Только для нас

— Смотри, Тим, кто тут у нас!

Голос Ваньки звучит сердито, даже сквозь конкретный такой шум в ушах. Боже… Нахрена я так надралась? И, главное, когда успела? Пару бокалов всего-то выпила… С чего так накрыло?

Я стою, покачиваясь на высоких каблуках, держусь для устойчивости за крепкое плечо Ваньки и близоруко щурюсь на мрачную фигуру Тима.

В сердце что-то екает, дыхание затрудняется… Примерно такая же реакция, что только что была. На Ваньку.

Тим медленно отлипает от машины, к капоту которой до этого прислонялся задницей, выдыхает дым, инфернально смотрящийся в полумраке улицы, освещенной лишь одним фонарем, и идет к нам с Ванькой.

И мне почему-то хочется спрятаться. Трусливо сжаться и скользнуть за Ванькину широкую спину.

Эх, если б там реально было безопасно, я бы так и сделала.

Но Ванька для меня не менее угрожающ, чем Тим.

И прятаться некуда.

Потому я стою, стараясь, по старой гимнастической привычке, держать спину ровно, и независимо смотрю на приближающуюся темную фигуру. Делаю вид, что независимо. А на самом деле… Ох, лучше не анализировать. Тем более моим пьяным мозгом.

Хотя на воздухе ощущаю, как хмель выветривается.

Или это от их близкого присутствия? Умеют они меня… взбодрить.

Машинально отмечаю, что Тим изменился.

Хотя, они оба изменились.

Ванька стал как будто выше, шире в плечах, юношеская стройность сменилась такой мужской основательностью. Откуда-то взялся бычий загривок и тяжелые кулаки…

Тим выглядит старше своих лет. Хотя, он всегда казался взрослее… Темные его волосы спрятаны под неизменную кепку, которую он привычно таскает козырьком назад, короткая борода и усы. И невероятно раскачанные плечи шириной в стол. Тим всегда был ниже Ваньки, но сейчас я вижу, что годы пошли ему на пользу. Он стал выше и крупнее.

Вообще, они оба как-то выросли… Хотя, чему я удивляюсь, мужчины растут до двадцати пяти лет, последний раз я их обоих видела пять лет назад. Им было девятнадцать. А мне — восемнадцать. Сейчас им по двадцать четыре… Они еще растут.

А вот я, со своими ста шестьюдесятью, идеальными для гимнастки, похоже, что уже нет…

Каблуки немного скрадывают нашу разницу в росте, придают уверенности.

Или это алкоголь?

В голове, несмотря на легкое прояснение, продолжает шуметь, все кружится, и, может, именно поэтому происходящее кажется нереальным.

Вообще, мое возвращение в город детства, откуда я бежала, роняя тапки, пять лет назад, ощущается сном.

Тягучим кошмаром.

Тим подходит ближе, отбрасывает сигарету, протягивает ладонь, касаясь легко скулы.

Я вздрагиваю, пытаюсь отклониться, но, покачнувшись, упираюсь спиной в твердую грудь Ваньки.

Он тут же перехватывает меня за талию, замыкая ее в горячее кольцо своих ладоней, а Тим приподнимает меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

И я вижу, что взгляд его не изменился за это время.

Такой же голодный.

— Вета… — тихо говорит он, — какая… неожиданность…

— Привет, Тим, — я пытаюсь быть спокойной, пытаюсь вывернуться из жесткого хвата, но безуспешно.

Ванька меня легко фиксирует так, что двинуться не могу, а Тим наклоняется, позволяя мне еще сильнее окунуться в голод своих татарских глаз.

— Все такая же красивая… — говорит он задумчиво и скользит пальцем по губам, — давно ты в городе?

— Недавно… — хриплю я, замирая перед ним, словно мышь перед котом. От стоящего за спиной Ваньки веет адским пеклом, я ощущаю, как пот стекает по спине, а Тим держит мой взгляд, не отпуская, гипнотизируя. Они всегда идеально действовали в тандеме. Дополняли один другого. И, похоже, за эти пять лет ничего не поменялось…

— И такая же врушка… — говорит Тим, — ты уже неделю здесь… И не объявилась. Не навестила… Старых друзей…

— Я… — черт, откуда они?.. — я просто дела… решала…

— Она сильно занята была, Тим, — от гулкого смеха Ваньки его грудь ходит ходуном, резонируя в моей голове, — видишь же… Дела решала… По бардакам.

— Я вижу… — задумчиво кивает Тим, — вижу… Поехали, Вет?

— Куда? — жалко спрашиваю я, понимая, что от моего желания тут вообще ничего не зависит.

— Пообщаемся, Ветк, — опять смеется Ванька. Он вообще всегда был смешливый. И тут, похоже, не поменялся в характере. — Нам ведь есть, о чем пообщаться?

— Не думаю… — медленно отвечаю я, упираясь изо всех сил ногами в асфальт. Не то, чтоб это помогло, но все же…

— А мы думаем, — веско роняет Ванька, переставая смеяться и легко подхватывая меня на руки, — у нас к тебе вопросы накопились… Парочка.

Тим кивает и молча идет к машине.

Я упираюсь в грудь Ваньки, идущего следом за Тимом, ерзаю, пытаясь вырваться, упрашиваю:

— Вань… Мне сейчас… Некогда. И вообще… Давайте завтра? Да? Завтра… Я буду в форме…

— Нет уж, Вета, — смеется Ванька, и невеселый этот его смех, болью отдает застарелой, — слишком уж ты у нас внезапная… Лучше под контролем держать.

Тим садится за руль, Ванька открывает заднюю дверь, ловко перехватив меня одной рукой, и усаживает на сиденье. Сам скользит следом, мягко прижимает к спинке, перетягивает ремнем безопасности, на мгновение замирая у моего лица. Смотрит внимательно, считывая мой шок и растерянность, и усмехается:

— Это для безопасности, Вет…

Я, не в силах больше ничего придумать, чтоб отказать, только глупо киваю.

Ловлю взгляд Тима в зеркале заднего вида и отворачиваюсь.

Машина трогается с места, за окном пролетают знакомые с детства дома старого города, где мы когда-то бегали втроем.

Сейчас здесь темно, палисадники не освещены, окна черные. Только вдоль дороги фонари, да от фар машины лупит свет.

Мы молчим.

Тим спокойно ведет машину, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Ванька сидит рядом и неотрывно смотрит на меня.

Это нервирует, заставляет дышать глубже и невольно прикусывать губу в волнении.

Как они меня нашли?

Хотя, о чем я?

Город не очень большой, восемьсот тысяч жителей всего, я пару раз за неделю появлялась в квартире матери. Правда, всегда с осторожностью и предварительно выяснив, что Тим и Ванька давно уже забыли дорогу в наш маленький дворик детства… Видно, не очень мои меры безопасности сработали, раз нашли.

Так, надо выдохнуть, попытаться договориться.

Олег не просто так меня сюда отправил…

— Вань, Тим… — голос мой в тишине машины звучит неестественно слабо, подрагивает даже. Черт… Ветка, это было так давно… Так давно. Ты уже другая. И они другие. Соберись. — Я, правда, рада вас видеть, но… Но я сейчас не могу долго с вами… Общаться. Может, встретимся завтра? У меня тут деловая встреча была, вообще-то…

— Интересными делами ты занимаешься, — усмехается Ванька, оглядыывая меня выразительно, особо останавливаясь на коротком платье-трубе и туфлях на высоких каблуках, — ночью…

— Это вас не касается, — с достоинством отвечаю я. Не хватало еще оправдываться!

— Касается, — роняет веско обычно неразговорчивый Тим, — нас все, что тебя касается, тоже касается.

Да…

Выдал так выдал.

Даже Ванька удивленно хлопнул ресницами и заржал:

— Брат, ты, конечно, оратор…

— Главное, что в тему, — ничуть не смутившись, ворчит Тим.

И Ванька кивает, соглашаясь. В тему.

Я перевожу взгляд с одного на другого, прикидывая, как себя вести.

Между нами так много всего незаконченного ( по моей милости, кстати), так много недоговоренностей и так много общего, что я совершенно не готова сейчас ни к разговорам, ни вообще к общению с ними. Просто потому, что до сих даже для себя не сформулировала, кто они для меня. И как к ним относиться… В свете всего случившегося…

Как же я не хотела ехать сюда, в мой город детства! Как же отказывалась!

Но начальство на то и начальство, чтоб нагибать.

Нагнули.

И пришлось.

И ведь я подстраховалась, выяснила у матери все про них! И даже однокласснице бывшей написала в соцсети, уточнила!

Мать клялась, что давно никого не видела, а одноклассница вообще заявила, что парней уже лет пять в городе нет!

Я только потому и поехала!

И вот на тебе…

Оба в городе. И, судя по машине и внешнему виду, в полном порядке.

Нет, я за них рада, и очень…

Никому из них я никогда не желала зла. Но просто встретиться… Не была готова. И сейчас тоже.

Куда мы едем? К кому-то из них? Черт…

Нервно сжимаю коленки, ловлю на них внимательный взгляд Ваньки, краснею. Зачем он так смотрит? Все уже давно прошло… Все забылось. Я многое сделала, чтоб забыть. И сейчас возвращения, насильного погружения в наше общее прошлое, не хочу.

У меня работа, карьера, меня босс выделяет из других, ценит… У меня квартира в Москве! И замужество в перспективе! За отличного парня! Я не хочу обратно! Сюда, в мое прошлое! В мое бедное детство, прошедшее в этих дворах. В мою безбашенную юность, разделенную на нас троих… Не хочу. Я так все это старалась похоронить!

А они меня тащат.

Опять.

Мы выезжаем из города, и я внезапно понимаю, куда меня везут Тим с Ванькой.

В “Зеленую пристань”, бывший пионерский лагерь, уже давно переделанный просто в детский лагерь. Он находится на берегу реки, спуск к воде, правда, крутой, но когда это мешало детям? Неподалеку расположена эко-зона с загонами для животных, небольшой конюшней, куда постоянно есть запись на прогулки на смирных лошадках. Рядом большой сарай с заготовленным для лошадей, коз, овечек и прочих копытных сеном…

Они знают, куда меня везти. По больному бьют.

Мои хорошие, вот и обещанная новая история. Она будет не самой простой, но определенно горячей и драйвовой. Очень рассчитываю на вашу любовь!

Ветка изменилась и в то же время нет. Это дико странно, смотреть на взрослую, красивую женщину и видеть знакомые черты той веселой девчонки, с которой пробегал все детство.

Словно вернуться в прошлое, одновоременно видя будущее.

Короче, странное, двойственное ощущение.

Не знаю, как Тим, а мне определенно нравится то, что я перед собой вижу.

Ветка не стала выше, не поправилась, не постриглась.

Но как-то все равно видно, что не местная. Столичная штучка.

Лоск такой, не наш, не здешний.

Кожа гладкая, с ровным загаром, заметным даже в полутьме, губы правильной формы… Они у нее и раньше пухлые были, залипательные, но сейчас она явно что-то сделала. Такое, что не поймешь даже, что, а глаз оторвать нельзя.

Волосы темной волной. Ноги стройные, гладкие. Хочется дотронуться, коснуться, удостовериться, что они именно такие наощупь, как и визуально.

Пальцы с светлым лаком. Блестящим, но не пошлым. И на ногах тоже такой цвет. Я люблю подмечать детали, умею это делать. И сейчас я охватываю ее внешний вид целиком и в то же время разбиваю на части. Так вкуснее.

И проще сдерживаться. Пока занят анализом и разглядыванием деталей, не думаешь, что будет дальше. Не представляешь…

А мне ведь это важно сейчас. Не представлять. А то, знаете, прошлое, оно же такое… Выскочит внезапно, засядет в голове, ударит волной по телу… И снесет крышу. С Веткой у меня такое на раз.

Периодически ловлю взгляды Тима на нее и понимаю, что у него то же самое. Мы с ним тут охереть, как совпадаем.

Ветка сидит рядом, не соображая, похоже, вообще ни черта. Ни как она на нас действует, ни что мы хотим с ней сделать. И сделаем. При любом раскладе сделаем.

Опять ловлю взгляд друга, брата моего практически, и только сильнее убеждаюсь в том, что будущее мы с ним видим одинаково. Ближайшее, по крайней мере.

Что потом случится… да плевать пока что.

Ветка волнуется, кусает свои идеальные губы, тянет вниз подол короткого платья… Она без чулок, без колготок. И там, под подолом, только нижнее белье… А-а-а-а! Сука! Не думать об этом! Рано! Рано еще!

Ногти на ногах перламутровые. И маленькое колечко на среднем пальце. С камушком блестящим… Необычно и круто. А еще на тонкой щиколотке узкая белая цепочка. И висит какая-то хрень, мелкая, тоже белая… Такая же цепочка на запястье. И еще кольцо. Не на правой. И с камнем. Большим. Помолвочное? Есть парень у тебя, подруга детства? Жених? Как же он отпустил тебя сюда, одну? Я бы не отпустил. И Тим бы не отпустил…

А твой жених в курсе про нас? Про нас троих? Что он про это думает?

Или это грязный секрет, который ты никому не доверила?

Платье дорогое… Простое, но видно, что уровень высокий. У нас таких нет.

У нас в городе и женщин таких нет.

И не было.

Ты была.

Но ты уехала. Бросила нас. Как же ты могла, Ветка? Как же ты могла после всего, что было?

Невольно скалюсь, сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь уговорить себя не трогать раньше времени, не протягивать руки.

Во-первых, надо поговорить.

И, во-вторых, надо доехать до места. Иначе Тим не оценит моей инициативы.

Он молодец. Мы ведь не сговаривались, куда отвезем. Все настолько спонтанно вышло, что вообще ничего не успели спланировать.

Экспромт, епта.

Но не зря мы все трое так хорошо чувствуем друг друга. До сих пор чувствуем.

И потому нельзя везти Ветку туда, где прошло наше детство, в эти дворики, в эти палисаднички… Слишком там все больно.

Не зря же мы с Тимом тут больше не появляемся. Трудно находиться там, где все пропитано светом твоего детства. Пусть не всегда сытого, но определенно счастливого. Тогда мы думали, что все будет так, как нам хочется.

А все получилось… Так, как получилось.

Ветка сидит, отвернувшись к окну и старательно не глядя на нас.

А я…

Я вспоминаю ту бешеную весну, когда все началось.

И голову дурманит от этих воспоминаний.

Так сильно, что невольно погружаюсь в наше общее, одно на троих, прошлое.

Ветка сидит, коленки аккуратные сводит, а я не могу не смотреть на нее. Краем глаза отмечаю побелевшие костяшки пальцев Тима на оплетке руля, и понимаю, что он себя тоже еле держит.

Нам всем надо выдохнуть, иначе ничего не получится.

Но как выдыхать, когда изначально рядом с ней воздуха никогда не хватало?

Это что-то страшное, порочное и одновременно чистое. Оно поднимается из самого нутра, прошибает насквозь острой памятью, давней, тактильной, не мозга даже - тела, когда подушечки пальцев болят от фантомного желания коснуться, ощутить, вспомнить. Когда жрешь глазами и никак нажраться не можешь.

Когда с ума сходишь, понимаешь это и одновременно ужасаешься и кайфуешь.

Это дико странно.

Это дико заводит.

Это дико правильно.

Так, как должно быть.

Мы изначально притерлись друг другу, не разлепить.

Только с кровью, только с мясом.

Ветка… Она сумела выдрать нас из себя. Наверно, сумела, иначе бы не сделала того, что сделала. У нее все в порядке, судя по шикарному внешнему виду.

У нас тоже, в принципе.

Но это только потому, что мы ее выдрать из себя не сумели. Пытались, очень сильно старались!

Но не смогли.

Все же, есть какие-то вещи, которые можно удалить лишь с частью души.

Как у тебя с душой, подруга детства? Все в порядке? Не болит?

А у меня болит.

Все пять лет болит.

И у Тима болит.

Он, конечно, тот еще молчун, но я же чувствую…

Тим сворачивает на подъездную, Ветка, закусив губу, смотрит в темный лес.

Она уже поняла, куда мы едем, и потому нервничает сильнее.

Пальцы невольно крепче цепляются за подол платья, спина выпрямляется. Королевская осанка, наследие художественной гимнастики. Охренительный излом в талии.

— Ребят… — она поворачивается к нам, смотрит, и глаза блестят в полумраке, — ну зачем?

Затем, что невозможно жить без части себя, Ветка. Только медленно умирать.

Тем летом мы с Тимом сошли с ума.

Реально, вообще не фигурально.

Просто свихнулись в один момент… Или не в один? Может, Тим даже раньше меня, он тот еще придурок немой. Вечно из него слова не вытянешь… Но вот лицом тогда еще отыгрывать не умел, и я жадный, дикий интерес к Ветке в раскосых зенках мигом срисовал.

И поразился, насколько мы с ним одинаковые иногда бываем.

Вроде, внешне вообще разные, и поведение разное, и пути, по сути, тоже. А вот что-то глубинное, яростно-бешеное… Общее. Всегда было и будет, наверное. Наверняка.

Начал приглядываться, внимательнее, боясь поверить… Боясь увидеть в глазах друга отражение своего безумия.

Потому что про себя-то я все давно понял.

Еще летом того года. 

До этого проклятого года не замечал ничего такого за собой…

Подружка, самая лучшая, соседка по площадке, безотцовщина с матерью-алкашкой. Она была вечно какая-то замурзанная, грязная, волосы хер знает, как подстрижены, в разные стороны торчали… И страшненькая, чего уж там.

Мне, собственно, было глубоко похрен в детстве, страшненькая она или нет, главное, что веселая, заводная такая, не то, что другие девчонки в ее возрасте. Манерные дуры. Не тронь их, на ногу не наступи, платье не помни. Тьфу, блин!

Вообще интереса не было с ними играть.

Это потом я понял всю прелесть мятых платьев девчонок… А тогда, в начальной школе, да не пошли бы они лесом!

Мой дружбан, хмурый молчун Тимка, Тим, был того же мнения. Он жил в частном секторе, на который выходили окна моей пятиэтажки, с глухой подслеповатой бабкой. Дом их разваливался прямо на глазах, но ни бабку, ни Тима, ни органы опеки это, как я понимаю теперь, вообще не волновало.

Тим в доме появлялся исколючительно пожрать и поспать, а все остальное время гонял по пыльному асфальту. И я с ним.

Ветка к нам позже присоединилась, уже когда я в третьем классе был.

Они с матерью переехали в наш дом, в однушку на той же площадке, что и моя квартира.

Я помню, когда увидел ее в первый раз.

Вышел за молоком, а она стоит напротив окна в подъезде и яблоко грызет. Я сначала даже не понял, мальчик это или девочка: шорты, майка с чужого плеча, короткие лохматые волосы. Ноги все в царапинах и синяках.

Яблоко такое здоровенное, красное.

И она его с таким аппетитом грызла, что я не удержался, подколол:

— Вкусно? Дай куснуть?

Вообще, мне мама говорила, что кусать чужие яблоки, бутерброды и прочее — дико негигиенично, да я и не собирался… Просто поржал над малявкой.

А она улыбнулась щербатым ртом и доверчиво протянула мне яблоко…

Я глянул в светло-зеленые глаза с желтыми крапинками, словно от солнца… И взял предложенное яблоко. Как в трансе. Куснул, сходу отожрав половину. Нагло.

Думал, вопить станет, девчонки, а я в тот момент в ней все же девчонку опознал, все такие… Плаксы.

Но странная мелюзга только улыбнулась еще шире:

— Вкусно? Кусай еще!

И столько в ее предложении было простодушной широты, что я не смог больше ехидничать и ржать.

Послушно откусил еще, вернул яблоко… И начал спрашивать странную девчонку, откуда она тут взялась.

Выяснилось, что только вчера перехали, учиться пойдет во второй класс, в нашу школу. И Зовут ее Вета. Не Виолетта, не Виталина, а просто Вета.

— Ветка, значит… — прокомментировал я, опять ожидая обиды. Ветка — это же прямо обзывалка.

Но Ветка только радостно кивнула, опять улыбнувшись.

Как я потом понял, она вообще мало когда обижалась и мало что принимала близко к сердцу. Даже когда мать ее лупила почем зря и выгоняла на улицу, если мужика приводила, Ветка только жала плечами и отмахивалась на все наши с Тимом предложения пойти к кому-нибудь из нас домой. Нам хотелось ее утешить, поддержать, но ей не требовалось утешения и поддержки. Она словно теплый лучик всегда была, мягкая, озорная и веселая.

Наше, одно на троих, детство, проведенное в тихом квартале между домами из частного сектора и панельными пятиэтажками, было классным. На дворе вовсю гуляли девяностые, мой отец потерял работу на заводе и устроился в такси, бабка Тима продавала на рынке овощи со своего огорода и только этим и жила, и внука растила, мамаша Ветки пила и гоняла дочь за алкашкой в соседний комок.

В школе мы с Тимом были на особых правах, как главные бандиты, регулярно ставя учителей и одноклассников на уши, Ветка в основном тусила с нами, только на уроки убегая в свой класс.

А все свободное время после уроков мы проводили втроем. Очень классно проводили! В основном, у Тима возле дома, потому что бабке было глубоко начхать, чего мы там делаем во дворе.

А мы… Ох, мы и играли! Как раз в третьем классе Ветка притащила книгу про “Мою семью и других животных”, и мы, вообдушевленные описанием, решили устроить собственный зоопарк…

Было ржачно. Особенно, когда наловленные нами ужики расползлись по всему участку…

Потом мы гоняли в футбол, воображая себя Марадоннами.

А потом мы с Тимом увлеклись боевыми. Как раз тогда Рембо пошел, да Джеки Чан…

Начали ходить в секцию при школе. И Ветка с нами, как же без нее?

Я вскоре ушел в бокс, тренер сказал, что у меня удар хороший. Тим остался на карате. А Ветка… Ветка неожиданно свалила в художественную гимнастику. Хотя и поздно ей было по возрасту, туда с пяти лет брали, но у нее оказались какие-то данные…

В итоге, видеться мы стали реже, после школы бежали на тренировки, потом домой и спать.

Но все выходные обязательно проводили вместе.

Когда вся эта хрень во мне проросла? Теперь и не вспомнить…

Мы с Тимом никогда Ветку не воспринимали, как девчонку, скорее, как приятеля, друга.

Удивительно, что так было даже тогда, когда мы с ним оба уже распробовали, что это такое. Как-то у нас девчонки отдельно шли, а Ветка — отдельно…

До того гребанного лета.

Мы в начале июня разъехались и встретились только через месяц.

Я помню этот день.

Мы сидели на лавочке возле соседнего подъезда, ржали над дядей Петей и его столетним, но все еще бодрым “запором”, а потом Тим присвистнул и указал на идущую по тротурару девчонку: тонкую, длинноногую.

Солнце светило мне в глаза, и потому лица ее я не видел. И Тим тоже. А вот зачетную фигурку, не скрываемую полупрозрачной юбкой, очень даже.

— Глянь, какая, — оскалился Тим и тут же, без перехода, — чур, моя!

И поднялся с лавки навстречу девчонке.

— Схуяли? — возмутился я, подрываясь следом за другом.

Мы с ним периодически соперничали, кому достанется девчонка, с переменным успехом я выигрывал. Все же, Тим слишком смурной. И кроме: “Пошли, чего покажу”, никаких подкатов так и не освоил.

А у меня всегда язык подвешенным был в этом вопросе.

Потому и тогда я был вполне спокоен. Пока друг будет пыхтеть и дышать рядом с незнакомкой, я ее заболтаю до бессознанки. А там уж дело техники будет.

— Привет! — обрадованно сказала незнакомка знакомым веселым голосом, и мы с Тимом, словно коты, затормозили четырьмя лапами. И ошалело уставились на девчонку.

Узнавая и не узнавая.

У нее были хитрые зеленые глаза Ветки, ее широкая , лучезарная улыбка, ее остренький подбородок и конопушки…

Но откуда в нашей подруге внезапно нашлись эти охрененые острые титьки? И ноги от ушей? И волосы… Волосы до плеч! Темные, словно шоколадные, надо же!

Мы пялились на нее, как два гребанных дебила, и глаза у нас , наверно , были по пятаку.

— Эй, ребята, — удивленно и даже немного встревоженно спросила Ветка, подходя еще ближе, — вы чего?

— А ты чего? — я , естественно, пришел в себя первым, — в платье?

— Нравится? — она радостно засмеялась и легко покрутилась вокруг своей оси… Меня повело в тот же момент. Глаза не мог отлепить от стройных ножек, вокруг которых метался подол легкого платья. Охрененно… Завораживающе… — Это мне девчонка одна подарила! Прикиньте? Классное?

— Ага… — я моргнул, приходя в себя, покосился на Тима, но тот стоял с непроницаемой рожей, так что понять, зашло ему зрелище нашей подружки в юбке, или нет, было невозможно. — Круто…

— Мне тоже так нравится, — она все крутилась и крутилась, словно те самые турецкие… Как их там? Не важно, короче, как они прям.

А я все смотрел и смотрел… И спешно пытался реанимировать внезапно отказавший язык, чего-то сказать… И не мог придумать, чего. Была бы какая другая девчонка, я бы уже вовсю ее клеил, уламывая на погулять, а потом и на полежать, но , бляха… Это же… Ветка…

— Хуйня, — неожиданно для нас троих отмер первым Тим.

Ветка остановилась, удивленно распахивая на него глаза, а я отстраненно подумал, что они у нее охеренные, оказывается, ярко-зеленые… Как это я раньше?..

— Что? Не нравится? — Ветка с неожиданной обидой уставилась на Тима, а нижняя губа подозрительно дрогнула, словно… Словно она плакать собралась! Ветка! Которая никогда вообще на моей памяти не плакала! Даже когда мать ее шнуром от стиральной машинки отходила по жопе так, что потом неделю сидеть не могла!

А тут…

Я, честно, думал, что Тим сейчас скажет, что пошутил. Ну не настолько же он тупой, чтоб не увидеть, какая она охеренная стала? И как ей идет это все?

Но Тим, скорчив надменную, презрительную морду, только цыкнул по блатному зубом и продолжил, глядя на обиженную Ветку своими черными раскосыми глазами, в которых вообще нихера невозможно было прочесть в тот момент:

— Отстой вообще, — он помолчал, внимательно разглядывая голые длинные ноги, острые соски, которые приманивали взгляд, и очень сильно сомневаюсь, что Ветка знала о том, насколько прозрачное это ее платье. Тимка все это осмотрел, и добил, — как дрянь выглядишь.

— Да ты… — у Ветки, наконец, прорезался голос, она сжала гневно кулаки, сделала шаг по направлению к Тиму, но остановилась, вскинула подбородок, обожгла нас с ним злым, презрительным взглядом, — да вы… Дураки, вот! Не подходите ко мне больше! Видеть вас не хочу!

И, не успел я раскрыть рот, ляпнуть что-то утешающее, что могло бы ее притормозить, как Ветка развернулась, взметнув подолом , обдав нас с Тимом мягким , сладким ароматом, от которого во рту слюна собралась непроизвольно, и, гордо выпрямив спину, пошла прочь.

А мы, два дурака, так и остались стоять, пялясь ей вслед.

Она шла, гордая, прямая, легкой, танцующей походкой, сказывались занятия гимнастикой. Ее темные волосы бликовали на солнце всеми вкусными оттенками шоколада, а предательское платье не скрывало очертаний стройной, очень даже залипательной фигурки…

Я понимал, что надо бежать, надо что-то говорить ей… И не мог с места тронуться, словно ноги отказали. И в башке пустота образовалась, звенящая такая, прозрачная до боли.

Мы проследили, как Ветка зашла в свой подъезд, и только тогда я, кажется и выдохнул.

Развернулся к Тиму, раскрыл рот, чтоб задать логичный вопрос: “А че это, бля, было такое?”, но он меня опередил.

Презрительно сморщился, отвернулся, сплюнул.

Потом посмотрел на меня:

— Только не говори, что тебе понравилось. Отстой же.

— Ты дебил?

У меня не было другого вопроса уже, только этот, тоже, кстати, логичный.

— Сам дебил, — тут же огрызнулся Тим, потом злобно пнул валяющуюся возле мусорки банку, — слюни на нее распустил…

— Ничего не распустил, — рявкнул я, тяжко страдая от того, что друг мгновенно срисовал мое настроение и мой шок. — Просто красиво ей, а ты, дебил, обидел…

— Не обидел, — ответил Тим, достал пачку сигарет, покосился на мои окна, чтоб не пропалила мама, он ее почему-то опасался все время, закурил, — правду сказал.

— Так это неправда же!

— Правда, — отрезал Тим, затягиваясь и щурясь сквозь дым, — и лучше мы ей скажем, чем кто-то еще. И лучше, если она эту тряпку выкинет или сожжет. А то будут всякие утырки клеиться, как к шлюхе…

Я замер, пораженный этой простой фразой.

А ведь верно!

Если я разглядел, да так разглядел, что все встало и никак опускаться не хотело, то кто-то другой… А это же наша Ветка! Ветка! Кого угодно можно, а ее — нельзя! Нельзя! Никому!

Я посмотрел на Тима и увидел в его раскосых глазах полное отражение своих мыслей по этому поводу.

Я забрал у него сигарету, тоже предварительно мазнув по своим окнам, затянулся и кивнул.

Да, все правильно.

Нехер ей такие платья таскать…

Мы с Тимом никогда больше не обсуждали это все, а с Веткой помирились через день, как обычно, встретив ее возле подъезда и погнав вместе гулять на гаражи.

Она была в своем привычном прикиде: джинсовых обрезках ниже колена, висящих на ее стройной фигурке мешком, и такой же майке, которую отжала в начале лета у меня. Волосы свои спрятала под кепку, на ноги напялила привычные дешевые кеды. И выглядела опять прежней Веткой, своим парнем, с которым можно поржать, постебаться, покурить, погонять в футбол и баскетбол на площадке за школой.

И я старательно не смотрел на то место на футболке, где уже отчетливо угадывалась остренькая красивая грудь, не залипал на обветренные пухлые губы, не пытался во время игры специально прихватить ее за талию или чуть ниже… Не-не-не… Специально не делал. А вот не специально…

Тим, казалось, вообще ничего не замечал, вел себя с ней, как обычно, только молчал все больше, но мы на это внимания не обращали, он всегда чуток с придурью был, разговорчивый наш.

Короче, внешне, все было, как обычно.

А вот внутренне…

Никак у меня не получалось переключиться на прежний легкий формат наших приятельских, дружеских отношений.

Особенно с тех пор, как мне Ветка стала по ночам сниться. В реально трешовых, диких снах.

Самое прикольное, что я тогда тот еще ходок был, девчонки вешались, и на меня, и на Тима. Мы с ним были на виду же все время, спортивные, прикольные. Небогатые, но к тому времени участвовали в соревнованиях, получали призовые. Пусть и небольшие, но все же. И подрабатывали, не без этого. Тим летом устроился мыть машины, а это,скажу я вам, бабки неплохие для парня. Потом там же, в автосервисе, при котором была мойка, стал помогать ребятам и быстро освоился. К сентябрю он уже шабашил на полставки и процент.

А меня батя устроил в такси. На тот момент не было никаких там агрегаторов, все по старинке. Права у меня были куплены еще в шестнадцать, восемнадцать мне исполнилось летом как раз, и выглядел я не на эти года, а старше. Короче говоря, по блату устроился на батиной тачке, чтоб не простаивала, когда он отдыхал после смены.

Так что бабки у нас с Тимом были, угостить девчонку пивом, сводить ее в клуб и найти место для продолжения веселья мы были способны.

И не терялись, естественно.

Но вот на моих диких снах это все никак не отражалось.

Ветка снилась мне регулярно.

Я дурел, просыпался по утрам весь мокрый и злой, шел отжиматься, бегать, короче, что угодно делать, только бы напряг снять. И из головы морок прогнать.

Иногда это получалось. Но чаще всего, нет.

Лето пролетело мгновенно.

Это, когда мелкий, в июне кажется, что август - это что-то такое далекое и несбыточное, а чем старше становишься, тем больше понимаешь, насколько все быстро. А, учитывая нашу постоянную загруженность, то и вовсе со скоростью света.

Мы все меньше проводили времени вместе.

Тим шел работать в автосервис, я - на пару часов выходил в такси, в ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье регулярно работал. Самые хлебные дни, как же их пропускать?

И мы как-то упустили нашу подружку, расслабились. Нет, я по-прежнему о ней думал, но уже спокойнее. У меня появилась девчонка, старше меня, училась в универе местном. Мы познакомились, когдя я ее из клуба ночного вез, и как-то так все быстро закрутилось…

А Тим просто пропадал в автосервисе. У него бабка слегла, ноги отнялись совсем, стало не до веселья.

Времени ни у кого не было, да и, мне кажется, сознательно мы с Тимом избегали Ветку. Как чувствовали, что ничем хорошим это дело не закончится.

Не может такое закончиться хорошо.

Только ссорой, смертельной ссорой между нами тремя.

Потому что, кто бы с ней ни остался, второму рядом места не будет, однозначно.

Тим, конечно, не выдавал эмоций, не делился со мной, хотя обычно про девчонок мы только так болтали, но я его чувствовал.

Мы, все трое, всегда друг друга чувствовали…

И, если Ветка вообще ничего не понимала, похоже, немного обижаясь на нашу внезапную холодность и отстраненность, то мы, не сговариваясь, выбрали единую линию поведения. Не знаю, на что рассчитывал Тим, а я малодушно надеялся, что перебешусь. Перетрахаюсь, перепрыгаю с одной койки в другую… И отвлекусь, забуду.

А потом в армию. И другая жизнь, в которой не будет места… Всему этому.

Я так думал, успокаивая себя.

А потом пришла весна.

И все полетело к херам.

Той весной у нас приключилась спартакиада.

Не сказать, чтоб событие века, но народ взбудоражился.

Мы с Тимом участия не принимали, потому что есть же пределы какие-то, правила, и избиение младенцев - это не то, чем можно гордиться. Так что мы просто сидели на трибунах.

И я углядел впереди нас темную макушку Ветки.

Толкнул Тима локтем, показал взглядом на нее:

— Смотри, чего это она в стороне от нас?

Тим тоже глянул в ту сторону, глаза , и без того не особо широкие, еще больше сузились.

— А кто это с ней? — я тут же обратил внимание на черноволосого парня, сидящего рядом с нашей Веткой. Он периодически наклонялся и что-то ей говорил на ухо. Интимно так.

Ох, меня подбросило тогда!

Сразу потерял интерес к нашим, вполне успешно лидирующим в командном, и смотрел только на Ветку и ее приятеля. Ревниво отслеживал, сколько раз на пять минут он наклонился, как тронул губами ее ушко, типа, случайно, но знаем мы такие случаности! Сами сколько раз использовали!

Когда он положил лапу на ее тонкое плечико, я не выдержал.

Глянул на каменную рожу Тима, и коротко свистнул:

— Вет! Эй!

Она повернулась, удивленно улыбнулась, словно не ожидая нас увидеть тут, и… помахала рукой! Просто помахала рукой, как обычным приятелям! И отвернулась опять к своему спутнику!

Это, бляха, как так?

У меня внутри все заледенело от ярости, мысли спутались, только одна билась бешено: моя Ветка! Моя! Наша! Какого хера?

Тим рядом сидел, словно каменный болван, только желваками на скуластой роже играл.

Я ощутил привычную полную поддержку от него, толкнул локтем, поднялся и перешагул несколько скамеек вниз, расталкивая зрителей и оказываясь рядом с Веткой.

Мотнул головой сидящему с другой стороны ее парню, и тот послушно убрался, уступая мне место.

Ветка, занятая разговором со своим спутником, даже не заметила, что я сел рядом, и только когда с другой стороны от них сел Тим, она удивленно замолчала, оглянулась, увидела меня.

Подняла брови, улыбнулась:

— А чего это вы тут?

— Ничего, — спокойно ответил я, — поболтать захотелось, знаешь ли… Давно не виделись… Забыла нас совсем?

— Нет! — Ветка чуть-чуть покраснела, — нет, конечно! Просто у вас дела…  И не заходите…

— Ты тоже… — неожиданно подал голос Тим, хмуро глядя на нее и показательно не замечая взволнованного, напряженного от нашего неожиданного появления, соседа, — не заходишь…

— Я заходила! — немного обиженно ответила Ветка, — я Марии Степановне приносила продукты! И несколько раз даже! А тебя не было все это время…

Тим нахмурился, судя по всему, бабка ему про это не говорила ничего. Хотя, тут нет странности: она в последнее время стала забывать, как его зовут, и все время путала с отцом, своим погибшим сыном.

— Ладно, проехали, — поспешил встрять я, — после завершения не уходи, мы тебя проводим.

— Не надо… — Ветка покосилась на молчащего красного парня, — меня Вова проводит…

— Вова, значит, — нехорошо улыбнулся я, внимательно разглядывая серьезно побледневшего Вову, — а кто у нас Вова?

— Просто знакомый, — неожиданно сипло ответил парень.

— О как… И все? Только знакомый? — уточнил я миролюбиво.

Тим нахмурился, глаза его татарские стали совсем темными и злыми.

Ветка открыла рот, видно, хотела сказать, что-то, но я перебил:

— Вова, ты чего не отвечаешь? Или за тебя все девушка говорить будет?

— А что я должен ответить? — голос у парня сорвался на невнятный писк, и это было бы даже смешно, если б не раздражало до жути и желания вмазать ему в слащавую гладкую физиономию.

У Тима, судя по каменному выражению лица, было такое же желание, Ветка же, прекрасно умея читать нас, тут же вмешалась:

— Чего пристали? Я же сказала, Вова меня проводит!

— Вова тебя не проводит, — сказал Тим тихо, но его слышно было даже за гулом зрителей, шумевших вокруг.

— Почему? — удивленно хлопнула ресницами Ветка.

— Он занят, — ласково оскалился я Вове. И посмотрел. Со значением так, чтоб все сразу стало понятно.

И Вова, судя по судорожно дернувшемуся кадыку, явно не дураком был. Потому что все понял, да.

Кивнул, виновато посмотрел на Ветку.

— Он прямо сейчас уже занят, — продолжил Тим мою мысль. И тоже посмотрел на Вову.

И тот опять кивнул. Да, прямо сейчас занят.

И руку с плеча Ветки убрал, наконец-то.

Мозги имелись, значит, и инстинкты, как надо работали…

Под моим давящим взглядом Вова встал и, неловко простившись с ошарашенной Веткой, стал пробираться к выходу.

А Тим тут же двинул задницей, занимая его место.

Ветка, оказавшись на своей привычной позиции, между нами, удивленно посмотрела сначала на меня, потом на Тима.

— Это что такое сейчас было? — возмущенно спросила она, — зачем вы его напугали?

— Да ты чего, Вет? — наигранно удивился я, — мы вообще никого не пугали! Посмотри на нас, мы самые непугающие люди на свете! Он просто вспомнил, наверно, что торопится…

Она с сомнением глягнула на меня, ища хоть тень раскаяния на роже. Не нашла, естественно, повернулась к Тиму. С тем же результатом.

Вздохнула.

— Дураки вы такие… Он хороший парень…

— Ага, под юбку к тебе залезть планировал, — выдал Тим, и мы с Веткой уставились на него с изумлением. Надо же, болтун какой!

— И ничего не планировал, — с обидой ответила Ветка, — мы просто вместе учимся… И он мне дает алгебру списывать, а я ему даю русский…

— Ага, — подхватил я с издевкой, — и он явно мечтает, что дашь еще что-то…

— Фу, какие вы полшые! — надула губы Ветка, — по себе людей не судят!

— Вет, мы — парни, — серьезно ответил я, — мы видим, когда парень хочет залезть девочке под юбку.

— Блин… Ну хватит! — она расстроенно откинулась на скамье, грудь под белой рубашкой заманчиво обрисовалась, я поймал замерший на ней взгляд Тима, оскалился злобно, тот увидел, что я смотрю, моргнул, отвернулся.

— И, кстати, даже если и так, — продолжила Ветка, — вам-то что?

— Как что? — удивился я, старательно не глядя на ее грудь в скромном вырезе рубашки, — мы, вообще-то, о тебе переживаем. Ты — наша подруга! И нехер всяким Вовам к тебе под юбку руки совать.

— Да какое вам дело? — удивилась она, — я же не спрашиваю вашего совета?

— А надо бы… — опять тихо пробормотал Тим.

— Чего? — Ветка с изумлением посмотрела на него, — с ума сошел, что ли? С какой стати? Вы же у меня не спрашиваете советов насчет ваших девок бесконечных?

— Вет, мы — другое дело, — начал спокойно пояснять я ей позицию, вполне логичную, правильную, с моей точки зрения, — мы — парни… Это другое.

— Да что ха бред? Вот уж не думала, что вы такие… шовинисты, вот! Не ожидала!

Она вскочила, чтоб выйти, но Тим взял ее за руку и небрежно уронил обратно на скамью.

— Сиди, — лениво сказал он, — сказали же, проводим…

— Да не надо мне ваших провожаний! Я может не домой вообще!

— А куда? — жестко спросил я.

— Куда надо!

— Ну вот туда и проводим, куда тебе надо.

— Нет!

— Да. Сиди. Смотри, как наши вашим глаз на жопу натягивают.

Ветка, надув губы, еще немного побарахталась между нами, но потом, смирившись, затихла.

Мы с Тимом сидели по обе стороны от нее, и я ловил себя на том, что картина мира сейчас для меня максимально гармоничная, правильная. Словно все паззлы в ней идеально сложились.

С того дня мы опять начали гонять везде вместе. Не сказать, что как в детстве, каждый день и до ночи, но мы с Тимом, не сговариваясь, постоянно приглядывали за нашей Веткой. Провожали домой, болтали, ржали над чем-то постоянно. И мягко, ненавязчиво, а кое-где и жестко и навязчиво, показывали всем, чья это подружка. И с какими глазами стоит на нее смотреть. А лучше нет. Не стоит. Даже смотреть.

Удивительно, что вообще не разговаривали про это, но действовали единодушно.

И скоро кто за последние годы позабыл о том, с кем Ветка бегала всю начальную и среднюю школу, уже имел об этом самое серьезное, можно сказать, жестко забетонированное понятие.

В принципе, добиться такого результата было несложно.

Слава плохих, крайне серьезных парней бежала впереди нас, и даже особо трудиться не приходилось ни на имидж, ни на предупреждения.

Мальчишки, если и смотрели до этого на Ветку с каким-либо выражением и ожиданием, после нашей недвусмысленной осады шустро свалили к более беспроблемным девочкам.

Ветка, кстати, вообще не просекла ситуацию, радуясь так светло и наивно нашему возобновившемуся тесному общению, что я лично чувствовал себя скотом. Она же ничего не подозревала, она реально думала, что у нас все по-прежнему! Она нас как братишек, наверно, любила… А я каждую ночь ее во сне видел. 

Я смотрел на нее, не в силах оторваться, и только умудрялся поспешно гасить голод в глазах, когда Ветка ловила мои бешеные взгляды.

И бесился, дико бесился, видя, что Тим… Тим тоже смотрит. И в его раскосых зенках отражается мое безумие.

Я дико боялся откровенного разговора с другом, справедливо полагая, что тут-то нашей дружбе и настанет финиш.

Но и отдать ее ему, уступить… Не мог.

В глазах сразу красным все заливало, стоило ее представить с ним. Реально бояться себя начал!

И Тим тоже не форсировал, тоже, наверно, что-то такое ощущал… Мы с ним все же очень похожи были. Как близнецы, чувствовали одинаково.

И оба одинаково смотрели на нашу подругу детства. Так смотрели, как она не заслуживала. Словно пачкали ее своими взглядами, мыслями. И уничтожали тем самым все то светлое, что связывало нас воедино, детство наше веселое и голозадое уничтожали.

Весна пролетела.

У меня и у Тима на руках уже были повестки.

Мы осознавали, что вот он - порог нашего будущего. И не знали, что делать с бурлящим в крови безумием.

Я ночи перестал спать, все в голове прокручивал, как тут Ветка будет без нас?

А если… Если найдет кого-то? Если влюбится? Надо же что-то делать! Надо сказать ей… Надо взять обещание. Она такая, честная очень, она никогда не обманет…

Но как быть с Тимом?

Мы сильно нажрались тогда. Смотрели друг на друга, не решаясь выяснить отношения до конца, определиться, кто отступит. А кто ее заберет себе. Кому она будет писать письма в армию? Кого будет ждать?

И в итоге пришли в себя на привычном месте: в родном дворе, на скамейке напротив дома.

Отсюда был шикарный обзор на окна квартиры, где Ветка жила с матерью.

Мы пялились молча на открытую створку, передавали друг другу бутылку пива, полируя пьяный коктейль в крови.

Я прикидывал, что будет, если я сейчас просто подтянусь и по козырьку подъезда перемахну через подоконник.

В ее комнату.

Она спит, наверняка.

Зажмурился, на мгновение всего проявив слабость и представив ее в постели. Голенькую. Волосы темные по подушке. Губы пухлые приоткрыты. И грудь мерно поднимается и опускается. И кожа гладкая… Я знал, что гладкая, я трогал… Типа, нечаянно, типа по-дружески. И потом следы этих фантомных прикосновений горели на пальцах…

Поймал привет снизу, разозлился, резко выдохнул, глотнул из бутылки, покосился на невозмутимую рожу Тима, оскалился , уже не в силах сдерживаться.

— Чего молчишь-то, блять?

Тим спокойно отпил из бутылки, помедлил… И сказал спокойно:

— А чего ты ждешь?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю.

— Знаешь! — всегда меня эта его восточная неторопливость бесила. Тимка у нас из татар, бабка — чистокровная татарка, и отец тоже, а вот мать русская была. Но мне казалось, что русской крови в нем не половина, а совсем маленький процент, настолько друг был своеобразным. Неразговорчивым, обманчиво медлительным, неторопливым… И внезапно, безбашенно резким. Его это всегда на татами выручало. Соперники видели перед собой увальня, высокого, крупного, равнодушного ко всему. И расслаблялись, прогнозируя вполне понятный стиль боя. А потом удивленно пялились в потолок, когда Тим неожиданно переставал быть восточным вальяжным парнишкой.

В обычной жизни он проявлял все ту же равнодушную медлительность. И да, меня, привыкшего действовать резко и быстро, это всегда раздражало.

И сейчас вот… Ну что он, в самом деле? Все же понимает! Зачем меня за идиота держать, не пойму?

— Помнишь… — неожиданно сказал он, доставая сигарету и щурясь на окно Ветки, — помнишь, я в седьмом классе сказал тебе, что Ветка — самая красивая?

Я молча смотрел на него, охреневая.

Во-первых, потому что не помнил такого. Мы много чего болтали, всего не запомнишь.

И во-вторых… Если это так, то… То, значит, он еще с седьмого класса… И значит, что у него, чисто по-пацански, моральных прав на Ветку больше, чем у меня…

— Охуеть.

Это все, на что меня хватило.

Забрал у Тимки так и не зажженную сигарету, достал зажигалку, прикурил, пытаясь успокоиться.

И понять, что дальше делать-то? Я же… Сука, я же не отпущу все равно! Не важно, с какого класса он ее… Даже в голове я этого слова не проговаривал. Не мог просто.

Зато мог кристально ясно себе признаться в этом.

— И что делать теперь? — голос почему-то звучал беспомощно, глупо, по-детски.

— Не знаю… — Тим пожал плечами, вздохнул… — Надо ей сказать…

— Ты ебнулся? — у меня такая мысль тоже мелькала, но даже представить себе ситуацию, в которой мы с ним, два идиота, признаемся Ветке в любви, не мог.

— Ну а что ты предлагаешь?

— Давай… Давай пусть пообещает, что дождется нас! — мысль была так себе, но другой не завелось в больной голове.

— Ты как себе это представляешь? — уныло усмехнулся Тим.

— Просто! Очень просто! — я неожиданно захотел, чтоб друг поддержал меня в моем безумии, начал говорить с напором и жаром, — просто взять с нее обещание, что не будет ни с кем гулять до нашего с тобой возвращения! А потом мы приедем… И уже будем разбираться между собой.

Тим смотрел на меня с интересом. Похоже, удалось-таки его зажечь своей дикой идеей.

— Хорошо, — помолчав, сказал он, — но уговор: после армии мы ей все говорим. И она сама решает, кто из нас. И тот, кого она не выберет, отступает. Не лезет. Договор?

— Договор, — согласился я, в глубине души понимая, что сделаю все, чтоб Ветка выбрала меня. Только меня.

Я любил Тима, как брата, я бы за него жизнь отдал.

Но вот Ветку я ему отдать не мог.

На проводах, которые устроили мои родители, мы с Тимом не отходили от Ветки, сажали ее рядом с собой, не в силах даже на секунду оторваться.

Моя девушка, давно уже бывшая, обрывала телефон, не веря, что мы расстались. Но я к тому моменту решил, что не надо ей больше врать и давать надежду, что у нас может быть серьезно. Я в армию иду на год, зачем ей меня ждать, мучиться?

Тим, на которого половина наших бывших одноклассниц пялилась с вполне определенным интересом, ожидая, кого из них он выберет для последней свободной ночи перед армией, сидел рядом с мной и Веткой с типичным для него пофигистическим выражением буддистского монаха, которому вообще до фонаря на чужие ожидания.

Девочек этих он, насколько я был в курсе, всех в свое время перетрахал, но сейчас никакого интереса в ним не проявлял.

Ветка, с красными от постоянных слез глазами, цеплялась за нас обоих, не отпускала от себя, периодически всхлипывала, заглядывала в лица выжидательно и потерянно.

И от этого мне было еще хуже, еще тяжелее.

Я пил одну за одной, не пьянея, ржал с пацанами, играл на гитаре что-то из наутилуса и сектора, а у самого внутри все леденело, тяжелело и болело.

Мама и папа в итоге выпроводили нас на улицу, снабдив выпивкой, и мы остаток ночи провели под окнами в родном дворе, гогоча и бренча гитарой.

А потом, когда все уже расползлись по двору и домам, втроем пошли по местам боевой славы.

То есть, по знакомой с детства дороге в частном секторе, где столько времени провели вместе.

Мы шли, негромко разговаривая, вспоминая, как вон там Ветка упала с забора и пропорола ногу, и мы лечили ее послюнявленным с нужной стороны подорожником, а вот с той крыши мы прыгали зимой в сугроб, а весной, когда все стаяло, с оторопью увидели на месте сугроба свалку старых железных урн с острыми краями… Как мы так прыгали и ни разу не наделись на эти края ничем жизненно важным, хрен его знает.

А еще неподалеку было место, где Ветка встретилась с собачьей свадьбой, в самом разгаре, и они на нее накинулись. А мы с Тимом в тот день как раз чуть-чуть припоздали, услышали крики и лай и понеслись туда. Ох, блять, я так даже на школьной спартакиаде не бегал!

Зверюг мы, конечно, разогнали и потом долго утешали дрожащую Ветку. Она, кстати, до сих пор собак опасается…

Возле дома Тима мы остановились.

Ветка повернулась к нему, посмотрела серьезно:

— Тим, не волнуйся за бабушку. Я буду приходить! Я ее не оставлю!

— Спасибо, Вет, — кивнул он.

Его бабка уже давно никого не узнавала и не вставала с кровати, но он отказывался от предложений соцслужб отправить ее в дом престарелых и нанял женщину, чтоб приходила каждый день и ухаживала. И сам постоянно, когда было время между учебой и работой, был рядом.

А еще оставил деньги Ветке, чтоб она продолжала платить сиделке и вообще контролировать. И Ветка обещала следить.

— Вет… — я понял, что сейчас самый лучший момент для разговора, — ты нам писать будешь?

— Конечно! Конечно! — она неожиданно заплакала опять, да так горько, что мы с Тимом, не сговариваясь, придвинулись ближе.

Я обхватил ее за талию, вытирая слезы со щек, а Тим положил руки на плечи, мягко, успокаивающе поглаживая.

Ветка плакала, всхипывая и дрожа между нами, а мы… Мы смотрели друг на друга над ее макушкой. И видели отражение общего безумия в глазах.

Я в тот момент подумал, что, на удивление не хочу отобрать ее себе, скинув смуглые руки Тима с хрупких плеч. И если кому ее и доверить трогать, то только ему, моему названному брату.

Я видел, что Тим сильнее сжимает ее плечи, неосознанно крепче стискивал сам пальцы на тонкой талии, изо всех сил борясь с собой, чтоб не дернуть ее ближе рывком. Впечатать в тело, жесткое такое, напряженное, дать понять, чего хочу от нее. Чего мы оба от нее хотим сейчас.

Но Ветка ничего не понимала, она горевала по нам, предчувствуя скорое расставание, слезы текли по щекам, их хотелось не пальцами, а губами убрать…

Тим тяжело дышал, молчал, гладил ее плечи, спускаясь ниже по спине… В глазах его уже давно не было разума, только дурман желания.

И я понимал, что еще немного… И будет поздно. Нам троим будет поздно.

Но нельзя, нельзя, нельзя!!!

Ветка повернулась к Тиму, потом опять ко мне, затихла, похоже, уже просекая , что что-то происходит.

— Тим… — прошептала она, подрагивая голосом, — Ваньк… Я вам буду писать. Я вас ждать буду. Обещаю.

— Обещаешь? — низким, хриплым голосом спросил Тим, — будешь учиться и ждать нас, да? Обещаешь?

— Да, конечно, конечно! Я вас дождусь! Обещаю! Обещаю!

Торопливо начала заверять Ветка, и мы опять переглянулись через ее голову.

Это было не то, чего мы добивались… Но хоть что-то.

Она обещала ждать.

И писать.

Мы знали, что она выполнит обещание.

И , опять не сговариваясь, оставили решающее прояснение отношений и такие же решающие действия на будущее.

В конце концов, год — это немного.

Я решил, что я на ней женюсь, сразу, как увидел.

Еще в далеком , голожопом детстве.

Ванька ее привел в мой двор, мелкую, хрен знает как одетую, но нам тогда на внешний вид вообще было насрать. Сами не лучше выглядели.

У Ваньки родаки скупались на рынке и в популярных тогда среди нищеты секондах.

А я так вообще вечно в обносках лазил.

Бабка искренне считала, что пацану новая одежда не нужна вообще, все равно вырастает быстро, и потому нехрен тратиться.

Ну и побиралась по соседям, собирая всякий рваный хлам.

Мне было посрать.

Зимой я закалялся в драных ботинках “прощай молодость”, над которыми ржали в школе, пока мы с Ванькой не вбили всем ржущим зубы в глотки, таскал пальтишки из времен умершего Советского Союза и шапку-ушанку и был вполне счастлив.

А летом не вылезал из старых, отданных соседом джинсов, которые бабка обрезала и ушила.

И мелкая девчонка, притащенная на буксире Ваньком, вполне в мою мировую гармонию вписывалась.

Это с первого взгляда.

Нашего возраста, замурзанная, смешная, она казалась не девчонкой, а пацаном.

А потом она посмотрела на меня своими зелеными глазами… И я упал. Верней, мне показалось, что упал, потому что земля под ногами реально качнулась.

Смотрел на нее, моргать забывая. И дышать забывая. И невероятным дураком делался, не умеющим двух слов связать. И внутри все переворачивалось и на место нихера не вставало!

Мне кажется, я в таком состоянии и провел все школьные годы. Не умея оторвать от нее взгляда. И боясь моргнуть. Вдруг исчезнет?

Это была какая-то дикая, больная зависимость, жуткая в своей обреченности. Потому что, что именно делать, чтоб Ветка поняла, как я к ней отношусь, и, что самое главное, согласилась на это, я понятия не имел. А потому немел и краснел.

И пялился.

И понимал, что попал. Так попал!

Бабка, когда еще была в себе и не путала меня с погибшим отцом, рассказывала сказку про нашего предка, какого-то знаменитого татарского батыра, который увидел в одном селении русскую красавицу и не смог ни есть, ни спать, пока не выкрал ее под покровом ночи и не увез к себе в дом.

И потом всю жизнь караулил свою женщину, никому не позволяя даже глянуть на нее косо. Кстати, и погиб из-за этого… Захотел его красавицу себе местный бай, а батыр не отдал… Отбивался, пока мог, а потом ее убил ножом в грудь и на ятаганы байских батыров прыгнул…

Грустная история, короче, показывающая как раз всю тщательно скрываемую дурь моих кровных предков.

Я, честно говоря, думал, что это все сказки, тем более, что я и не полностью татарин, наполовину только. Мать русская была, и бабка до конца жизни плевалась при одном ее имени, так и не одобрив женитьбу отца на чужой.

Но, похоже, во мне-таки гены предка ожили, когда я Ветку увидел… Потому что первым желанием было именно ее утащить куда-нибудь.

Ванек держал ее за руку, а я хотел ему в морду дать. Впервые в жизни с нашей самой первой встречи, когда мы с ним сначала подрались, а затем замирились и стали лучшими друганами навек.

И вот в тот момент я забыл про все, кроме грязной узкой ладошки незнакомки в широкой пятерне своего друга.

Конечно, потом я пришел в себя и даже, кажется, смог нормально разговаривать, не выдавая жуткой, страшной ревности, поселившейся в душе. Я тогда, правда, и слова такого не знал, просто чувствовал, что что-то не так со мной. Неправильно…

Затем это все прошло. Улеглось. Острота первого впечатления снялась, оставив вместо себя тягучую обреченную уверенность… Которая сгладилась, сделавшись привычной.

Ветка была рядом, постоянно, и Ванек тоже. Я к ним привык, к этой связке, как к левой и правой руке, не мог себя представить без них.

Да и зачем представлять, если они всегда рядом? Так было, есть и будет.

Я правда думал именно так, наивный тиле…

Ветка вырастет и станет моей женой. Это же очевидно.

А Ванька будет дружкой на нашей свадьбе. Все правильно. Правильный мир.

Был.

Пока в один день не поймал взгляд друга, брата своего, на ней, девочке, которую уже привык считать своей.

И взгляд этот был… Внимательным. Голодным.

Мир мой весь рухнул в один момент. И я перестал спать по ночам, без конца переваривая в голове разные способы выхода из ситуации.

Я внезапно понял, что Ветка может меня и не захотеть… 

Ванька так языком работал, ни одна девка не могла устоять. Я по сравнению с ним — бревно с глазами… Нет, мне девок тоже перепадало, а я и не отказывался, дурак что ли? Но все равно их и вполовину не было столько, сколько у Ваньки. И я знал, что, если он себе цель поставит, то добьется.

И Ветку себе заберет.

А я?

А мне что делать?

Она же моя! Моя!

В такие моменты внутри просыпалась черная, дикая ярость, хотелось крушить, бить, резать, в ушах свистела плеть и слышался тяжелый перестук копыт. Как раньше просто было предкам! Понравилась тебе женщина, приехал, через седло перекинул и увез!

А потом, через неделю, в село наведался, калым привез за жену… И все хорошо!

А тут как быть?

Как заставить Ветку обратить внимание на себя? А не на зубоскала и обаятельного гада Ванька?

А может… Может, и в самом деле, силой забрать? А почему нет? Она мне верит, она пойдет за мной… Запру в комнате, буду говорить и убеждать, пока не согласится…

Мысли эти отдавали безумием, сладким и порочным, а, главное, вполне реальным.

А потом было дико стыдно. И в глаза Ветке, наивные, зеленые, такие искренние и теплые, смотреть невозможно.

Она меня братом считала.

И на Ванька смотреть тяжко, потому что он меня тоже братом считал. А я его убить хотел. Не всегда. Но когда смотрел на нее, зубоскалил по своей привычке… Когда в глазах его  голод, со своим созвучный, читал…

Я ведь пытался с собой справиться.

Жизнь, кстати, не плоховала тоже, подкидывала без конца проблем, словно помогала отвлечься от неподходящей мне девочки.

Бабка, постепенно, но неотвратно впадала в маразм, сиротское пособие перестали платить, а на работе требовали, чтоб полный рабочий день работал. 

На дворе было начало двухтысячных, жирные, веселые годы, когда такому парню, как я, рукастому и не дураку, имелась вполне реальная возможность заработать. И я ее не упускал, понимая, что никому я нахрен не сдался в этом мире.

Это у Ванька имелся прочный родительский тыл. Его предки, пусть и небогатые, но и не бедные по меркам нашего города, помогали то правами, то тачкой, то баблом, то возможностью подработать… У меня такого не было.

Приходилось крутиться, чтоб бабку содержать, дом хоть немного поддерживать, да и самому выглядеть нормально. Обноски и “прощай молодость” уже были неактуальны.

В итоге мои страдания по Ветке не то, чтоб наглухо прошли, но как-то забились… Я и с Ваньком-то не каждый день виделся, иногда по неделям не встречались…

Ну и доигрались, что чуть не потеряли нашу подружку.

Потом-то, конечно, все вернули.

Все позиции отыграли.

И как-то в итоге… Пришли к общему знаменателю, что ли…

В любом случае, до армии делать ничего не стоило. И уж тем более, тащить Ветку наперегонки в постель. Не скрою, дико хотелось, очень уж она выросла… Красивая стала, глаз не оторвать. Ванька в ней дыры прожигал взглядом, сука. А мне опять дико хотелось ему втащить, а Ветку на плечо кинуть и к себе утащить.

Тормозило только то, что некуда было тащить пока что.

Не в бабкин же дом-развалюху? С бабкой лежачей в придачу. Отличное будущее для молодой девчонки!

Я откладывал деньги, чтоб снять нормальную хату и тогда уже… Предложить.

Каким образом я буду предлагать новые отношения совершенно не подозревающей ни о чем и относящейся ко мне, как к брату, Ветке, в голове пока что не укладывалось никак.

Я даже мысленно не мог эту ситуацию прокатать в мозгах, а потому оставил до лучших времен.

Сначала все равно надо было с Ваньком все решить…

И не прибить его в процессе.

В итоге мы дотянули до повесток, а потом совсем уже смысла не было.

Армия… Это слово и пугало, и успокаивало. Казалось таким рубежом, после которого начнется полноценная взрослая жизнь. И она уже все расставит по своим местам.

Я никогда еще так не ошибался…