Токбике

Пролог

Дети уже выросли, у каждого свой дом.  
Я решила сесть и написать свой первый том.  
Вспомнила бабушку через многие годы,  
Когда сама достигла того возраста, как и она.

Свой автобиографический очерк я посвящаю своей бабушке Токбике аже  
Рассказ бабушки;

Я родилась в семье шаруа в селе Муйнак, (Каракалпакстан.)
Моя мать часто говорила: "Ты родилась в канды жексенби куни", что означало "в кровавое воскресенье" 1905 года. Тогда я не понимала смысла этих слов, но она постоянно напоминала мне об этом дне, видимо, хотела, чтобы я запомнила дату своего рождения. Со временем я привыкла к этим словам, не осознавая, что этот день запомнился многим.

Моя мать часто рассказывала мне о нашем происхождении: "Ты – Кожанын кызы," — из рода Кожа, прямых потомков Пророка. Я не понимала всех слов, но они запомнились мне, и я всегда знала, из какого рода я происходила. Это придавало мне чувство принадлежности, ведь я не была безродной или подкидышем. Несмотря на это, жили мы бедно и скромно. Меня звали Токбике, что означало "сытая". Возможно, именно это имя помогло мне выжить в голодные времена.

В другой стране, где мне заменили Родину, я нашла приют, избежала голодной смерти и испытала счастье материнства, несмотря на то, что не могла иметь своих детей. Я пронесла через всю жизнь испытания, трудности и радостные дни. Мне было 15 лет, когда родители выдали меня замуж за зажиточного человека.

В 1920 году сильная засуха привела к страшному неурожаю, и голод охватил все вокруг. Каждый выживал, как мог.

1 глава
Токбике только сомкнула глаза, как вдруг через тряпочную перегородку услышала шепот отца и матери.  
— В доме нечего есть, все запасы закончились, надо отдать Токбике замуж за Сарсена. Там она не умрет с голоду, а нам нужно поднять остальных детей, — говорил отец.

Они притихли. Я не спала всю ночь, размышляя, кто такой этот Сарсен. Наутро меня разбудила мать, Улжан, и сказала:  
— Токбике, мне надо с тобой поговорить. 

Я уже знала, о чем пойдет речь. Зашла в ее половинку, отделенную тряпкой от нашей спальни. В углу стоял старый сундук, сделанный мастерами, сверху лежало несколько цветных одеял, на полу — кошма с поблекшими цветами. Маленькое окно было прикрыто тканью, а родители спали на саки.

Мать часто говорила, что сундук, кошма и одеяла — ее приданое, которое дали ей родители. Она усадила меня рядом, начала расплетать мои волосы, которые всегда мыла катыком, и тихо сказала:  
— Токбике, ты уже взрослая, пора тебе выходить замуж. Сейчас всем тяжело, ты должна послушаться меня и выйти замуж за Сарсена из соседнего аула. Он хороший хозяйственник, и ты там не останешься голодной.

Я молча слушала мать, не сказав ни слова. Понимала, как тяжело ей это говорить, но она думала о двух моих братьях, которых надо было спасать. Мать долго расчесывала мои волосы, ожидая ответа, но я сидела молча, слезы текли по щекам. Она ничего не сказала больше, просто заплела мне косы и закрепила шаш-бауым. Я была готова. Ослышаться родителей я не могла. Да, я должна была выручить своих братьев и родителей.

Через месяц приехал Сарсен. Хмурый, невысокий, и не такой уж старый, но на лице уже были заметны морщины. Он вошел, кивнул в знак приветствия, а отец с матерью начали разговаривать с ним с уважением, ведь с этого дня он становился их зятем. Его пригласили за дастархан, где тихо о чем-то говорили. Я не могла расслышать, о чем шел разговор, — кажется, они специально шептались, чтобы я не услышала. Сарсен, похоже, не особо интересовался беседой отца, он постоянно оглядывался по сторонам, явно разыскивая меня. Он, наверное, пытался понять, где я нахожусь в этой бедной лачуге, в каком углу прячусь и жду своей участи.

Я стояла за перегородкой и через прореху в материале наблюдала за ними. Мои глаза были устремлены только на него. Издали я разглядывала человека, за которого меня хотят отдать. Может, это просто желание избавиться от меня? Слишком жестко сказала. Скорее, чтобы освободить семью от лишнего рта и хотя бы на время почувствовать сытость — ведь за меня должен быть уплачен калым.

Его хитрые глаза бегали по углам. Увидев нашу нищету, он, кажется, усмехнулся и, похоже, остался доволен. Он даже не слушал, о чем говорил отец, а мать, стараясь угодить, с улыбкой наливала ему чай, приговаривая: «Ишиниз, ишиниз». Он, облокотившись о подушку, пил чай, временами кивая, как будто внимательно слушал. На самом деле, он, видимо, ждал, когда все закончится, чтобы забрать меня с собой.

И тут я услышала голос отца: «Токбике, можешь забрать сегодня». Мне показалось, что в лицо плеснули горячим чаем. Я не заметила, как оказалась на нашей старой, пыльной кошме, которая хоть как-то согревала наши ноги. Ухватившись за дырку в материале, я чувствовала, как ткань медленно рвется под моими пальцами... Хотелось закричать: «Нет, я никуда не поеду!» Но голос застрял внутри, не выходил наружу. Я пыталась встать, что-то сказать, но ноги словно окаменели, не слушались меня.

Через некоторое время я снова пришла в себя и, теперь через большую прореху, наблюдала за ними. Они продолжали свое чаепитие. Сарсен выглядел довольным, щеки его порозовели, словно слова отца принесли ему облегчение. Через какое-то время он вышел во двор и вернулся с ведром пшеницы. Родители начали благодарить его, как будто продали что-то ценное. «Значит, меня оценили за ведро пшеницы», — подумала я. Интересно, будут ли они вспоминать обо мне, когда будут есть приготовленную из этой пшеницы еду? Не застрянет ли она у отца в горле? А мать, накормив своих сыновей, будет ли благодарить меня за то, что они не остались голодными?

На лице матери застыла маска. Она улыбалась и благодарила его, не зная, как еще угодить. Отец вдруг позвал меня: «Токбике, иди сюда». Я вздрогнула от его голоса. Собравшись с духом, я медленно вышла из-за перегородки. Отец посмотрел на меня и сказал: «Токбике, ты уже взрослая. Тебе нужно создать свою семью. Мы выбрали тебе жениха. Он хороший хозяин, и с ним ты никогда не будешь голодать». Мне показалось, что что-то застряло у него в горле, он кашлянул, опустил глаза и замолчал.

Я увидела взгляд своего жениха, который он прятал за пиалой. Он усмехнулся краешком губ, а потом снова сделал вид, что пьет чай, но я чувствовала, как он исподтишка наблюдает за мной. Я молча выслушала отца и ничего не ответила.

Через некоторое время Сарсен встал и сказал: «Пусть она подготовится к отъезду, я вернусь чуть позже, нужно заехать к другу». И быстро вышел из дома.

Собирать было нечего: два-три старых, изношенных платья и старую обувь мать завернула в узелок. Она молча расчесывала мои длинные черные волосы. Все вокруг было погружено в тишину. Братья тоже молчали. Только самый младший братик обнял меня и заплакал. Вместе с ним заплакала и я. Мне не хотелось уезжать из дома, но, видимо, такая судьба у всех девушек: покинуть свой дом и начать новую жизнь в чужой семье.

Мать что-то говорила, но я не слышала её из-за слёз. «Меня тоже забирали, всё будет хорошо», — уловила я лишь последние её слова. Вскоре во дворе послышались мужские голоса, и я поняла, что он приехал за мной. Мы обнялись и попрощались. Было слышно, как во дворе Сарсен разговаривал с отцом. Он приехал на лошади, и мать вывела меня с узелком, помогла сесть позади него. «Держись за мой ремень», — сказал он. Я, как послушный ребёнок, ухватилась за его ремень и в последний раз обернулась на своих, надеясь, что меня позовут обратно, но только одинокая фигура матери стояла и смотрела мне вслед. Отца не было видно — вероятно, он был рад, что одного рта стало меньше. Братья помахали мне на прощание. Мне казалось, что я вижу их, дом и свою семью в последний раз. В это время Сарсен резко стеганул лошадь, и я чуть не упала. Мы поскакали. Так закончилась моя жизнь в родительском доме. Начиналась другая жизнь, в которой мне пришлось рано узнать все стороны супружества...

По дороге Сарсен несколько раз останавливался, заходил к кому-то и нервничал. Я молча ждала его возле лошади. Люди, с которыми он говорил, провожали его до лошади, бросая на меня косые взгляды, но я не понимала, о чём шли их разговоры. Некоторое время мы ехали в молчании. О чём можно было говорить с ним? Я просто разглядывала пейзаж, через который мы проезжали.

Ближе к закату, вдали показались глинобитные дома аула. Слышались мычание коров, лай собак, и среди этих звуков раздавался звонкий, протяжный голос осла. Я подумала, что, возможно, это и есть аул Сарсена, хотя он ничего не говорил. Вскоре мы подъехали к дому. Это был дом Сарсена, где он жил с матерью.

Во дворе стоял небольшой глиняный дом с плоской крышей, а у калитки была привязана собака с белыми лапами. Мысленно я назвала её Ак-Табан, что значит «белые лапы». Недалеко от дома стояла деревянная повозка с большими колёсами, одно из которых лежало рядом, вероятно, снятое для смазки солидолом.

Из дома, дверь которого была закрыта кошмой, вышла сухая женщина средних лет с впалыми щеками и печальными глазами. В руках у неё был белый платок, который она молча накинула на меня. Видимо, она знала, что Сарсен привезёт невесту. Не говоря ни слова, она повела меня в комнату, где я буду жить с Сарсеном.

Это была небольшая комната, у стены стояло что-то вроде кровати с несколькими одеялами. На полу лежала шкура — то ли коровья, то ли другого зверя. На окне висела длинная занавеска, чего я раньше не видела. В углу стоял большой железный сундук. На этом церемония моего замужества закончилась. Чтобы спасти своих родителей и двух братьев от голода, я очутилась в доме своего будущего мужа Сарсена.

Некуда было присесть, и я опустилась на краешек кровати. Не знаю, сколько прошло времени, когда Сарсен зашёл в комнату и сказал: «Что расселась, иди помогай матери». В это время его мать готовила чай, и я подошла к ней, не зная, что делать. «Апа», — сказала я, — «меня Сарсен прислал помочь вам». Она молча подала мне тканевый дастархан и указала, куда его постелить.

Я разложила дастархан и поставила на него всё, что нашлось в шкафу: в тканевом мешочке было немного жёлтого пшена, немного хлеба, сушёная дыня и курт. Всё это я разложила на дастархане. Свекровь занесла самовар, и мы стали ждать, когда Сарсен выйдет к чаепитию.

Через некоторое время он вышел, взял подушку, разлёгся и стал пить чай лёжа. Он медленно тянул горячий чай, краем глаза наблюдая за мной, словно разглядывая товар — стою ли я его ведра пшеницы или нет. Мне показалось, что он был доволен — ведь он расплатился и получил за меня ведро пшеницы. Я старалась не смотреть в его сторону, но чувствовала его жадный взгляд. В теле пробежала лёгкая дрожь. Через некоторое время мне предстояло провести с этим человеком свою первую ночь...

Утром, когда я проснулась, чувствовала тяжесть во всём теле. Я не могла встать. Он толкнул меня в бок со словами: «Что разлеглась? Иди ставь чай!» Не понимая, что со мной произошло, я босыми ногами поплелась на кухню. Вернулась обратно за носками, кое-как оделась и пошла ставить самовар.

Начались будни. День сменял вечер, за ним вновь наступало утро, и так каждый день проходил незаметно и быстро. С утра я ставила самовар — небольшой, но весь покрытый сажею. Я подумала: «Надо бы его почистить на днях». У нас дома тоже был самовар, но без орнамента. А здесь на верхней и нижней частях были какие-то узоры. «Завтра помою и рассмотрю эти рисунки», — решила я. Самовар закипел, я внесла его в дом, и мы молча пили чай с тапа-нан.

Свекровь, мать Сарсена, была безобидной и тихой женщиной с печальными глазами. Видимо, она много пережила в жизни. Мужа её забрали на тыловые работы в 1916 году, откуда он не вернулся. Сарсен был единственным кормильцем в доме, и она ему никогда не перечила.

Каждый день мы со свекровью занимались хозяйством. Сарсен уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Во дворе у нас было несколько овец и две коровы, а остальных животных Сарсен держал где-то в другом месте. Куда он уходил с утра, я даже не спрашивала — так было принято.

Сегодня я решила вычистить самовар. Видно было, что он очень старый, как говорила моя мать, «николаевский». Я начала скоблить его песком, благо песка здесь было достаточно. Свекровь, Турсын апа, тихо подошла и сказала: «Этот самовар Сарсен обменял на базаре за одну корову». Похоже, самым дорогим в этом доме был именно этот самовар. Он вдруг заблестел, как зеркало, и мне показалось, что с его сиянием жизнь стала краше, а на душе — легче.

Я увидела своё отражение в самоваре. Я была довольна: красивая, с чёрными бровями и двумя косами. Мои глаза были большими и чёрными, как две бусинки. Увидев своё отражение, я почувствовала гордость. Там, где я жила у родителей, не было зеркала. В этом доме его тоже не было, но теперь у меня появилось зеркало в виде самовара.

Я решила к приходу Сарсена приготовить чай и поставить огромный самовар, надеясь поднять ему настроение. Налила воду, наломала несколько высушенных веток кустарника и положила их в трубу, но самовар не хотел разгораться, только дымил. Пришлось несколько раз дуть, пока он наконец не загорелся. Сверху я надела длинную трубу. Этим делом я занималась и дома.

Свекровь, Турсын апа, издали наблюдала за мной и, кажется, осталась довольна. Чуть позже пришёл Сарсен, как обычно хмурый и уставший, даже не заметил вычищенный до блеска самовар. Так и проходили наши дни.

На следующий день мы с Турсын-апа вычистили коровник от навоза. От нее исходил запах, которым был пропитан весь коровник, где содержались и овцы. Весь навоз и отходы мы собирали в большую яму и босыми ногами начали готовить кезек — кизяк.

Мои ноги то тонули в этой жиже, то снова всплывали на поверхность. Как примерная ученица, я шагала по этой массе, поочередно наступая то одной, то другой ногой. К запаху я уже привыкла и совсем перестала его замечать. Долго мы его топтали, а затем начали лепить из этой смеси лепешки. Мне казалось, что я играю в «пан котен» — так называлась наша детская игра, когда мы с братьями лепили из глины комок, делали в нем углубление, плевали туда слюну и размазывали ее по стенкам. Дно комка делали тонким, чтобы, когда он лопался, раздавался звонкий звук. Я переворачивала глину и с силой бросала на землю. «Пах!» — лопалась глина и разлеталась во все стороны. Иногда она попадала мне в лицо, если я не успевала вовремя отойти. Тот, у кого звук был звонче, а дыра больше, выигрывал. Проигравший отдавал часть своей глины, и игра продолжалась до тех пор, пока у проигравших не кончалась глина. Мне всегда везло больше, чем братьям — мои комки издавали самый звонкий звук. Но здесь это уже не игра, здесь нужно было лепить аккуратно и правильно, чтобы они хорошо сохли.

Готовые лепешки мы ставили сушиться вдоль домика. Каждый день мы со свекровью сбрасывали в яму отходы, а когда их набиралось много, лепили новые лепешки. Вскоре у нас скопилось много кизяков, и мы сложили их в высокую кучу, похожую на башню. Конечно, мои лепешки отличались от свекровиных. У нее они были аккуратные, большие и круглые, а у меня — средние и неровные. Но Турсын-апа не обращала на это внимания, она была довольна моей работой. Мы прикрыли кучу сверху, чтобы лепешки не промокли в случае дождя. Турсын-апа сказала, что, когда они окончательно высохнут, мы уберем их внутрь.

Турсын-апа была очень трудолюбива. Я, как ее ученица, старалась повторять все, что она делала. Сегодня мы решили обмазать стенки нашего глиняного дома. Мы взяли овечий навоз, добавили немного коровьего, глины и соломы, и снова я начала босыми ногами топтать эту смесь. Временами я натыкалась на что-то колючее и острое, что царапало ноги, и мне было больно, но я старалась быть осторожной. Мои ноги то тонули в этом «болоте», то снова всплывали на поверхность.

Когда смесь была готова, мы начали обмазывать стенки дома. Я старалась захватить побольше смеси и замазывала ею те места, где глина осыпалась или смывалась водой. Мои руки были обмазаны этой грязью до локтей, а ноги покрыты коркой. Турсын-апа выравнивала стены плоской доской. Мы наконец закончили работу и остались довольны результатом. Я пошла мыть руки и ноги, многократно проводя руками по коже, чтобы снять первые слои грязи, и вскоре на свет показалась моя смуглая кожа.

Ак-Табан, наш пёс, ходил рядом, виляя хвостом. Он смотрел мне в глаза, и казалось, был доволен тем, что в доме появился хоть один светлый момент. Я погладила его и принесла немного хлеба, намочив его водой. Чтобы никто не видел, я попросила пса съесть его быстро. Видимо, он меня понял — через секунду от хлеба не осталось и крошки.

Сарсен, как обычно, уходил рано утром и возвращался с мрачным, недовольным взглядом. Я понимала его — всем нам было трудно. Молча, я продолжала заниматься своими делами.

Турсын-апа сказала, что утром мы пойдём собирать масак — остатки пшеницы, которые остаются вокруг арыков после сбора урожая. Мы решили, что на следующий день постараемся собрать хотя бы немного. Утром мы со свекровью встали рано, попили чай, взяли с собой немного хлеба и два серпа, и пошли в поле, которое находилось далеко от нашего дома. Мы шли пешком по пыльной дороге.

День выдался прохладным — как-никак была осень. Ветер посвистывал, но нас это не останавливало: до вечера мы должны были вернуться. Наконец, вдали показалось поле. Оно раскинулось далеко, и всё было уже убрано. Однако, кроме нас, здесь было ещё несколько старых женщин, которые тоже вооружились серпами и собирали остатки колосьев.

Мы решили начать с самого дальнего участка, где, возможно, сохранились остатки пшеницы — возле арыка, куда не смог добраться трактор. Где-то вдалеке слышался шум тракторов, но они были слишком далеко. На нашем поле урожай уже давно был собран, и мы, крепко повязав платки, отправились искать остатки колосьев. Через некоторое время мне повезло: я нашла кучку колосьев с крупными, спелыми зёрнами. Обрадованная, я крикнула: «Апа, идите сюда! Здесь их много!» Турсын-апа быстро подошла, и на её лице появилась улыбка — редкое для неё явление. Золотистые зёрна будто сами просились в руки — толстые, налитые, они тяжело свисали к земле. Я обхватила колосья и серпом начала их косить. Спелые зёрна сыпались в коржын. Мы плотно набивали его колосьями, перебегая с одного участка на другой, и не заметили, как солнце уже стало заходить.

До вечера мы собрали полный коржын пшеницы. К тому же, на небе начали собираться тучи, и вскоре моросил дождь. Мы быстро собрались и направились домой, торопясь успеть до сильного дождя. Турсын-апа была довольна: мы набрали полный коржын, и никто нас не поймал, да и почти никто не видел, кроме тех женщин. Вероятно, они тоже были довольны, что не попались. Мы уже прошли полпути, когда дождь усилился. От тяжести мешков наши руки онемели, но мы продолжали идти быстрым шагом, не чувствуя усталости. Когда дошли до дома, мы были промокшие, но счастливые от того, что собрали столько зерна. Мы быстро сняли мокрые вещи и повесили их на верёвку над печкой.

Вечером пришёл Сарсен, как обычно. Мы молча поели похлёбку и чай. Каждый был занят своими мыслями, и никто не расспрашивал, чем он занимался в течение дня. Турсын-апа лишь сказала, что мы ходили собирать масак и набрали полный коржын зерна. Затем зажгли керосиновую лампу, поставили её возле двери и разошлись по своим половинкам спать.

На свет лампы налетели мотыльки, кружась вокруг неё. Мне не хотелось спать. Несмотря на усталость, хотелось забыться в сон, но я решила посидеть возле керосиновой лампы, наблюдая за мотыльками. Однако, комары не дали долго посидеть — жадно кусая, они не давали покоя, и я не успевала отмахиваться. После их укусов я сильно чесалась, аж до крови, и в конце концов мне пришлось уйти в свою половинку.

Мне так хотелось, чтобы Сарсен уснул, но нет, он был бодрствующим — не было слышно его привычного храпа. Вдобавок он проворчал: «Что ты там долго задержалась?» Я молча легла рядом, не проронив ни слова...

Утром мы собрали урожай и сложили его в деревянный шара. С веток обмололи зерна и положили их в кел-сап — длинную деревянную ступу с узкой верхней частью. В неё мы загрузили все зерна и начали толочь толкушкой, шелуша их. Мне приходилось поднимать и опускать толкушку сотни раз. Я делала глубокие вдохи и выдохи, а мои руки, вместе с тяжёлой железной толкушкой, поднимались и опускались на дно ступы. Нижняя часть толкушки была полированная и тяжёлая, из-за чего я быстро уставала.

Когда я уставала, на помощь приходила свекровь, и вскоре мы вместе отшелушили зерно. Затем перекладывали его в деревянную шару и очищали от шелухи на ветру. Шелуха разлеталась во все стороны, а чистое зерно собиралось в горку. Для меня самая тяжёлая работа была именно чистка зерна. К вечеру у меня ныла спина, руки и всё тело.

После этого мы перемалывали зерно в дермене — двух плоских камнях. В отверстие между ними мы накладывали зерно и начинали вращать верхний камень, чтобы помолоть его. Между камнями зерно скрипело, измельчаясь, и через несколько минут превращалось в муку. Мы со свекровью остались довольны своей работой, хотя сильно устали. Я решила немного отдохнуть и не заметила, как заснула.

Снится мне сон: я иду, держась за руку с молодым человеком, прямо к восходящему солнцу, которое вдали как огромный красный шар, медленно поднимается из-за горизонта. Я счастлива, улыбаюсь, а он нежно обнимает меня.

Мы вместе заходим в речку, взявшись за руки. Моё платье надувается, как шар, а вода заполняет его изнутри. Моё старое цветастое платье кажется огромным и ярким, как парашют. Все цветы на нём будто ожили, слегка качаясь и благодарно склоняясь ко мне за то, что я их напоила. Я в середине этого надувшегося шара, парю над водой, не касаясь дна. Мне кажется, что само течение несёт нас с молодым человеком на другой берег, и я чувствую невероятную лёгкость.

Я проснулась в ужасе, осознав, что это был всего лишь сон. Облегчённо вздохнув, я огляделась вокруг. Сарсен ещё не вернулся, но по комнате разносился запах свежего хлеба. Пока я спала и отдыхала, Турсын-апа успела испечь тапа-нан. Я ещё несколько минут сидела в раздумьях, не понимая, к чему приснился этот сон. Молодой человек из сна не выходил у меня из головы, и мне даже стало приятно вспоминать те моменты, когда я была с ним.

Хорошо, что в это время рядом со мной никого не было — по моему возбужденному лицу легко было понять, что я пережила что-то необычное. Целый день я ходила под впечатлением от сна, не чувствуя реальности.

Свекровь время от времени бросала на меня взгляды, не понимая, что со мной происходит. А я, счастливая и погружённая в свои мысли, молча улыбалась и выполняла всё, что она мне говорила. Турсын-апа была доброй и заботливой женщиной. Видя, что я устала, она даже не стала меня будить после работы. Хорошо, что Сарсен ещё не вернулся — иначе мне точно не поздоровилось бы. С каждым днём свекровь как будто лепила из меня хорошую хозяйку.

Шли дни, и я многому научилась у Турсын-апа. Но Всевышний не спешил даровать мне ребёнка. Возможно, потому что я сама была ребёнком и ещё не осознавала, что должна забеременеть. Сарсен же становился всё мрачнее и мрачнее.

Прошло уже два года, но я так и не могла забеременеть. Скоро я совсем перестала об этом думать.

Временами я вспоминала своих родителей и братьев, которые будто забыли и вычеркнули меня из своей жизни. Как они там? Не раз возникали эти вопросы, но каждодневные работы по дому заставляли меня забывать обо всем.

Похолодало. День быстро кончался. Как и прежде, Сарсен уходил рано утром и возвращался поздно. Сегодня я затопила печку кезеком. Он медленно горел, дымя, затем резко начинал гореть ярким красным пламенем. Я добавила еще кезек сверху. Да, тот самый кезек, который я приготовила своими руками, теперь согревал нашу лачугу.

Глиняная комната быстро нагревалась, и по всей комнате стало тепло. От этого так захотелось уснуть, но засыпать нельзя было — Сарсен должен был прийти. Скоро раздались его шаги.

Я быстро налила в куман холодную воду, добавила немного горячей воды, взяла полотенце и вышла навстречу, чтобы он помылся. Он снял с себя потную рубаху и носки и наклонился, чтобы я налила воду.

Вода струилась по его телу, он двумя руками обтирался, издавая какие-то звуки. Его загорелое тело блестело под струями воды. Он мыл свою голову, и вся пенистая грязная вода стекала в тазик, который я подставила. Он снова намылил голову и, кажется, остался доволен.

Вдруг он сказал: «Рахмет». Я чуть не уронила куман от удивления и с недоумением посмотрела на него. За эти два года я не слышала от него ни одного доброго слова, и вдруг его «Рахмет» ошеломило меня. Придя в себя, я зашла в дом, чтобы приготовить ему еду.

Почему-то от его слова «Рахмет» мне стало так хорошо на душе, и настроение значительно улучшилось. С годами, выполняя свои обязанности, он всегда отворачивался к стенке и засыпал, храпя. Он даже не пытался смотреть мне в лицо. Для него я была как игрушка, которую можно повернуть и отвернуть. Я не понимала, что со мной происходит, и думала, что так и должно быть.

Храп его разносился по всей комнате. Да, я понимала, что он сильно устал, но и мы не сидели сложа руки. Целыми днями мы что-то делали, а к обеду немного отдыхали. Иногда я ловила на себе взгляд свекрови, которая долго смотрела на меня своими печальными глазами и о чем-то думала. Я понимала, что она переживает, что я не могу забеременеть.

На следующий день, до прихода Сарсена, я решила быстро все приготовить. Я все еще была под впечатлением от вчерашнего дня. Оказалось, что одно его слово «Рахмет» может изменить все и заставить меня ходить в хорошем настроении. Да, нам, женщинам, кроме теплых слов мужа, ничего не нужно. Не зря говорят, что женщины любят ушами. Я быстро поставила самовар, в казан положила мясо, которое он принес вчера, замесила тесто из муки, убрала всю пыль с подоконника и почистила стекло, чтобы солнечные лучи лучше проникали внутрь. Стекло было тусклым от мух.

Я уже без помощи свекрови быстро справлялась с работой. На зеркальном самоваре я заметила первые морщинки на своем лице. Моя смуглая кожа еще сохранила красоту, но глаза стали тусклыми, и счастья в них не было. Да, я подумала, что начинаю стареть.

Почему-то мне захотелось искупаться. Мы с енешкой временами купались в большом корыте, стоявшем в сарае. До прихода Сарсена было еще далеко, и я согрела в самоваре воду, перелила ее в большое железное ведро и отнесла в сарай, чтобы искупаться.

Огромное корыто стояло на месте. Мы иногда наливали туда воду, чтобы коровы могли пить. Интересно наблюдать за коровами, когда они пьют. Они втягивают воду и залпом пропускают ее через себя, быстро опустошая корыто.

Я принесла чистое белье, а грязное повесила на гвоздик, приколотый к стене. Сначала я решила помыть тело, а волосы закрутила под платок, чтобы они не мешали. Наполнив ковш, я начала брызгать водой на тело, затем полным ковшом спустила воду сверху вниз.

Вода ручейками стекала вниз. Я намылила мочалку небольшим мылом, которое было сделано из растений, растущих во дворе у Аселя, но я забыла, как оно называется. Оно хорошо мылось, и я с удовольствием прошлась по своей коже. Я чувствовала, как освобождаюсь от грязи. Затем я распустила косы, намылила их мылом и промыла белым катыком. Волосы стали жирными, но заблестели. Я решила также помыть лицо катыком, чтобы оно тоже блестело. Сквозь щели двери сарая проникали солнечные лучи, освещая мое тело.

Вода в ведре осталась немного, и я решила сполоснуться. Мне было так хорошо и легко. Я быстро переоделась, вылила грязную воду из тазика в ведро, чтобы Сарсен не разозлился.

После купания я почувствовала легкость в теле. Я все вернула на место, как было прежде, только брызги воды напоминали, что я купалась. Завернула грязное белье, чтобы постирать, и вошла в дом. Проверила, как варится мясо, убрала пену и пошла к себе, чтобы посушить и заплести косы.

Мои волосы блестели, как будто я помыла их керосином. Решила сначала высушить волосы, а потом заплести их, иначе будет вонять катыком. Вновь вышла на улицу и легким ветерком высушила волосы. Хорошо, что дома никого не было, и енешка ушла куда-то. Можно было немного походить без платка.

Когда солнце уже садилось, все пришли домой. Сарсен был еще злее и сквозь зубы сказал: «Завтра поедешь со мной. Надо сдать зерно». В такие дни лучше молчать, и я молча кивнула. Если надо, значит, надо ехать.

Рано утром мы загрузили зерно в телегу, которую он обменял на скот, и повезли сдавать в приемный пункт. Дорога была пыльной и ухабистой. Я то и дело подпрыгивала на обозе. Колесо телеги скрипело, и вместе с ним скрипели и мои зубы. Я наглоталась пыли, и только ветерок временами уносил пыль в другую сторону, позволяя разглядеть окружающее.

Вдалеке я увидела другие телеги, груженные зерном, видимо, тоже ехали сдавать его. Солнце начинало припекать, и я накрылась до глаз платком. Хотелось пить, но я молчала и не спрашивала воду у Сарсена, чтобы не разозлить его.

Наконец, мы прибыли. Здесь было много телег, груженных зерном. Люди, старые и молодые, толпились возле приемного пункта. Мы встали в очередь. Очередь была длинной, все молча стояли, сдавая свои последние зерна или обменянные на скот.

Лица людей были обгоревшими и обветренными. Никто не улыбался, не было слышно громких разговоров — только тихие полушепоты. Наконец, пришла и наша очередь. За столом сидел молодой парень, он подмигнул мне, возможно, был моим ровесником, и спросил: «Чья ты дочка?» Я ответила, что замужем за тем человеком, и указала на Сарсена. Он заметил, что я разговариваю с парнем, и сверкнул злыми глазами. Сердце забилось тревожно от его взгляда, предчувствуя что-то плохое. Мы сдали зерно, получили расписку и отправились домой по той же пыльной дороге.

Всю дорогу Сарсен молчал, гоняя осла. Он несколько раз ударил его кнутом, и мне было жалко животное. Телега подпрыгивала, кидая меня то в одну, то в другую сторону. Я от страха держалась за края, чтобы не упасть...

Наконец вдали показался наш дом, но когда въехали во двор он забежал в свою половинку , где висела  камча , доставшаяся ему от отца. Схватив ее он начал хлестать меня по спине, крича:  "Еще раз увижу , как будешь с другими мужиками разговаривать , убью!"–Я, закрыв  лицо руками, пыталась  увернуться, но он следовал за мной, нанося удары так, чтобы сделать больнее и старался по -больнее ударить меня. Свист камчи разрезал воздух, а каждый удар приходился точно туда, куда он целился.

      Закрыв лицо, я периодически кричала  "Апаааааа! Апааааааа!
"На мой плач прибежала свекровь, стараясь его успокоить, но он никого не видел, кроме моего избитого тела. Всю свою ярость он вымещал на мне. Наконец, весь вспотевший и с волчьими глазами, он бросил камчу и вышел из дома, не появляясь долгое время.

        Не знаю,сколько я пролежала, но вся спина была в кровавых полосах . Свекровь  смоченной в травяном настое тряпкой  аккуратно протирала мои раны, приговаривая"Онбаган! Аюан!"(бессовестный зверь)

        Сарсена долго не было дома.  Он вернулся поздно и сразу лег спать , даже не посмотрев в мою сторону.

           Слава Всевышнему , что на конце той камчи не было куска свинца. Камча была плетенная, змеевидная с рукояткой, сделанной из рогов горного архара. Она всегда висела на гвозде в нашей половине, и каждый раз, когда я смотрела на нее, страх сжимал мое сердце. Казалось, что она угрожающе шептала;"Не будешь слушаться-буду стегать тебя камчой" Этот страх не покидал меня все те годы, что я жила с ним.

        Всю ночь спина болела, и я старалась лежать на животе. Утром, когда я встала, некоторые участки спины прилипли к моей сорочке,испачканной кровью. Свекровь еле-еле отлепила сорочку от раны и снова промыла спину травяным отваром. Я какое-то время лежала неподвижно, ожидая, пока отвар высохнет. В это время надо мной начала кружить муха- ее видимо привлек запах крови. Я пыталась отогнать ее, но она не улетала, жужжа и не давая мне покоя. В итоге мне пришлось встать раньше времени и, стоя, ждать, пока все подсохнет.

            Я с трудом натянула  свое ситцевое платье и вышла во двор , чтобы поставить самовар .  Хорошо , что еще оставалось много нарубленного кустарника. Я не могла поднять топор- вся спина ныла от вчерашнего побоя, но я терпела... 

После этого случая я словно окаменела. Старалась не смотреть в его сторону. Мне было все равно, придет он или нет, но я исправно выполняла всю домашнюю работу. Временами слезы наворачивались на глаза, вспоминала своих братьев и мать, которых не было рядом. Некому было излить душу, но я быстро вытирала слезы, чтобы енешка не заметила, и продолжала работать. Казалось, что во всех семьях такая же ситуация, и я успокаивала себя этим, пытаясь жить дальше.

На этот раз самовар казался особенно тяжелым — еле вынесла его на улицу. Спина ныла после вчерашнего побоя, но я встала и продолжила свои дела. Слова матери — «Доченька, не возвращайся назад, помрешь с голода» — постоянно крутились в голове. За все это время Сарсен молчал и рано утром уходил на работу, видимо, понимая свою вину. Хотя, скорее всего, он считал это нормой.

Так проходили дни и ночи. Жизнь шла, но не менялась к лучшему. Многие дворы опустели — люди уезжали в поисках еды и не возвращались.

Под конурой Ак-Табана была вырыта яма — погреб, куда мы со свекровью прятали запасы пшеницы и мяса. Ак-Табан был охранником наших припасов. Еще один погреб был под печкой, сделанный из кирпича. Мать оказалась права — с голода я здесь не умру.

Сарсен был хозяйственником, приспособленным к такой жизни. Я молча терпела его побои, не перечила и выполняла все его требования. Когда он был не дома и свекровь куда-то уходила, я давала волю слезам, горько плакала, виня родителей, которые не знали, что со мной происходит. Но даже если бы они знали, они бы меня не забрали — в этом я уже не сомневалась. Я никогда не смеялась и не могла представить, что можно смеяться от души.

Шел третий год нашего совместного брака, но ребенка Всевышний так и не дал.

Зима выдалась очень холодной, многие овцы погибли от мороза. Осенью мы со свекровью нарубили много кустарников в степи и высушили их, но к весне дров почти не осталось. Мы с нетерпением ждали весну, но она все не наступала.

Наконец потеплело, и появились первые травы. Мы со свекровью отправились в степь собирать съедобные растения. Я не разбиралась в травах, но Турсын-апа точно знала, что собирать и где. Особенно много мы набрали травы сасыр, которую все употребляли в пищу.

Весь аул вышел в степь за травой. Мы вернулись домой довольные. Приготовили еду с пшеном, добавив травы. На следующий день у меня начался понос, и я не могла понять, то ли трава не подошла, то ли что-то другое. С болью в животе я лежала дома второй или третий день и боялась, что Сарсен вновь искромсает мою спину камчой.

Сарсен пришел к обеду очень злой. Увидев, что я все еще лежу в постели, он схватил конец одеяла и вытащил меня во двор. Я не могла сопротивляться — сползая с одеяла, я молча страдала. Остановившись посреди двора, он сквозь зубы процедил: «Будешь ночевать на улице, пока не выздоровеешь!» Я тихо стонала от боли и горько плакала, виня родителей. Зачем они меня родили, если я им не нужна?

Я не могла встать — боль и постоянный понос истощили меня. Это было тяжелее, чем удары камчи.

Сарсен, оставив меня посреди двора, ушел. Через некоторое время появилась свекровь. Молча ругая сына, она принесла отвар и заставила меня выпить. Мне стало легче. Свекровь перенесла меня в свою половину и начала лечить от поноса.

Через день я смогла встать, пошатываясь направилась к туалету. Увидев это, свекровь сказала: «Иди полежи, я сама справлюсь», но я не могла больше лежать. Боялась Сарсена и камчи, которая висела на стене.

Шли дни. Как-то прибежала соседская девочка к моей свекрови с криком: «Помогите, апам рожает!» Свекровь быстро поднялась, зашла в нашу половину и сняла с большого гвоздя ту самую камчу, которой Сарсен иногда меня стегал. Я с испугом посмотрела на нее, не понимая, что она собирается делать. Она быстрыми шагами направилась к соседке, а я, не понимая, что происходит, побежала за ней.

Женщина, обхватив высокое бревно, установленное возле двери для упора, чтобы потолок держался крепче, слабо стонала. Боль, видимо, была невыносимой — она с закрытыми глазами едва сдерживала стоны. Дома, кроме девочки, никого не было. На кошме лежали несколько старых одеял и старый сундук. В углу стоял низкий деревянный столик, прислоненный к стене, и печка, вся в саже. Девочке было лет 10-12, и она была одета в старое платье матери, перешитое вручную в детское.

Тут я услышала голос свекрови: «Что стоишь? Неси воду и нож! Поставь самовар, принеси полотенце или тряпку!» Я быстро поставила самовар и начала искать, во что можно было бы завернуть ребенка, но у бедной женщины не было ничего подходящего. Наконец, я нашла старое, но чистое полотенце.

Турсын-апа приподняла роженицу и помогла ей покрепче обхватить бревно. Вид ее был пугающим — пот градом катился с лица, глаза то открывались, то вновь закрывались, словно она уходила куда-то далеко. Руки крепко сжимали бревно, ногти врезались в дерево, то царапая его, то вновь обхватывая.

В этот момент свекровь тихонько, чтобы не причинить сильной боли, стегнула женщину камчой. Та резко вскрикнула, простонала и, глубоко вдохнув, с криком «Ойбай!» напряглась.

Турсын-апа попросила еще раз поднатужиться, и, наконец, ребенок вышел полностью. Между ее ног появился маленький комочек, похожий на головку младенца — весь слизистый, с тощими ножками и ручками, глаза закрыты. Вместе с ребенком вышло что-то похожее на мешочек.

Свекровь подставила руки, и этот комочек упал прямо к ней. «Принеси нож или, если есть, ножницы!» — крикнула она. Я, ошарашенная, побежала к шкафу искать нож. Найдя его, я вернулась и отдала свекрови. В этот момент я услышала плач — это была та самая девочка, которая прибежала за помощью. Мы совсем забыли о ней, а она сидела в углу и от страха плакала, закрыв лицо руками. Я подошла к ней, погладила по голове и успокоила: «Не плачь, пойдем, посмотри на братика.»

Я была счастлива — впервые в жизни увидела, как на свет появляется ребенок. О Всевышний, спасибо за новую жизнь, — мысленно поблагодарила я.

Турсын-апа перерезала пуповину ножом, и мы завернули этот маленький комочек в полотенце. Женщину перенесли в ее половину дома и уложили в постель. Вокруг было много крови, и мне пришлось все убрать и вымыть. Через некоторое время я услышала слабый писк новорожденного. Он лежал такой крошечный, с закрытыми глазами и длинными, мокрыми волосиками. Его лицо было красным, а когда он морщился, оно собиралось в складочки.

Так я впервые увидела рождение ребёнка — то, о чём так долго мечтала. Я была благодарна своей свекрови, которая умела всё: даже принимать роды. Камча, которой я так боялась и думала, что она предназначена лишь для побоев, оказалась полезной в добром деле. С этого дня я стала смотреть на неё другими глазами, хотя временами хотелось бросить её в печь и сжечь.

Сегодня был счастливый день: мы помогли малышу появиться на свет. Он родился в трудное время, и было неизвестно, как сложится его судьба. Но хотелось верить, что с его появлением жизнь наладится, и всё пойдёт на лад.

Сарсен, как всегда, вернулся домой в дурном настроении. Его нахмуренное лицо, злобный взгляд, глаза, как у разъярённого быка, не предвещали ничего хорошего. "Завтра разбуди меня пораньше", — резко бросил он. Моё сердце заколотилось, и я на цыпочках вышла, чтобы не мешать ему. Наверное, он собрался сдавать зерно, подумала я. В такие дни он особенно зол, и лучше не попадаться ему на глаза.

Наутро я разбудила его. Он попросил собрать еду в дорогу: ему нужно было ехать на скотный рынок, сдать корову с телёнком и купить зерно. Это я подслушала из его разговора с матерью. Позавтракав, он быстро вышел и уехал. Мы с Турсын-апа не стали рассказывать ему о том, что случилось вчера, чтобы не испортить ему настроение. Камчу я сама повесила на место, как будто её никто не трогал. С улыбкой посмотрела на неё и тихо сказала: "Ах, вот ты какая у меня", и в знак благодарности потрогала её косичку.

После его ухода мы сели пить чай, поели рисовой каши. Свекровь штопала носки сына, которые я выстирала, а я села рядом распушить пух для пряжи. Это дело было мне знакомо — мама тоже любила этим заниматься в свободное время. У Турсын-апа было своё веретено. Я положила его к ногам и начала вращать. Веретено ожило в моих руках, пряжа превращалась в нитки.

Пока я работала, свекровь с удивлением спросила: "Где ты этому научилась? У тебя так хорошо получается!" Я улыбнулась и ответила: "Мама научила. Я часто брала её веретено и крутила его. Она вязала носки и жилеты, но я ещё не научилась вязать".

К полудню вернулся Сарсен. Он что-то говорил матери, и она, кажется, его успокаивала. Они зашли в дом, я начала готовить чай. Зажгла керосинку, разогрела кашу. Мы сели за дастархан. Я старалась не смотреть в его сторону, молча подавала чай и не вмешивалась в разговор матери с сыном. Он рассказывал ей про скотный рынок, кого видел и о чём люди говорили. Временами он ругался сквозь зубы, чем пугал меня. Но я научилась не реагировать — сидела молча, как будто это меня не касалось.

На следующий день я встала пораньше, собрала ему в дорогу еду: положила тапа-нан, немного сахара и катык. Он уехал молча, и не взял меня с собой, что меня только обрадовало. Мне стало легче — лучше остаться дома, чем быть побитой, подумала я.

Начался мелкий дождь, и мы с Турсын-апа принялись перетаскивать кезек в сухое место. Один за другим мы носили его домой, запаха почти не осталось — кезек был сухим и лёгким. Часть сложили за печкой, а остальное — в сарай.

Ак-Табан, наш пёс, наблюдал за нами молча. В последнее время он перестал лаять. Я взяла немного молока и понесла ему в миске. Он увидел меня, встал, повилял хвостом и начал есть. Даже несмотря на голод, он не лаял, словно понимал, что сейчас трудные времена, и не до него. Я погладила его по голове и вернулась в дом.

Турсын-апа попросила отнести соседке немного молока. Я обрадовалась, что увижу малыша, налила в деревянную миску молока и поспешила к ним...

Соседка, туго завязав старым платком спину, уже хозяйничала. В это время она сидела у печки и подкидывала туда дрова. Дрова трещали, искры разлетались во все стороны внутри печи. Увидев меня, она закрыла дверцу печки. Я вручила ей молоко, и она поблагодарила меня, сказав: «Передай свекрови, что я очень благодарна ей за помощь. Я приготовила небольшой отрез на платье для неё, пожалуйста, передай ей.» Она вручила мне цветной отрез ткани.

Я начала искать малыша, но его не было видно. Оказалось, он лежал в бесике — деревянной люльке, которую я не заметила в прошлый раз. Соседка рассказала, что бесик был передан ей от матери. «В этой люльке, по словам моей матери, выросла она, так как была одной из выживших детей. Теперь я передаю её тебе.»

Бесик был хорошо сделан из дерева, с вырезанными узорами. В нижней части были полукруглые ножки, чтобы люлька хорошо качалась. В длинной ручке, соединяющей оба полукруга, тоже были узоры. В этой карете лежал маленький комочек и спал. Его личико разгладилось, от него исходил запах младенца, смешанный с запахом молока. Он сладко посапывал, не замечая происходящего вокруг.

Что-то произошло внутри меня, и мне так захотелось такого маленького малыша, что я не смогла сдержать слез. Никогда раньше я не плакала так сильно. Мои слезы катились по щекам, обтекали нос и временами струйками попадали в рот, как в колодец. Я чувствовала соленые слезы на языке, но их невозможно было остановить. Сквозь слезы, полные радости и горечи, я высказывала своей соседке свою обиду на Всевышнего, который так долго не даровал мне ребенка.

Соседка успокоила меня: «Не плачь, у тебя обязательно будет ребенок. Просто не подошло время, ты ведь еще молода.» Затем она поставила чай, достала хлеб и что-то завернутое в тряпку — это оказался сахар, который она бережно хранила и каждый день немного откалывала.

Успокоившись, я спросила: «А где твоя дочка? Что-то её не видно.» 
«Муж отправил её к родителям, мать заболела, и нужно немного помочь, пока она не выздоровеет,» — ответила она.

Мы вместе выпили чай и подружились. Асель, так звали мою соседку, оказалась разговорчивой и приятной в общении. Мы посидели, поболтали, и она начала рассказывать, как её выдали замуж, какой её муж трудолюбивый и что он не отказывается от работы. Я молча слушала, не перебивая её.

Вдруг мне захотелось рассказать ей о своём сне и узнать, что это может значить. Не успела я раскрыть рот, как с улицы раздался шум. Мы с Аселью выбежали на улицу и увидели людей в военной форме, которые заходили в каждый дом и вели перепись домашнего скота.

Их было двое; , широкоплечий мужчина в брюках- галифе , заходил во двор ,
осматривал и подсчитывал, домашний скот, а молодой в белой рубашке  стоял с книжкой и вел записи . От них невозможно было что-то скрыть и многие старались держать свой скот где-то в степи. Асель пропустила их во двор , а  я  побежала к себе предупредить свекровь о проверке. Большую часть скота Сарсен держал где-то в другом месте, и только он знал, где именно.

         Вскоре проверяющие постучали и к нам. Свекровь вышла и открыла им дверь. Двое мужчин сразу отправились в сарай, где стоял домашний скот. Они записали двух овец и одну корову, после чего молча ушли, не сказав ни слова. Чувствовалось, что скоро что-то начнется.

        Когда Сарсен вернулся, Турсын-апа сказала ему:-Везде проверяют и подсчитывают скот. Что будем делать? Сарсен нахмурился, сквозь зубы процедил ругательство в сторону проверяющих и продолжил пить чай. По его лицу было видно , что он обдумывает ситуацию. Вдруг он резко встал и сказал:
"Апа, готовь нож и таз, нужно зарезать овец, засолить мясо и спрятать в подвале."

        Мы со свекровью быстро все подготовили, а Сарсен привел овцу, связал ей ноги и начал резать. Я отвернулась , не в силах смотреть. Мне было жалко бедное животное, но я ничего не могла сделать-такова была его участь. Когда кровь перестала идти, Сарсен отделил голову от туши и повесил тушу, чтобы снять шкуру.  Одной рукой он держал за шкуру, а другой сжав нож, отделял шкуру от тела.

         Закончив с этим, он посолил шкуру и повесил сушиться. Внутренности он сразу отделил и передал нам, чтобы мы их почистили. Мы со свекровью начали чистить кишки и требуху, откуда выходила пережеванная пища, источая невыносимый запах. Каждую складку требухи мы промывали водой. Когда все было очищено, через куман налили ведро воды и струями их кишок вышли все остатки. Вскоре наши кишки лежали на тарелке чистыми.

          Свекровь попросила меня поставить самовар-требовалась горячая вода, чтобы обдать кипятком требуху и легче снять кожуру. Сарсен уже закончил разделывать мясо и принялся за голову. Он разжег костер, воткнул палку в голову и начал ее палить. Огонь быстро охватил шерсть, издавая неприятный запах, а Сарсен ножом очищал и соскребал остатки. Скоро шерсти на голове не осталось, огонь пожрал все. Язык выпал изо рта, а один глаз остался полуоткрытым. Мы закончили все дела и повесили мясо сушиться, после чего спрятали его в погреб под бдительным присмотром Ак-табана. Пса угостили костями.

         Сарсен понимал, что скоро могут снова прийти и забрать оставшийся скот, и его это очень беспокоило. Нервничая, он срывал гнев на мне. Однажды, увидев, что я несу молоко малышу, он закричал на меня:-Хватит ходить по чужим дворам!Ты пустая, не можешь даже ребенка родить! Его слова резали мое сердце, как ножи.-Твоим родителям надо было назвать тебя -Когермегир!-кричал он.Я молчала стиснув зубы. За долгие годы мое сердце превратилось в камень...

Однажды, после очередного побоя, я плакала, уткнувшись в подушку, когда ко мне подошла свекровь. Тихо, почти шепотом, она сказала:

— Беги, доченька. Я больше не могу смотреть на твои страдания. В гневе он может тебя убить. Он у меня единственный кормилец, и я не хочу, чтобы его потом посадили.

От её слов я замерла, перестала плакать. Я не понимала, жалела ли она меня или просто боялась потерять своего сына. 

Бедная женщина. Она боялась за него, не могла вынести моих страданий. В её глазах читалась мольба. Морщинистое лицо было напряжено, а голос дрожал. Она явно сомневалась в правильности того, что предлагала, но её уверенность передавалась мне, словно она знала, что я не откажусь. Мои заплаканные глаза на мгновение просохли, и я начала собираться с мыслями. Значит, я здесь лишняя. Кому я вообще нужна? Бесплодная келинка, не сумевшая родить наследника, что в этой семье — первостепенная обязанность.

Мысли терзали меня. Значит, зря я столько лет работала, как вол, запряжённый в телегу? Да, она права. Я должна уйти. Но почему я не должна мешать? Ведь я наравне со всеми тянула эту лямку, несмотря на свой возраст. Я собрала все мысли в кулак и решила исполнить волю свекрови. Интересно, что она скажет сыну, когда он увидит, что меня нет? Я представила, как он в ярости бросает всё, что попадается под руку, как он кричит на мать за то, что она не удержала меня, и как, хлопнув дверью, он бросается в погоню. Ведь недаром он заплатил за меня калым — ведро пшеницы.

Но, несмотря ни на что, я была благодарна Тусын-апа за всё, чему она меня научила. Она словно ткала меня, как ковёр, превращая в хорошую, хозяйственную, трудолюбивую келинку, которой я не была до замужества. Её слова "беги, доченька" не выходили из головы.

Значит, мне было суждено уйти отсюда. И тут я вспомнила свой сон. В нём рядом со мной был другой мужчина. Неужели мне суждено встретить того, кого я видела во сне? Что ждёт меня впереди? Вдруг я подумала: да, мне уготована другая жизнь, с любимым человеком, с которым я проживу счастливо. От этой мысли мне стало легче, и я решила бежать на следующий день. Но что-то меня удерживало. Я так привыкла ко всем, несмотря на то, что Сарсен иногда меня бил. И мне было жаль его — времена сделали его таким жестоким. И свекровь — она ведь всегда меня поддерживала. И Ак-Табана, собаку, которая всегда ждала, когда я выйду из дома... Всё же я решила бежать, несмотря на привязанность.

Перед побегом я решила сделать всё по дому. Входная дверь скрипела, и я замазала петли солидолом, чтобы она не издавала звуков, когда я буду уходить. В сарае нашла ведро с солидолом, набрала немного в жестянку и смазала петли. Свекровь, увидев это, молча прошла мимо. Потом я постирала всё: своё бельё и рубашки Сарсена, развесила их на верёвке во дворе. Убрала возле Ак-Табана, подмела двор. К обеду я уже была готова: собрала узелок, положила немного хлеба и тары. Всё было готово к побегу...