- Так не бывает, - прошептала она. – Такого просто не может быть.
В почтовом ящике было всего одно письмо. «Roberto Chiari», - значилось в столбце «Отправитель».
- Не буду читать! – зажмурившись, сказала Люси, потом открыла глаза, отправила послание в корзину и захлопнула ноутбук.
Она выскочила из будуара, словно письмо могло выбраться наружу и погнаться за ней. Стаскивая на ходу одежду и бросая ее на пол, влетела в ванную и закрыла дверь на задвижку. Сунула ногу в воду, взвизгнула – кипятка, как всегда, налилось больше, чем холодной воды.
Потом Люси лежала в клубах пахнущей лавандой пены, собирала ее в сугробы и отчаянно сражалась с воспоминаниями. Пока не поняла, что это бесполезно.
Познакомились они по ошибке. Девочка в турбюро, которая распределяла заявки на гидов-переводчиков, перепутала испанский язык с итальянским. Люси – тогда еще просто Люська – итальянского не знала и хотела уже звонить в бюро, чтобы срочно нашли другого переводчика. Но синьор Кьяри, молодой успешный бизнесмен, который приехал в Петербург на переговоры и хотел в свободное время осмотреть город с персональным гидом, ее остановил. Сказал, что достаточно хорошо знает английский и вообще рад этой ошибке.
После обзорной экскурсии по городу Роберто уже не сводил с Люськи глаз. После поездки в Петергоф заявил, что именно о такой женщине мечтал всю жизнь. Люська, по своему обыкновению, не поверила. Роберто был слишком красив, слишком великолепен, чтобы поверить. Такие роскошные атлеты, похожие на рекламу всех люксовых брендов сразу, должны любить исключительно воздушных моделей, тонких-звонких, как хрустальный колокольчик.
«Глупости, - говорил Роберто, - мне нравятся женщины в теле. Лючия, ты прекрасна!»
Но Люська все равно не верила. Он засыпал ее комплиментами, дарил цветы и всякие приятные мелочи, водил в роскошные рестораны. Рассказывал о себе и расспрашивал о ее жизни. Они сходились буквально во всем, вкусы, взгляды, интересы – все совпадало. У них был такой феерический секс, по сравнению с которым все прежнее казалось просто жалким. Но она не верила – точнее, боялась поверить. А окончательно испугалась, когда Роберто захотел познакомить ее со своей семьей. Мама, бабушка, четыре тети, три родные сестры и шесть двоюродных. Папа из этого цветника сбежал сто лет назад.
Он уехал домой и каждый день звонил по скайпу. И каждый разговор заканчивался одинаково. Роберто спрашивал, на какое число заказать ей билет на самолет, Люська выкручивалась и уворачивалась, бежала к Светке и рыдала от страха, потому что одинаково боялась и ехать, и не ехать. Светка отказывалась ее понимать и злилась, из-за чего Люська страдала еще больше.
А потом Роберто стал писать и звонить все реже, реже… И Люська закатила Светке очередную истерику, и они поссорились. Она написала Роберто что-то резкое, тот ответил в том же ключе – и они тоже поссорились… Люська надралась в гордом одиночестве и решила покончить с собой, выпив снотворного. Но все получилось стыдно и по-дурацки. То ли у снотворного истек срок годности, то ли она ошиблась с дозой, но ее вырвало таблетками. Остатка хватило, чтобы Люська крепко уснула рядом с унитазом, и в этот момент заявилась мама.
На тот момент она уже несколько лет жила между Швецией, где окопалась ее сестра, и Голландией, куда вышла замуж старшая дочь Наташа, и домой возвращалась только для продления визы. И так уж сложилось, что на этот раз виза истекла аккурат на момент Люськиного смешного самоубийства. Бросив чемоданы в прихожей, мама надавала дочери по физиономии и вызвала скорую.
Люську отвезли в токсикологию Джанелидзе, промыли желудок и продержали два дня под замком. На третий отпустили домой – как и большинство пьяных самоубийц-первоходков без явно выраженной склонности к рецидиву. Через месяц, уладив свои дела, мама отбыла обратно в Швецию, взяв с Люськи обещание «больше не заниматься глупостями». Люська уволилась и засела дома, проедая деньги, отложенные на черный день. Друзья и подруги (кроме Светки, которая намертво пропала) пытались как-то ее растормошить, но вскоре бросили это занятие за полной безнадегой.
Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы в один прекрасный день Люська, выбравшись из дома выкинуть три мешка мусора и купить еды, не достала из почтового ящика конверт. Настоящее бумажное письмо от Питера Даннера. На шести листах.
Это было как минимум странно. Питер оставался для нее хоть и приятным, но мимолетным воспоминанием, и только одна ежегодная открытка с заснеженным пейзажем или украшенной елочкой не давала забыть о нем окончательно. Она и лицо-то его могла вспомнить очень приблизительно. Просто симпатичный парень, приятный собеседник, но абсолютно ничего особенного. Открытки почти целиком состояли из поздравлений и пожеланий, а приписка из одной-двух фраз сообщала о каких-то важных изменениях в его жизни: женился, нашел новую работу, избрали в парламент, развелся. Люське все это было совершенно безразлично. Она тоже посылала ему новогоднюю открытку с поздравлениями, но без всяких приписок.
Питер писал об обыденном: о Лондоне и парламенте, о своей новой квартире, о двух корги, живущих в замке его дяди в Линкольншире, о том, как проводит свободное время, которого не так уж и много. Совершенно неожиданно письмо это показалось Люське глотком свежего воздуха. Как будто форточку открыли в душной, пропахшей мусорным ведром квартире. Закончил Питер тем, что часто вспоминает поездку в Россию и надеется снова приехать в Петербург. И встретиться с милой Люси – если та, конечно, не возражает.
«Милая Люси» посмотрела на себя в зеркало… почистила зубы… причесалась… нашла чистую футболку. Потом включила ноутбук. Интернета, разумеется, не было – она уже два месяца за него не платила, но удалось поймать незапароленный вай-фай раззявы из соседней квартиры. Питер легко нашелся на Фейсбуке. Люська написала, что рада будет встретиться с ним снова, Питер ответил… Как-то сама собой завязалась переписка, сначала спокойная, потом все более и более оживленная.
Через неделю Люська набралась смелости, накрасилась и сделала селфи. Питер ответил комплиментами. Поколебавшись, Люська согласилась общаться по скайпу. Она отогревалась, согревалась, грелась – оживала. И запрещала себе думать о Роберто. И ждала приезда Питера. Не то чтобы совсем откровенно хотела вышибить клин клином, скорее, надеялась выбраться из той черной ямы отчаяния, в которую сама себя и загнала.
Поскольку никаких далеко идущих планов в отношении Питера она не строила, не было и никаких страхов. Она даже о своем весе вопреки обыкновению почти не вспоминала. Если только в связи с тем, что не мешало бы обновить гардероб, для чего пришлось взять несколько срочных заказов на письменные переводы.
Все получилось спокойно и словно само собой. Как будто и не было этих двенадцати лет. Как будто только вчера поцеловались на прощание, а сегодня снова встретились. Питер остановился в гостинице, приехал к Люське домой с букетом, тортом и бутылкой вина, а на следующий день поехал за своими вещами. Через неделю, когда Питеру пришло время возвращаться в Лондон, Люська получила колечко с бриллиантиком, ну и руку в придачу.
О сердце на тот момент речь не шла. Скорее, это был некий протокол о намерениях. В какой-то степени брак по расчету, с обеих сторон. Правда, расчет был не столько материальный, сколько эмоциональный: найти тихую гавань, где спокойно, тепло и уютно. Без роковых страстей, без ожидания удара в спину. К тому же Питеру нужен был наследник. А Люська хотела за границу.
Проводив Питера, она бросилась звонить Светке – ее распирала радость, и надо было срочно с кем-то поделиться. Не с мамой же – увы… И не с сестрой, с которой совсем потеряла связь. Ссора забылась, Светка снова стала ее лучшей подругой. Все было хорошо, а мысли о Роберто Люська отодвинула подальше. Как утрамбовывают на антресоли хлам, который рука не поднимается выбросить.
Выходя замуж, она не была уверена, сможет ли по-настоящему полюбить Питера, но искренне хотела стать ему хорошей женой. Однако вскоре, неожиданно для себя, обнаружила, что любит мужа – мягко, без надрыва. И уж точно не благодаря, а наоборот – вопреки его пэрству, которое стало для нее кошмаром.
Конечно, ее очень огорчало, что никак не получалось забеременеть, но потом появился Джин, и Люси была бы по-настоящему счастлива, если бы не то, что произошло со Светкой и Тони. Все пошло наперекосяк. И теперь Питер пропал, а это письмо от Роберто – вот только его и не хватало!
- Не хочу! – захныкала Люси и шлепнула ладонью по воде, да так, что клочья пены и брызги разлетелись по всей ванной.
- Возьми себя в руки! – рявкнула она в голос. – Размазня сопливая!
Выбравшись из ванны, Люси вытерлась, натянула ночную рубашку и вышла в спальню. На кровати разлеглись Фокси и Пикси, которым достаточно было крошечной щелочки, чтобы пробраться через закрытую дверь. Распихав собак, Люси забралась под одеяло и выключила свет.
Сон не шел. Она вздыхала, крутилась с боку на бок. Обычно в спальне было прохладно, но сейчас ее заливало жаром, к тому же от собак тянуло ровным печным теплом. У Питера в тумбочке лежало снотворное, но куда его кормящей мамаше.
Часы на башне пробили два. Глубоко себя ненавидя и презирая, Люси встала, прокралась в будуар и, не зажигая свет, открыла ноутбук.
«Дорогая Лючия, - писал Роберто, - прошло четыре года, а я все не могу забыть тебя. Как жаль, что у нас ничего не получилось. Но, возможно, еще не все потеряно? Я так и не женился. Хочу снова приехать в Санкт-Петербург и увидеть тебя, если ты не против».
От дурного дежавю свело зубы.
- Ах, как жаль, как жаль! – зашипела Люси. – Жаль тебе, конечно. Прямо я до сих пор сижу и плачу.
Подумав немного, она написала, что, разумеется, о нем вспоминает, но вот встретиться никак не сможет, потому что давно замужем и живет в Англии.
Несмотря на поздний час, ответ пришел почти мгновенно:
«Очень жаль, Лючия, но я часто бываю в Англии по делам, поэтому не буду терять надежды. Целую. Роберто».
Сначала Люси долго и со вкусом ругалась. Потом вспомнила, что сама себе злобный Буратино и что Роберто винить не в чем. Поплакала. Удалила письмо и очистила корзину. Еще поплакала. Вернулась в спальню и с размаху плюхнулась на постель – одна из корги, обиженно ворча, чуть не съехала на пол.
Уснуть так и не удалось. Когда в шесть утра, как по расписанию, захныкал проснувшийся Джин, няне даже не пришлось ее будить. Она бродила по дому бледная, с кругами под глазами и с поясом брюк, застегнутым на одну дырку туже. Слуги, на которых Люси фыркала направо и налево, понимающе вздыхали: леди Скайворт переживает из-за мужа, бедная женщина.
Разумеется, Люси волновалась за Питера, поскольку стопроцентной уверенности в том, что с ним произошло, у нее не было. Но теперь к этому волнению добавились еще мысли о Роберто, которые никак не желали убираться из головы, и угрызения совести из-за того, что она продолжает о нем думать.
Ненавидя себя еще больше, чем ночью, Люси снова открыла ноутбук и нашла Роберто на Фейсбуке – впрочем, и искать-то особо не пришлось, из друзей они друг друга не удаляли. Быстро пролистывая его посты на итальянском, она рассматривала фотографии, попутно упрашивая Дорогое Мироздание избавить ее от этого наваждения.
Дорогое Мироздание - так Люська с усмешкой называла высшие силы, управляющие вселенной, - сработало оперативно. После ланча позвонил Оливер.
- Я закончил свои дела, леди Скайворт, - сказал он, - и могу завтра выехать в Лестершир.
- Я поеду с вами, - ни секунды не раздумывая, ответила Люси.
- Ну… вы думаете, это… нужно? – удивился детектив.
- Необходимо, - отрезала Люси. – Я выезжаю завтра утром. По ходу дела созвонимся, договоримся, где встретимся. Всего хорошего.
Не дожидаясь ответа, она нажала на кнопку отбоя. Поехать в Рэтби – это было лучше, чем бродить по дому и жрать себя с потрохами. Неизвестно, до чего можно додуматься, когда муж далеко, а прошлое грызет изнутри. Вот только Джин… А что Джин? Она же не собирается ходить с ним по лесам и по полям. В машине тепло, все необходимое возьмет с собой или купит по пути. Тем более что главная еда по-прежнему при ней.
Шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие, но Люси никак не могла понять, с чем оно связано. Может быть, с этой поездкой? Ей грозит опасность? Или Джину?
Она поднялась наверх, взяла сына на руки, прислушалась к себе, вдыхая теплый детский запах.
Это был не голос, не слова, а смутное чувство то ли тревоги, то ли страха. Ощущение времени, утекающего сквозь пальцы, как сухой песок.
Да, определенно что-то должно было случиться! Что-то ужасное!
Прошлым летом гостившая у них дама, дальняя родственница Питера, считавшая себя экстрасенсом, рассказывала им со Светкой, что к предчувствиям и тревогам обязательно надо прислушиваться, они никогда не появляются просто так. Это сигнал из ноосферы, и если научиться расшифровывать эти послания, можно избежать многих бед.
Вспомнив ее рекомендации, Люси попыталась представить себе это предчувствие как нечто имеющее форму. Оно напоминало шар из серого меха, который ровно пульсировал, словно дышал. Теперь ему надо было задавать вопросы и наблюдать за ним.
- Это связано с поездкой? – спросила Люси.
Ничего не изменилось, меховой шар продолжал ровно сжиматься и расширяться.
- Со мной?
Шар задышал чаще. Да, ее это касается, несомненно. Но, похоже, не только ее. Теперь надо было идти, сужая круги.
- Это кто-то из моих родных? Наташка? Мама? Нет? Тогда Светка?
Шар увеличился в размерах и запыхтел.
- Твою мать… Светка и Тони, да?
Шар продолжал пыхтеть.
- А Питер?
Ничего нового. Значит, то, что произойдет, касается их четверых. Кто бы сомневался-то! Люси помедлила, последний вопрос задавать было страшно, но она решилась:
- А Джин?
Шар вспух и взорвался, разлетевшись мелкими брызгами.
- Господи… - прошептала Люси мгновенно пересохшими губами.
По-прежнему держа Джина на руках, она вышла на галерею и остановилась у портрета Маргарет.
- Знаешь, я ведь должна быть вам благодарна – всей вашей паскудной семейке, - сказала она, глядя прямо в нарисованные зрачки. - За Питера и за Джина. А тебе лично – еще и за Светку. И я благодарна, да. Но… знаешь, наверно, для всех было бы лучше, если бы твой гнусный папаша умер от какой-нибудь чумы еще в подростковом возрасте. Я не знаю, что должно произойти или уже произошло, но почему-то мне кажется, это намного хуже, чем если бы мы с Питером никогда не встретились.
Снизу раздался энергичный стук каблуков: Эшли неслась через холл, как молодая резвая лошадка.
- Завтра утром я уезжаю, миссис О’Киф, - сказала Люси. – С Джином. Не знаю, когда вернусь. Свои вещи соберу сама, а вы передайте миссис Уиллер, пусть сложит все для Джина.
_________________
*(англ.) лучший
- Почему я? И потом, не я ведь его уничтожила, а еврей-ювелир.
- Он был лишь инструментом, решение приняла ты, - покачала головой мать Алиенора. – Только прямой потомок может видеть призрак женщины, носившей кольцо, и разговаривать с ним. И лишь от этого призрака можно узнать о том, что кольцо нужно уничтожить. Дьявол… - она снова покачала головой и медленно опустилась в кресло. – Дьявол не имеет власти над человеком, в душе которого горит божественная искра. Если, конечно, человек сам не отдает себя во власть темных сил. Чем больше он творит зла, тем слабее огонь в душе, и тем легче дьяволу завладеть им. Но даже дьявол не может внушить мысль совершить что-либо противное человеку. То, что он никогда не сделал бы сам, по своей воле. Вот поэтому брат или отец Маргарет по дьявольскому наущению могли бы снять с ее мертвого тела кольцо, отрубив палец. Но они никогда бы не уничтожили его – ведь это против их жадной натуры.
- К тому же дьяволу выгоднее было держать кольцо там, где его всегда можно найти, - добавил Тони. – Чтобы тебе не пришлось разыскивать.
- И все-таки, почему я? У Маргарет было много прямых потомков.
Аббатиса уставилась своей черной дырой точно в то место, где я остановилась в своих хаотичных метаниях по покоям.
- Потому что другие потомки, как я поняла по твоему рассказу, либо были в родстве с ее убийцей, либо просто не появлялись в замке. И если до тебя никто не смог ей помочь, значит, сделать это могла только ты.
Логика выглядела какой-то до визга примитивной, но крыть было нечем. К тому же я вспомнила еще одну вещь, которая уличала во вранье сестру Констанс. Она сказала: я жалею, что отдала кольцо, может быть, стала бы призраком, и кто-то спас бы меня. Но у нее же не было детей? Или… были? Нет, точно нет. Тогда она не дожила бы до старости, умерла бы молодой.
- Вот же дерьмо! Прошу прощения! – Тони вскочил с кресла, страдальчески сморщившись. – Прошу прощения, мать Алиенора, просто…
- Что ты вспомнил? – она смотрела на Тони неподвижным взглядом, словно гипнотизируя.
- Питер… лорд Скайворт – он рассказывал, что побывал в вашем мире. Сразу после смерти своего деда. Он встретился с Лорой, сестрой той девушки, которой досталось кольцо. Кольцо Отражения. Узнал, что Присцилла выбрала любовь. И умерла после рождения ребенка.
- Это уже ничего не меняло, Энтони, - вздохнула аббатиса. – Все кольца стали уязвимыми, после того как Маргарет познала плотскую любовь, а в особенности – когда родила.
- Но Присцилла – она тоже стала призраком?
- Да.
- Но что, если?..
- Остановись, Энтони! – властно прервала его мать Алиенора. – Все мои ответы порождают еще больше вопросов. Мне пора на вечернюю службу. Я много раз читала эту книгу, - она указала на фолиант ссохшейся рукой со скрюченными пальцами, - но память стала подводить меня, и что-то, возможно, я уже не помню. Я слишком стара, и все же мне предстоит прожить еще шесть лет, пока не подрастет девочка, которую сегодня привез опекун. Ей я передам кольцо и свою власть над обителью. Она тверда в вере и не желает чувственной любви. Опекун постыдно домогался ее, но не смог с ней справиться. Она по доброй воле захотела стать госпитальеркой.
- Но мы можем сами прочитать книгу, - сказал Тони. – Я знаю латынь.
- Латынь? – усмехнулась аббатиса. – Взгляни.
Тони подошел к столу, на котором лежала книга, я тоже подобралась поближе.
- Открой, - сказала мать Алиенора.
Тони послушно раскрыл книгу на первой странице. Она была исписана вязью, похожей на арабскую.
- Это язык Авесты*. Самое раннее персидское письмо, специально созданное для записи Гат**. Поэтому я буду переводить вам то, что здесь написано. Но завтра. А сейчас вы можете пойти со мной на службу. Или отправиться отдыхать.
- Можно всего один вопрос, мать Алиенора? – спросила я. – Последний на сегодня?
- Хорошо, - кивнула она. – Спрашивай.
- Почему сестра Констанс сделала это? Почему поддалась дьяволу?
- Не представляю, – чуть помедлив, ответила аббатиса. – Возможно, не смогла смириться с тем, что ее жизнь будет бесконечно повторяться в Отражении. Хотя знала об этом, принимая кольцо.
- Знала? – удивилась я. – Она говорила…
- Разумеется, знала. Все хранительницы в полной мере осведомлены о том, что их ждет. Кроме Маргарет и тех, которые получили кольцо после сестры Констанс. Не сомневаюсь, им ничего не было о нем известно, только то, что оно магическое.
Мать Алиенора встала, церемонно наклонила голову и медленно вышла. Тони задумчиво поглаживал переплет книги.
- Знаешь, до меня только сейчас дошло, что кольцо на самом деле не дает никакого счастья в любви. В том смысле, что не подает на блюдечке принца на белом коне, - сказала я. – Просто некоторые, уверенные, что принц обязательно будет, принимают за него бродягу на облезлой кляче. И не удивительно тогда, что счастье оказывается таким коротким.
- Эта девушка, Присцилла… Питер говорил, она умерла от рака, - возразил Тони. – А Маргарет убили. К тому же Мартин всерьез хотел на ней жениться, уж ты-то знаешь. И, думаю, обязательно женился бы, если бы смог.
- Ладно, ладно, - сдалась я. – И все-таки я уверена, кольцо может продлить или наоборот сократить жизнь, но предоставить мужчину – это уже не по его части. Знаешь, у меня такое чувство, как будто мы почти собрали паззл и вдруг случайно смахнули со стола. Собираем снова – а картинка получается совсем другая. А что, если и эта старая карга тоже нам врет? Ты заметил, она запнулась, когда я спросила о сестре Констанс. О том, почему она поддалась дьяволу. Я уже не представляю, кому верить. Вот и книга эта… Откуда нам знать, действительно ли в ней написано то, что она будет якобы переводить?
- Пойдем, Света, - Тони взял из миски еще одну грушу. – Я страшно устал и хочу спать. А в этой комнате для паломников… То есть для паломниц – мужчин здесь совсем нет...
- Интересно, а работники какие-нибудь? – удивилась я. – Неужели монашки все тут сами делают?
- Может, мужчины в деревне живут. Или у них где-то есть отдельное помещение. Во всяком случае, я ни одного здесь не видел. Так вот в этой комнате для паломниц ужасные лежанки вдоль стен. И грязное сено на полу. Наверняка полно вшей и клопов.
Коридор и лестницу освещали несколько коптящих факелов, но на галерее царила кромешная тьма. Двор тоже погрузился в чернильную темноту. Если и были какие-то светильники, их наверняка задуло ветром, который завывал еще страшнее, чем в Скайхилле.
- Вперед, левее, осторожно, не торопись, - подсказывала я Тони.
Откуда-то донеслось тихое конское ржание и цокот копыт.
- Тони, лошадь! – ахнула я. – Мы же про нее забыли!
Животные так и остались для меня одной из неразрешимых загадок Отражения. Хоть они и были такой же его частью, как все прочее, все-таки могли существовать вполне самостоятельно и совершать то, чего не было в настоящем. Тони спокойно мог сесть на лошадь и ехать, не опасаясь, что она скинет его и поскачет галопом обратно в деревню, где мы ее позаимствовали. А сейчас, предоставленная сама себе и никем, кроме нас, невидимая, она бродила по монастырскому двору и, наверно, искала, где бы укрыться от дождя и чем перекусить.
Невнятно выругавшись, Тони вышел из галереи. Я направляла его поиски, и скоро лошадь была водворена в конюшню, расседлана и накормлена. Мокрый и замерзший, Тони вернулся обратно.
- Этой скотине все равно! – пробурчал он. – Она давно уже сдохла. А я еще нет. Но вполне могу, если сейчас же не переоденусь и не согреюсь.
Наконец мы добрались до спального помещения для паломниц, абсолютно пустого: все отправились на вечернюю службу. Здесь горел одинокий тусклый светильник, и холодно было, как в Англии зимой. Камин хоть и топился, но тепла давал не больше, чем света. Лежанки покрывали тонкие одеяла, потрепанные и дурно пахнущие. Я заставила Тони раздеться, хорошо растереться одной из этих тряпок, разложить сырую одежду у камина и завернуться в пару одеял.
- Так и буду сидеть голый среди теток? – спросил он. – Тьфу, опять забыл, что я тоже тетка и что они меня не увидят.
Окончательно его взбесило то, что он где-то потерял прихваченную в покоях аббатисы грушу.
- Ты мне поесть не дала толком, - бубнил он, шаря по дорожным мешкам паломниц. – Кусок хлеба и две груши. Тогда в трапезной был стол накрыт, а сейчас я где буду еду искать?
Я молчала, продолжать начатую раньше ссору не хотелось. Иногда Тони становился просто невыносимым. Даже когда мы были обычными людьми. Мне вспомнилось вдруг, как он внезапно разозлился на меня, выйдя из церкви в Скайворте. Тогда мы спустились в склеп и открыли гроб Маргарет. Чудовищный запах за считанные минуты пропитал нас так, что пришлось раздеться и выбросить одежду. Мы ехали в машине Тони в старых рваных футболках, которые нашлись в багажнике, и он злился на меня, как будто во всем была виновата я. Хотя именно он настоял, чтобы мы спустились в склеп – я-то не сомневалась, что кольца в гробу уже нет.
Наконец он нашел кусок вяленого мяса и краюшку хлеба и перестал нудеть. Заодно в мешке обнаружилась чистая рубашка и крестьянское платье, все гигантского размера. Нацепив их, Тони управился с едой и улегся на лежанку, завернувшись в одеяла.
- Спокойной ночи! – буркнул он, поворачиваясь к стене.
Я вздохнула с облегчением и мгновенно перенеслась в покои аббатисы: там, по крайней мере, было тепло и не воняло прелым сеном.
Когда сестра Констанс своим адским снадобьем освободила меня от умирающего тела Мартина, я испытала невероятную эйфорию, но сейчас, пожалуй, дорого отдала бы, лишь бы вернуть его себе. Вернуть это ужасное, непослушное мужское тело, постоянно болевшее от усилий, которые мне приходилось прикладывать, преодолевая его тугое резиновое сопротивление. Наверняка настоящие души умерших не должны испытывать такой дискомфорт от телесных ощущений без тела. Хуже всего было постоянно висеть в воздухе. Даже пристраиваясь на какой-то поверхности и тактильно чувствуя ее, я все равно находилась над ней.
По логике вещей, я должна была думать только о том, что мы с Тони никогда не сможем вернуться домой. Но… нет, не думала. Возможно, дело было в том, что я намного дольше находилась в Отражении, чем он, и поэтому слова аббатисы не стали для меня страшным ударом. Наверно, я давно подозревала, что придется остаться здесь навсегда, только боялась себе в этом признаться. А может, просто сработали какие-то внутренние предохранители, не позволяющие сойти с ума от такого известия.
Зависнув над периной (как будто прилегла на мягком) и нежась в тепле, идущем от камина, я задумалась о том, почему сестра Констанс пыталась мне помочь. Ведь если то, что мы узнали о ней, правда, помогать нам было совсем не в ее интересах. Мать Алиенора не ошиблась: каждый ответ порождал новые вопросы.
Сестра Констанс говорила, что однажды, в один из обычных визитов Маргарет, почувствовала: в этом теле находится душа, причем не одна. Тут все было ясно: это чутье ей давало кольцо, так же, как и аббатисе Фьё, которая сразу поняла, что в теле неизвестно откуда взявшейся женщины находится живая душа мужчины, а еще одна, женская, незримо болтается рядом.
Тогда сестра Констанс поняла, что Маргарет наконец-то нашла своего потомка, который мог бы избавить ее от плена в Скайхилле. Чтобы этот самый потомок захотел ей помочь, надо было не просто рассказать свою историю, а показать ее. Заставить прочувствовать, прожить эту жизнь.
Но когда я появилась снова, уже одна, без Маргарет, сестра Констанс не знала, что произошло. А поскольку я ничего не могла рассказать, оставаясь в чужом теле, освободила меня от него.
Она сказала, что единственная моя надежда на возвращение – книга из обители Фьё. Но чтобы попасть туда, мне необходимо послушное тело. Причем, не тело Маргарет. Но почему нет?
Да потому что на самом деле сестра Констанс вовсе не хотела, чтобы я отправилась в Овернь! Она сказала: в тот момент, когда Маргарет и Мартин впервые одновременно познают физическое наслаждение от обладания друг другом, я смогу переместиться в тело Мартина и управлять им. Однако Тони, случайно оказавшийся в теле Маргарет, тоже получил над ним власть. Выходит, что и я, оставшись на прежнем месте, смогла бы распоряжаться им?
Сестре Констанс было известно, как тяжело заставить тела в Отражении сделать то, что они не должны делать. Но чтобы попасть в Рэтби с Маргарет, мне не надо было прилагать никаких усилий, потому что она и так оказалась бы там годом позже. А вот Мартину предстояло уехать из Скайхилла, и старуха была уверена, что мне не удастся сладить с ним, не удастся привести его в другой мир. Кто же мог подумать, что Тони рискнет отправиться за мной!
Но тут же возникало еще множество вопросов. Почему сестра Констанс помогла мне снова стать призраком? Ведь не поторопись она, и мой дух отправился бы в Стэмфорд за Мартином. Почему помогла Тони, напоив его отваром из дракона? Так или иначе, аббатиса легко могла помешать нашему путешествию во Францию. И, наверняка, должна была. Но почему-то не помешала. Может, вопреки злой дьявольской воле, в ней еще осталось что-то светлое, то, что сопротивлялось тьме из последних сил?
Мать Алиенора вошла в покои в сопровождении той самой девочки, которую привез опекун. Я знала, что до принятия монашеского пострига ей предстояло еще долгое время жить в обители в качестве послушницы, но ее уже переодели в монашеский балахон. Вот только голову вместо апостольника покрывала обычная темная накидка. Я отскочила в дальний угол и замерла там, словно меня могли увидеть.
Получив какие-то непонятные мне наставления на окситанском, послушница склонила голову и поцеловала аббатисе руку, а потом помогла ей раздеться и лечь в постель. Взяв свечу, она сказала что-то, наверно, пожелала спокойной ночи, и вышла.
- В общем зале холодно и дурно пахнет? – насмешливо спросила мать Алиенора, отворачиваясь к стене. – Можешь остаться здесь, ты мне не мешаешь. Только, пожалуйста, не думай слишком громко, я хочу спать.
Думать «шепотом» я уже научилась. Для этого надо было обходиться без эмоций и не адресовать свои мысли кому-то конкретному. Направлять далеко в мировое пространство. Я лениво перекатывала их, перебирала, словно обточенные морем камешки на пляже – гладкие, округлые. Пока не попалось нечто, похожее на колючего морского ежа.
Почему сестра Констанс должна была помешать мне попасть в Овернь? Ведь она знала, что кольца Сияния больше нет, а значит, я не смогу вернуться обратно. Поэтому мое – или наше с Тони – путешествие во Фьё было изначально бессмысленным и не представляющим для ее хозяина никакой опасности. Но она убедила меня, что необходимо перебраться в тело Мартина, - только чтобы убрать подальше от Рэтби, от другого мира. А потом так натурально удивилась, увидев нас с Тони. И сделала вид, что это удивление связано с нашим появлением на день раньше срока.
Наверняка я чего-то не знала или не понимала, и поэтому все мои рассуждения были похожи на башню из мусора, которая шаталась и в любой момент могла развалиться. Одно не стыковалось с другим, другое противоречило третьему. Или?..
Или все же здесь есть что-то такое, что может все исправить. Каким бы невероятным это ни казалось.
_______________
*«Авеста» - собрание священных текстов зороастрийцев на особом, более нигде не зафиксированном языке, созданном на основе древнеиранского диалекта второй половины II тыс. до н. э.
** Гаты (авест. gāθå «песнопения») - наиболее значимая и почитаемая часть Авесты, представляющая собой семнадцать гимнов пророка Заратуштры, обращенных к единому Богу-Творцу Ахура Мазде
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги