Тот, кто меня купил

Тая

Споры с моими подругами начинаются одинаково – с шуточек и разговоров «за жизнь», а потом лёгким движением руки превращаются в попадалово разной степени тяжести. Мне бы не вестись, не поддаваться на провокации, но тяга к авантюрам превозмогает. Всё время хочется доказать, что любое дело для меня – раз плюнуть и нет ничего невозможного. Нужно только захотеть.

– Тайк, а что ты кислая такая? – смотрит и в этот раз Синица мне в лицо снизу вверх, словно пытается от подбородка к глазам прочертить линию судьбы.

Синица – это её фамилия. Но только друзья и родные помнят, что на самом деле её зовут Лина. Птица Синица красная девица. Ей двадцать один, она на два года старше меня и Оли, хоть и учится с нами на одном курсе. На правах многоопытной и бывалой, Лина учит нас уму-разуму, житейским премудростям, а заодно подбивает на всякого рода эксперименты. «Иначе скучно жить» – эти слова можно вытатуировать у неё на лбу, как девиз.

– Тётка опять доставала, – жалуюсь я с затаённой тоской. – Опять рассказывала, что нечего дармовой хлеб жрать. Нужно идти работать, а не протирать штаны в университете.

– Ты же и так подрабатываешь! – возмущается Оля.

Подрабатываю. Мы втроём подрабатываем в этом ресторанишке средней руки. Олька – посудомойкой, а мы с Линой – официантками. Оля кастинг не прошла из-за маленького роста. Хозяин на длинных ногах и коротких юбках помешан. Считает, что так его заведение выгодно отличается от других. Клиенты запоминают и возвращаются снова, чтобы полюбоваться на нашу неземную красоту. В общем, он прав: запоминать здесь, кроме длинноногих официанток, нечего.

– Если бы этого хватало, – вздыхаю я, – давно бы свалила от тётки. Общежитие мне не дают, якобы местная. Стипендию тётка забирает. Она бы и эти копейки забирала, если б могла.

– Замуж тебе надо, – важно брякает Синица. – За такого, – щёлкает она пальцами и сладко закатывает глаза. Пора кидать гранату: сейчас Синицу понесёт, как велик без тормозов. – Представительного! Во! Чтоб не сосунок какой без роду и племени, без профессии и работы. На голом энтузазизьме не уедешь далеко. Все эти студентишки – фи. Моветон.

– Ну да, – киваю я головой, как мудрый Будда, – не мелочимся. Если уж замуж, то за миллионера. А лучше – миллиардера.

– Не, ну зачем так-то? – подпрягается в разговор Ольга. – Нужно ставить реальные цели, а не эфемерные дали.

Опять они со своим позитивным мышлением и верой в Мироздание. По версии Лины, нет недостижимых целей. Есть неправильные желания. Я к этому со скептицизмом: жизнь меня не раз в коленно-локтевую позу ставила, а Олька прониклась. Стала ещё одним прихожанином церкви святого Мироздания.

Мне их убеждения не мешают. Иногда даже забавляют, если не касаются меня напрямую. А так… когда эти две стервочки местного разлива играют на моих слабостях в четыре руки, выходит такая гамма, что ни один виртуоз не справится.

– Да-да-да! – торжественно садится на своего боевого Буцефала Синица. У неё не конёк – не путать, пожалуйста, – у неё целый конище размером с десятиэтажный дом. – Что-нибудь представительное, с квартирой-машиной-деньгами. Такой… слегка за тридцать. Щедрый, ласковый, надёжный. Океан, а не мужчина!

– Как бы не утонуть в океане-то, – остужаю я её пыл, – особенно, если плавать не умеешь. Ты не подумала, на кой ему, слегка за тридцать, девятнадцатилетняя неопытная девственница без образования? Нищая к тому же.

– Да как ты!.. – задыхается от возмущения Синица, – Вот говорила: над самооценкой пахать и пахать! Красивая – раз, длинноногая – два, не дылда при этом – три, умная – четыре, молодая – пять! Да тут до бесконечности можно пальцы загибать, и на ногах не хватит. Он должен быть счастлив, заполучив сокровище. Да ещё девственное.

Олька подло хихикает и прячет пунцовое лицо. Её распирает от смеха. Но она знает, что если сейчас расхохочется во всё горло, я обижусь. Поэтому Олька краснеет до помидорного оттенка, пыжится, сжимает плотно губы и надувает щёки. Живот у неё трясётся. Ну, как живот – что-то там немного выпуклое. Так-то она стройняшка.

– Можешь ржать, – милостиво разрешаю я, взмахнув рукой, как дирижёр – палочкой, и Ольку наконец-то прорывает. Смеётся она заливисто и заразительно. Но мы стараемся потише, иначе сейчас притарахтит лысый чёрт Гена Палыч и будет шипеть, округляя глаза.

Он здесь хозяин и господин. А мы его гарем наложниц. Хочет милует, хочет казнит. Плюс – никогда не подкладывает под клиентов. За что ему огромное человеческое спасибище. Во всём остальном он гад, тиран, сволочь. Банный лист на заднице, зануда и педант.

– А можно и миллионера, – неожиданно меняет курс Синица. И вот эти форсажи всегда знаменуют собой очередной знаковый поворот. Но я их различать не умею, поэтому ведусь каждый раз, как в первый класс. – И правда: зачем мелочиться? Тут главное – холостого найти. А это задача посложнее. А пока подходящих нет, можно и потренироваться.

– В каком смысле «потренироваться»? – впадаю в ступор я. У Синицы своеобразное видение правил хорошего тона и культуры поведения. Её «потренироваться» может означать, что угодно.

– Опыта у тебя нет, – вздыхает она тяжело. – Надо бы уметь подкатить, очаровать, не оставить камня на камне при штурме крепости бронированного сердца. Чтоб клиент понял: ты та самая. Единственная. Но с первого взгляда такие вещи редко происходят. Поэтому нужно быть убедительной.

– Глазки строить? Ножкой шаркать? – веселюсь я, ещё не понимая, что Госпожа Большая Задница уже встряхнула кудрями и деловито нанесла боевую раскраску.

– Хотя бы и так. Ты и того не умеешь, – бреет меня на лысо язвительная птица Синица. – Вон, ты того мужчину видишь? – тыкает она пальцем в зал, где за столиком сидит один из представителей сильной половины человечества.

– Ну, вижу.

– Вот потренировалась бы. Познакомилась. Попробовала очаровать. Чтоб посмотреть, что у тебя в арсенале имеется и умеешь ли ты стрелять точно в цель.

– Выдумаешь тоже. Ему не слегка за тридцать. Ему почти под сорок или уже за. Не подходящий объект, – всё ещё пытаюсь я оттянуть неизбежное, но сама уже глазами изучаю «меню».

Холёный, статный. Видимо, высокий. Костюм на нём дорогой. Туфли – до блеска. Я вижу только профиль. Импозантный. Стрижка модная, слегка небрежная. У меня слабость к мужским стрижкам, красивым вискам и рукам. У этого всё в порядке и с первым, и со вторым. Виски слегка седые, аккуратные. И пальцы, что держат бокал – ухоженные, длинные, но по-мужски сильные. Это видно даже издалека. Красивая форма ногтей, крепкая ладонь.

– Какая тебе разница? – жарко шипит, падая на меня грудью, Синица. – За тридцать, под сорок – это тренировка. Разведка боем. Давай, соберись!

И я собираюсь. Как пантера перед прыжком. У меня аж голова кружится, а внутри – будто пузырьки шампанского лопаются.

Ну, мне не обязательно кидаться на него. Он, наверное, заказ сделал. Вот и славно. А пока можно рассмотреть поближе. Изучить. Никогда не знаешь, чего от мужчины ждать. Линка в одном права: опыта у меня ноль. Я только и умею, что от похотливых рук уворачиваться. А здесь цель иная. Привлечь внимание и заинтересовать.

В этом месте я начинаю падать. Не в мыслях и фантазиях, а реально. Пока я подбиралась к «объекту» поближе, совершила непростительную в этом ресторане ошибку: опёрлась локтём на жуткую инсталляцию – гордость Гены Падлыча, которую он заказал за баснословные деньжищи какому-то крутому дизайнеру.

И вот эта херь от моего бараньего веса и рухнула. А может, время ей пришло погибнуть смертью храбрых. Как бы там ни было, она развалилась на детали, из которых состояла. Там пыли, между прочим, тонна. Наверное, ни одна зараза не хотела и близко приближаться к этому чудовищу, чтобы протирать.

Зато к объекту приблизилась максимально: он как раз неподалёку сидел. Вся в пыли, с ободранным локтем и коленом. Ноги в раскорячку: я как-то умудрилась не упасть всё же. Устояла, как партизан на допросе. Красавица. Ещё пулемётную ленту мне через грудь – и пленять импозантных мужчин в дорогих костюмах.

___________________

1 Имя коня Александра Македонского

Эдгар

– Прикол! – помощника моего, Севу, кажется, очень веселит всё, что происходит в этом дрянном ресторанишке.

Вздыхая, рассматриваю на свет бокал с вином. Пить такое – всё равно что медленно травиться. Поворачиваюсь, чтобы глянуть, что происходит. Грохот, пыль, вопли. Не стоило сюда идти, но у Севы на этот счёт всегда своё авторитетное мнение. Он не настолько требователен к комфорту и кухне, как я.

– Эдгар, видел? Кажется, девчонка эту хрень уронила! – смех у Севы – искренне-чистый: он наслаждается процессом.

– Что это хоть было? – оглядываю свалку металлолома, что образовалась на полу буквально несколько мгновений назад.

– Дон Кихот на Росинанте, – охотно поясняет Сева, блестя глазами. – «Дон Кихот» – так называется этот милый ресторанчик, – втолковывает он мне как умственно отсталому. – Гена решил соригинальничать и заказал арт-объект – увековечил, так сказать, рыцаря Печального Образа в консервных банках, железных болванках и прочих металлических отходах.

– Рухлядь, короче, – меряю глазами останки «арт-объекта».

– Ничего ты не понимаешь, – разглагольствует мой помощник, – свежее дыхание авангардизма…

– Уже прочувствовал, – прерываю его и машу перед носом рукой. – Пыли в этом дыхании – хоть отбавляй.

Возле поверженного Росинанта, растирая ушибленный локоть, надсадно кашляет официантка. Хорошенькая. Пожалуй, это единственный плюс в этом заведении – симпатичная обслуга.

– Зато здесь тихо, спокойно, – загибает пальцы Сева, – никто не мешает разговаривать на любые темы, а встреча с общими знакомыми стремится к нулю. К тому же, нужно быть ближе к народу. Гена – мой друг. Обслужат, как представителей королевской фамилии.

Он явно пытается расписать преимущества, но у меня отпало всякое желание здесь находиться.

– Хватит пялиться на официанток, – одёргиваю я Севу. – Что у нас с Варшавиным? – пытаюсь вернуться к разговору, ради которого, собственно, мы и встретились.

У Севы отсутствующий взгляд. Он весь – в событиях рассыпавшейся в тлен рухляди.

– Гена её сейчас убьёт, – быть участником шоу для Севы – великое событие.

– Сева, – чувствую, как накатывает волнами раздражение, – они там сами разберутся. Ближе к делу.

Сева вздыхает, с трудом отрывает взгляд от происходящего за моей спиной и фокусируется на мне.

– А с Варшавиным всё кисло, Эд, – кладёт он локти на стол и упирается подбородком в сцепленные в замок ладони. – Не получилось у меня о личной встрече договориться. Он о тебе и слышать не желает. Но есть и хорошие новости: Варшавина можно будет поймать на некоем мероприятии, что вот-вот свершится.

По выражению Севиного лица я понимаю: некое мероприятие – это не совсем радужная новость.

– И в чём подвох? – спрашиваю, в который раз рассматривая вино на свет. Чёрт, неужели здесь ничего приличнее нет?

Сева тяжело вздыхает.

– Это благотворительный бал, который устраивает жена Варшавина.

Он снова смотрит поверх моего плеча на незатухающий скандал.

– Достань пригласительный, ты же всё можешь, – пытаюсь достучаться до его сознания, но, судя по всему, Сева никак не может оторваться от шоу, хотя и в пол-уха слушает меня.

– Вот, – достаёт он из внутреннего кармана пиджака конверт. В нём – пригласительный билет – розовый глянец с золотыми виньетками, от которых меня перекашивает до зубной боли.

– И?.. – таки пытаюсь выдавить из него нужную информацию.

Сева с трудом отводит глаза от скандала и снова вздыхает.

– Это благотворительный бал, но туда просто так не попасть. Если хочешь увидеть Варшавина, нужно жениться. Жена тебе нужна, Эд. Только олдскул, только хардкор. Вечеринка исключительно для семейных пар.

– Пф-ф-ф, – пренебрежительно фыркаю, – в чём проблема? Найди э-э-э… леди, которая успешно справится с этой высочайшей ролью.

У Севы глаза усталого полицейского, которому осточертело каждый раз объяснять одно и то же.

– Ты не понимаешь. Тебе нужна не лишь бы кто, а жена. Настоящая. Штамп в паспорте и все дела… По-другому никак.

– Что за чушь? – щетинюсь я ежом, – там что, документы на входе будут проверять?

– Будут, не будут, – тянет слова Сева и снова поглядывает мне через плечо, – а такая вот у Варшавина блажь. И, поверь, женат ты или нет, он узнает точно. Ведь это он от тебя, как заяц, бегает. Может, потому как раз, что ты свободен, бездетен, разведён. Может, его это бесит, например?

– Видать завидует, – кривлюсь я от глотка вина – мне срочно нужно смыть послевкусие этой новости, но этой кислятиной только тараканов травить – однозначно.

– Я человек общества, и мне по барабану, что у вас, великих, в головах творится. Но этот бал – твой единственный шанс. Варшавин сейчас по заграницам больше, потом ты его будешь с собаками искать либо в Европе, либо в Средиземном море. Он на яхте с женой любит путешествовать, видишь ли.

– Ладно, – припечатал я ладонями по столу. – Расклад ясен. Либо я женюсь, либо прощайте, акции. А если акции уплывают, значит к осени можно спокойно упаковать вещи и распрощаться с мечтой о расширении бизнеса.

С таким успехом я мог бы выйти на площадь и проорать все свои тайны – их бы там быстрее услышали. Конфликт за моей спиной разгорался, как пожар. Хозяин ресторана тянул официантку «за кулисы», а та пыталась от него отбиться. Оно и понятно: за глазами у всех свершится правосудие. Не в её пользу, конечно же.

– Ты хоть придставляиш, сколько это стоит? – кричит этот испанец грузинского рода на девушку и зло трёт лысую башку. – Да тибэ за сто лет столько ни заработать, безмозглая твая башька!

– Да не ломала я вашу скульптуру! – отчаянно спорит девчонка. – Во мне столько веса нет, чтобы на неё насесть. Она у вас там на соплях болталась, видать. Я всего лишь локтём зацепила немного – и оно рухнуло.

– Нэт, дарагая, прыдётся платить!

Сева разве что на стуле не подскакивает от возбуждения.

– Может, уже хватит пялиться? – снова взываю я к его гражданской совести. Но у Севы сей нужный в хозяйстве предмет отсутствует напрочь.

– Колоритная девочка, – он сейчас похож на кота, что охотится на птичек. – У Гены сейчас морда треснет от натуги, а она, гляди, спорит с ним, доказывает.

Я невольно меряю глазами официантку. Тёмненькая, худенькая, высокая. Ножки хороши. Она явно расстроена, но держится, не рыдает.

– Что, уже готов обаять и влюбить в себя девушку? – кривлю губы, глядя на Севу.

– Увы и ах, – вздыхает он судорожно. Видать, таки зацепила его официантка. – Там сейчас другое кино начнётся. Гена будет её по частям разбирать и собирать, а ей придётся ноги раздвигать по первому же требованию. Шутка ли: его великий шедевр развалили.

Я наблюдаю, как шипит сквозь зубы что-то хозяин ресторана и, видимо, делает гнусные намёки на отработку. И меня почему-то это бесит. Возможно, потому что меня в этом ресторане бесит всё, начиная с гадкого вина.

– Сколько стоит этот шедевр великого зодчества? – киваю на груду металлолома на полу.

Сева пожимает плечами, делает глоток из своего бокала, и я с наслаждением наблюдаю, как вытягивается его лицо: выплюнуть некультурно, глотнуть придётся. Так-то, попробуй и ты, чем потчует тебя твой испано-грузинский друг.

– Откуда я знаю, – закашливается он.

– Значит встань, пойди и узнай.

Сева намёков не понимает.

– Серьёзно? – взлетает вверх его мефистофельская бровь.

Это не помощник, а ходячая проблема. Всё сам, всё сам… Куда ни кинься.

– Послушайте, – делаю я знак рукой. Тон у меня такой, что игнорировать меня не получится. Да он и не посмеет. – Кажется, наш заказ запаздывает, а вы задерживаете нашу официантку.

– Нэт, нэт, – частит лысый ресторанный мачо, – эта ни ваша, ваша сийчас…

– Кажется, я ясно сказал? Это. Наша. Официантка, – произношу по слогам, чтобы дошло. – И мы ждём косидо по-мадридски.

– Да-да, господин Гинц, сийчас сдэлаим, господин Гинц, – кланяется он чуть ли не в пояс, и я смотрю, как блестит его лысина.

– Ты про цену серьёзно? – достаёт меня Сева, наблюдая, как семенит его Гена и тащит за собой девчонку.

– Узнай, сколько стоит эта дрянь, – бросаю салфетку на стол, – цену сбей до двух тысяч долларов – больше эта куча дерьма не стоит даже при величайшем слове в авангардизме, и скажи девчонке, что я заплачу за неё, но за это она поработает на меня.

– Серьёзно? – у Севы, наверное, фантазия закончилась. – А зачем она тебе нужна?

– Я женюсь на ней, – поправляю запонки в манжетах и одёргиваю пиджак. – А ты ещё раз выдашь своё идиотское «серьёзно?» – уволю.

Тая

– Ну ты, блин, даёшь! – бешено вращает глазами Синица. – Я думала, Падлыча на носилках вынесут с обширным инфарктом миокарда. Раздолбала его священную корову! Ты видела, видела? У него лысина багрового цвета была!

Олька медленно сползает от сдерживаемого хохота по стене. Смеяться сейчас нельзя. Если честно, мне не до смеха. Я пытаюсь умыться, вычесать пыль из волос и отчистить фирменное платье. За него Гена сдерёт три шкуры. Порча хозяйственного имущества.

О рухнувшей инсталляции я даже думать не хочу. С тоской прикидываю, сколько придётся пахать бесплатно и как выкрутиться без тех копеек, что я здесь зарабатываю. Не знаю, как Гена, а тётка меня со света сживёт. На эти деньги я питалась в университете, ездила в метро и покупала кое-что из вещей. Теперь на всём крест.

– Гена, надо поговорить, – слышу я незнакомый голос. Уверенный такой, деловой.

– Сэва, дарагой, нихаращо получилось. Господин Гинц ни захатэл ждат косидо? Пальчики аближеш, такой изысканный вкус. Савсем как в Испании. Ни атличиш.

– Попробую, попробую я твоё косидо, как только договоримся.

Синица ожесточённо машет руками на Ольку, та, закрыв рот обеими руками, испуганно замирает у стены, как мышь. Затаив дыхание, мы на цыпочках подкрадываемся к кабинету Гены Падлыча. Начало разговора, естественно, мы пропустили. Но то, что творится дальше, можно и не подслушивать: голос хозяина стены пробивает, как бронебойные снаряды.

– Ты смэрти маей хочеш, да? Эта символ маево рыстрана, а она его убила, да? Талысман разрушила, бэду накликала. Типер по миру пайду.

– Ой, да ладно, – посетитель лениво растягивает слова. Чувствуется: иронизирует. Если не сказать хуже. – Что ты так по этой рухляди убиваешься? Символ, талисман… ерунда это всё, ты ж взрослый мужик, Гена. Ну, что ты сейчас несёшь? Ей цена пять копеек в базарный день. Между прочим, ты Гинца своим ором расстроил. Девушку зря обидел. Триста долларов за эту кучу мусора никто не даст.

– Э-э-э, Сэва, какой трыста? Две тысячи заплатил. Сам Бэйкин ваял, дызайнер мирового уровня. В Парыже выставка проходит. Успэх бешеный. Типер я его ни угаварю новый шыдевр сваять.

– Пятьсот. В дань уважения к мировому светилу.

– Дыве! Дыве тисячи!

Они торговались истово, но по-разному. Падлыч рвал на лысине волоса – образно выражаясь, незнакомец Сева продолжал отстреливаться лениво, словно точно знал, что в какой-то момент Гена сдастся, а все его «сваэй русской мамай клянус» не более, чем горячая испанская (как он без конца подчёркивал) кровь, из которой тянулись добротные грузинские корни. Хотя с натяжкой Гена бы и за испанца сошёл. С его-то носом, жгуче-чёрными глазами и темпераментом.

– Ах, какой мужчина! – шепчет почти одними губами Линка. Естественно, она не Геной восхищается, а вторым заядлым торгашом. – Совершеннейший вынос мозга, видела?

Ничего я не видела. Как-то не до того было, чтобы рассматривать. Я на руки, виски и профиль «объекта» пялилась, пока подо мной Росинант с Дон Кихотом не грохнулся. Ну, сидел какой-то рядом. Блондин, кажется. Но это не точно. Меня и сейчас несколько иные материи волнуют.

Чувствую, как шевелятся на затылке волосы. Дыбом встают. Эти двое за дверью уже до тысячи долларов дошли. И как-то нехорошо мне. Неспокойно. С какого перепугу чужой мужик мой «долг» перед «родиной» оплачивает? Ведь не от большой любви к альтруизму. Судя по тому, как они с Геной Павловичем сцепились, на доброго самаритянина этот мистер Икс не тянет ни на копейку.

Кажется, они по рукам ударили. Синица хватает меня за руку – и мы стремительно делаем ноги. На цыпочках, чтобы каблуками не цокать по паркету. Но звук всё равно прорывается – чпок-чпок, словно кошка когтями постукивает.

Не успели мы скрыться и дух перевести, как лысый чёрт гаркнул на весь коридор:

– Таисия, ты где, дэвочка мая дарагая?

– С богом! – Линка крестит мне лоб и выпихивает наружу.

– Обслужи столик, да? И сматри у миня! – трясёт он кулачищем, размером с хорошую кувалду.

Мог бы и не стараться: все знают, что Падлыч может махать чем угодно, но не тронет и пальцем. Ну, разве что намекнёт на непристойность. Но открыто он никогда и ни к кому не приставал, разве что иногда к задницам своей хлебосольной рабоче-крестьянской широкой ладонью прикладывался.

Пока я расставляю на столе перчики, огурчики и маринованный лучок на закуску, исподтишка изучаю посетителя. Брутал. Мачо. Сердцеед на все сто баллов по стобальной шкале. Вот кому «слегка за тридцать». А может, чуть меньше. И как это Линка так промазала? Видать не рассмотрела за объектом номер один.

Волосы у него зачесаны небрежно назад, открывая высокий лоб. Глаза глубоко посажены, но не портят, а придают взгляду нечто роковое. Правда, я не люблю подобные лица. Чересчур обаятелен, как котяра. Как паук, который заманивает доверчивых мух в свои сети, а потом высасывает досуха и бросает. После таких – только разбитые сердца да надежды остаются.

Я вижу, как он морщится, пригубив суп. Ну да, здесь тебе не Мадрид. И не элитный ресторан. Повар у Гены сбежал – конкуренты сманили. И с тех пор начались хождения по мукам: уже пятого меняет и всё никак не пригреет нормального. Почему-то Падлычу катастрофически не везло. Брехло он первостатейное. Дон Кихот, скрученный из автомобильного старья и железяк, что-то плохо исполнял функцию талисмана.

Объект номер два с опаской отодвигает горох и сало и с отменным аппетитом набрасывается на мясо. Уж мясо даже та бездарность, что сейчас исполняет роль повара, испортить не смогла.

Мужчина делает знак рукой, останавливая меня.

– Присядь, пожалуйста, – меряет он меня глазами из-под опущенных век.

– Не положено, – заученно и вежливо отказываю я, но он только ухмыляется, растягивая красивые губы в улыбке.

– Геннадий Павлович не будет против. Присядь, – а это уже приказ. Мягкий, но увесистый, как кирпич.

Сажусь на краешек стула. Сердце частит, и в солнечном сплетении сжимается так, что становится трудно дышать.

– Я заплатил за ту хрень, что ты развалила, – он продолжает скользить по мне взглядом. Раздевая. Изучая. Разглядывая мои «прелести», скромно прикрытые униформой, но где надо выдающиеся и достаточно приятные – Гена Падлыч других не берёт. Я прошла жёсткий кастинг, прежде чем устроилась работать в его ресторан. У меня открыты только ноги, и этот гад рассматривает их с великим интересом. Нагло. Вот же, сволочь.

– Спасибо вам большое, – покорно бормочу благодарности, но мужчина небрежно отмахивается. Словно я ему наскучила до чёртиков.

– Как ты понимаешь, ничего не делается просто так. Поэтому оставь свои благодарности на потом. Деньги на твоё спасение от гнева Геннадия Павловича дал господин Гинц. Поэтому взамен он хочет, чтобы ты сделала для него кое-что. Придётся потрудиться, Таисия. Отработать достаточно большую сумму.

Я так и знала, что добром это не закончится. И ещё не понятно, кому лучше было бы отработать безвременно почившую в бозе инсталляцию – Гене Падлычу или незнакомому господину Гинцу. Тому самому. Глубоко под сорок. С красивыми руками и римским профилем.

И почему у меня внутри разрастается безобразной гигантской кляксой ощущение, что я попала?

Эдгар

Сева ловит меня на выходе из здания, легко перебирает длинными ногами по ступеням, приспосабливаясь к моему широкому шагу.

– В общем, я поговорил с Геной.

У меня звонит телефон. Это адвокат – нужно ответить.

– Кто такой Гена? – спрашиваю три минуты спустя. Яростная перепалка состоялась в духе аргентинского танго: шаг вперёд – два назад.

Сева хлопает ресницами и открывает беззвучно рот. Он с его метр девяносто почти вровень с моими метр девяносто четыре. Мы почти глаза в глаза друг другу смотрим.

– Нам англичане впаяли иск, – чертыхаюсь сквозь зубы и пытаюсь взять себя в руки. – Экологию загрязняем, видишь ли.

– Да наплюй, – успокаивает Сева. – Слишком далеко и не доказуемо.

– Там всё выверено, умник. Ветер, катаклизмы. Наша гарь летит на их территорию. В общем, предстоит поездка в Лондон.

Я пытаюсь выдохнуть и сосредоточиться на чём-то важном. Сева мне хотел что-то донести. – Так кто там у нас Гена?

Сева трогает свою знаменитую бровь и кидает на меня полный загадки взгляд.

– Хозяин «Дон Кихота». Несколько дней назад. Ты велел с девчонкой разобраться.

– Да-да, – наконец-то въезжаю, о чём речь. – Жена. Помню. Давай по дороге? – киваю на машину и продолжаю путь по ступенькам вниз.

– Да там рассказывать не о чём. Всё, как по нотам: я сказал ей, что ты оплачиваешь её долг, а она за это будет должна на тебя поработать.

Я уже почти у машины. Резко оборачиваюсь.

– Сева, у тебя вообще мозги когда-нибудь работают правильно? Нельзя же так буквально мои слова передавать. Ты представляешь, что она там насочиняла?

– А что такого-то? – теребит он карман пиджака. – Сказал, что всё в рамках. Работа несложная.

– И она прыгала от счастья? – не могу удержаться от сарказма.

– Эм-м-м, – мычит Сева в замешательстве.

– Как всегда, в своём репертуаре. Понятно, садись в машину.

Сева поглядывает на часы и качает головой.

– Прости, Эд, но у меня важная встреча. Нужно вернуться.

– Тогда коротко и по существу, а дальше я уже сам.

Временами он меня раздражает, но Севу нужно принимать в комплекте «как есть» – со всеми его заморочками.

– Там всё очень скромно. Учится в университете – филология или философия, точно не скажу. Сирота. Живёт Тая у тётки. Эта мадам её и воспитывала. Гена говорит, строгая и жадная.

Сева бубнит охотно, вываливает собранную информацию так, словно он сам девочке биографию писал.

– Тая, значит.

– Да, Таисия Прохорова. Двадцать лет.

– А тётка у нас кто? – тяну из него сведения.

– Да кто её знает, – трёт Сева переносицу, – подробности, сам понимаешь, из одних уст не услышишь, а копать глубоко времени не было.

– Адрес хоть узнал?

– А, да-да, – с готовностью лезет во внутренний карман.

– Скажи водителю, а там я уже разберусь.

Как помощник Сева работник ценный, но когда дело касается женщин, у него другой радар вместо головы поднимается. Это ж надо – Тая. Так он это сказал, словно ему на карточку миллион привалило. Бряк!

Мой приезд под тёткин дом всполошил всю местную общественность: машина перегородила подъездную дорожку, и, видать, многих впечатлила. Мне пришлось к нужному дому идти пешком, а это достаточно приличное расстояние. И, понятное дело, местный бомонд встречал меня с преувеличенным интересом. Бабульки на лавочке разве что взглядом не раздели – так внимательно меня разглядывали.

Тут главное не дрогнуть, и я не оплошал: легко справился с кодовым замком, набирая номер квартиры Таиной тётки.

– Кто там? – голос осторожный и неприятный.

– Добрый день! Мне нужна Алевтина Витольдовна.

Тишина. Пауза.

– Вы по жалобе пришли?

– Можно сказать и так, – согласился, прислушиваясь к тишине. Такое впечатление, что даже птицы петь перестали, вслушиваясь в мой голос.

Дверь, щёлкнув, дала «добро» на вход, и Таина тётка почти сразу атаковала меня. Квартира, оказывается, на первом этаже находится.

– Всё, что вам сказали, – ложь. Я не маньячка какая-то и преследованиями не занимаюсь. Да, таскала за ухо, гадёныша, каюсь, но как же его не таскать, когда он всю стену изгадил? – ведёт она рукой по выкрашенной в голубую краску стене.

– Я собственноручно мыла панели, между прочим. И пальцем больше его не тронула. И не верьте, что у этого олуха психологическая травма – его и обухом не перешибёшь. Там нервы что канаты и наглость зашкаливает. А родители его по психиатрам водят – нежный цветок, видите ли.

– Я бы хотел поговорить не на лестничной площадке, – мягко прерываю её словесные излияния.

– Да-да, конечно, – распахивает она передо мной двери и ведёт на кухню. Ей не нравится, что я не разуваюсь – вижу по взгляду, но и ухом не веду, как говорится. Потерпит.

– Я, собственно, по другому вопросу, – присаживаюсь на предложенный стул. – По поводу Таисии.

Тётка открывает и закрывает рот. Хватается картинно за сердце. Готов голову заложить: у неё всё в порядке со здоровьем, но манипулировать умеет она мастерски.

– Что, выгнали? Из университета? – в голосе столько кипящей радости, что хочется её остудить, но я не спешу.

Она ещё не старуха и ухаживает за собой. Причёска, макияж, ногти в порядке. Молодящаяся дама бальзаковского возраста. Или около того.

– А что, были прецеденты? – не совсем понимаю её торжества, но тётка на своей волне – слышит лишь себя.

– Слава тебе, господи! – картинно крестится она. – Дошли мои молитвы до неба! Я ж ночей не досыпала, растила её, неблагодарную. Без личной жизни осталась, а она свинью мне подсунула. Нет бы после школы профессию какую нужную получить и копейку зарабатывать, тёте помогать, а ей в университет захотелось. Нужен он ей как собаке пятая нога. Думала, помощи дождусь – ползарплаты на лекарства уходит, а ещё и питаться надо, одевать её, обувать. Молодая – помады всякие подавай, с подружками погудеть. И всё: «Тётя Аля, дай». Ну, теперь не попросит. Выгоню – пусть как хочет живёт.

М-да уж. Ну, как говорится, на ловца и зверь. Усаживаюсь на стуле поудобнее, закидываю ногу за ногу.

– Видите ли какое дело… – достаю из кармана купюры и смотрю на них словно с сомнением. – Я тут вашей племяннице предложение сделал.

– Какое? – облизывает тётка напомаженные губы и жадно пялится на мои руки.

– А она не хочет, упрямится, – продолжаю гнуть своё. – Молодая ещё. Ветер в голове. Учиться ей хочется, с друзьями зажигать – вы совершенно правы. А я с серьёзными намерениями. Обручальное кольцо купил – всё, как полагается. Может, повлияете?.. Вы же не чужой человек, единственно по-настоящему ей близкий.

Аккуратно кладу на стол пачку денег.

– Так она что, замуж не хочет идти? – нервно сглатывает тётка, не сводя глаз с купюр.

– Да, – говорю твёрдо и торжественно. – Поможете?

– Ну, почему бы и нет? – выдыхает она влажно. – Да я её к вам собственными руками приволоку. Не отвертится. Как вас зовут, простите?

– Эдгар.

Тётка цокает языком, словно пробует имя на вкус.

– Колоритное имя у вас какое. Звучное.

Тётка отрывает от стула зад – ей хочется накрыть деньги рукой, спрятать, наверное, но она сдерживается.

– Вы только не рассказывайте Тае о нашем разговоре. И об этом, – киваю на пачку денег, – тоже.

– Нет-нет, что вы, – мечется она и таки кладёт жадную ладонь на пачку.

– А то некрасиво получится, будто я купил её.

– Всё сугубо между нами! – тётка принимает боевую позу. Эта из горла выгрызет всё, что ей надо. Бульдожья хватка. Да и сама она… носорог какой-то, напролом прущий.

– Вот и хорошо, – поднимаюсь со стула и смотрю ей в глаза. – Я заберу её сразу, как только вам удастся её уговорить. Отдохнёте, поправите здоровье – киваю на намертво зажатые в её ладони деньги и кладу на стол визитку. – Позвоните мне, как только утрясёте наш общий вопрос.

– Не беспокойтесь, сделаю всё, что от меня зависит! – метётся она провожать меня. Рвения у неё за троих – провожает, как принца голубых кровей, прямо на улицу.

– Это кто такой, Алевтина? – слышу я голоса бабулек на лавочке.

– А это жених моей Таечки, – сочится тётка торжеством, как сыр в масле катается, – Руки приходил просить!

– А-а-а, – несётся хором. – А мы думали, тот, этот… по твою душу-то.

– Не тот! – грубит тётка и, наверное, уходит.

Я улыбаюсь. Тонко и знающе. Да. Я «не тот». Я другой.

Я тот, кто её купил.

Тая

– Ты что себе позволяешь! – скалит на меня зубы тётка и шипит, как разъярённая кошка. Правда, внешне она похожа на отяжелевшего от сложной жизни и невзгод кота-кастрата, но суть дела это не меняет: она на меня злится и готова сожрать с потрохами только за то, что я посмела невежливо хохотнуть от неожиданности на её идиотское заявление.

Сегодня я пришла уставшая, вымотанная. А вечером мне на смену в «Дон Кихот» ползти – улыбаться клиентам и разносить «изысканные испанские блюда». А тут она нарисовалась в неизменном халатике. Телеса ходуном ходят, словно тётка собирается ламбаду танцевать. Я сразу же напряглась.

Дорогая тётя Аля вела себя всегда шаблонно, и за семь лет жизни с ней бок о бок я изучила её как облупленную. До мелочей. До жестов и мимики, по которым можно было читать её настроение, состояние здоровья, критические дни, ложь и прочие проявления её ангельского характера.

Тётка вообще себя считала ангелом и матерью Терезой, и великомученицей всея Руси, которая приютила, обогрела, облагодетельствовала несчастную сиротку. А я, тварь неблагодарная, не оценила щедрость её безразмерной души.

В общем, её высокие душевные качества – отдельная история. А сейчас, глядя на её па-де-де и на то, как она тянет носочек в тапочке, я знала: Алевтина Витольдовна от меня чего-то хочет. А если она что-то вбивала себе в голову, пёрла вперёд рогом, как носорог.

– Тут твой жених приходил, – сладенько заводит она, растягивая, как резинку от трусов, густо напомаженные оранжевой помадой тонкие губы. – Приятный во всех отношениях молодой человек. Эт что ж ты, милая, от тёти скрываешься? Шифруешься, можно сказать. Нехорошо.

Тёткины слова – как пыльным мешком по голове. Вначале я подумала, что первое апреля, а я забыла. И тётя Аля решила пошутить. Потом я начала подозревать, что она умом тронулась. Помешалась на своих сериалах. Немудрено: смотреть по несколько штук подряд. Ещё и не так крыша поедет в сторону.

– Хороший человек замуж зовёт, а ты артачишься, что тот ишак безмозглый.

Точно рехнулась.

– Какой замуж, тёть Аль? – осторожно спрашиваю я. – Ты сейчас о чём?

– Как тебе не стыдно! – идёт она в наступление, выпятив от возмущения грудь четвёртого размера. – Эдгар свататься, между прочим, приходил, благословения моего просил.

И тут в голове у меня тренькнуло. Эдгар. Кажется, я слышала это имя. Там, в ресторане. Этот Сева-котяра что-то втирал про непыльную работу за тысячу долларов, которую я теперь торчу благодетелю. Эдгар Гинц. Точно. Это что, получается? Я должна замуж за него сходить?

Вот после этого открытия я и хохотнула. И полетела из тётки пена клочками.

– Тварь неблагодарная! – завывала она, сверкая на меня злыми глазками. – Нет бы опорой тёте, помощь какую, а вместо этого – насмешки да издевательства? Глумление? Так вот, дорогая моя, кончилось твоё барство. Не выйдешь замуж, выгоню на улицу! Ишь, надсмехается она! Ни копейки – слышишь – ни копеечки больше не получишь на свои прихоти да капризы! В ежовые рукавицы – и тогда посмотрим, как ты потом запоёшь, ласточка. Сама замуж полетишь, как милая. Пора, пора уже с шеи моей слезть, продыху дать, а то уселась, ноги свесила. Никакой личной жизни, а я ещё, между прочим, не старая, да! У меня ещё потребности есть.

Тётка вошла в раж, размахивала руками, как мельница – лопастями. Я предпочла ретироваться на кухню, отступить с поля боя. Нужно переодеться – и дёру. Пока буду работать, глядишь, угомонится. На худой конец, уснёт. А завтра будет видно, что к чему.

Пока добиралась до ресторана, в голове молоточками стучалась тревога. Что-то странная и неправильная картина вырисовывалась. Воспалённый мозг рисовал всякие страсти. Может, он извращенец? Маньяк? И найдут потом мой жалкий трупик где-нибудь в канавке или на дне реки.

Я бы ещё поняла, если б он потребовал отработать телом за свои вонючие баксы. Но замуж?.. Ему точно не нужна столичная прописка. Вряд ли он брачный аферист и позарился на тёткины квадратные метры в глухой заднице и в панельном доме. И если бы он хотел, то, скорее всего, мог бы найти кандидатку на моё место и получше. Поэлитнее, что ли.

Оставалось только одно: подозревать его в том, что он извращенец. Не было и дня, чтобы я не вспоминала эту историю. Но дни шли за днями, тишь да благодать, и я расслабилась. Подумалось даже: может, всё не так поняла? Или обо мне взяли и забыли? Ага, наивная. И тётка теперь житья не даст. Не успокоится, пока меня с борта не спихнёт. Как котёнка в воду – бултых! Или выплывай, или тони, твои проблемы. Она давно зубы точила, всё за университет вычитывала. И вот он – счастливый случай.

– Ну, что там у тебя? – Линка, как зверь, чутко ловит нюхом моё настроение. Да что там его ловить – всё и так на лице написано. Нос до пола, брови скорбным «домиком».

– Накаркала? – наезжаю на неё неожиданно для самой себя. – Со своим мирозданием и запросами. Радуйся теперь. Твой миллионер «слегка под сорок» замуж меня берёт. К тётке свататься приезжал. Можешь теперь представить, каково мне сейчас.

– Ты о чём? – хлопает она глазами. Олька придушенно ойкает и яростно гремит тарелками, делая вид, что занята, очень занята, непочатый край работы, некогда ей, недосуг про всякие замужи да мироздания беседы вести.

– О том самом. Инсталляция. Торги. Тысяча баксов. Непыльная работёнка на добренького господина Гинца.

Девчонки, конечно, в курсе всех подробностей этой истории. Линка бодро уверяла меня, что как-то оно всё рассосётся. Ну, вот, рассосалось, блин.

– Тай, а Тай… Может, он ещё и ничего? – бормочет Линка и в глаза мне заглядывает доверительно. – Может, оно к лучшему? Мужик такой представительный, деньги водятся. Чем не выход?

– Да? – огрызаюсь я. – Вот и сходила бы за него замуж, раз такая умная. Я бы посмотрела на тебя. Что ты о нём знаешь? Кто он? И почему замуж-то?

– Мда. Замуж не напасть, лишь бы замужем не пропасть! – глубокомысленно изрекает народную мудрость Синица и в ужасе от сказанного закрывает рот обеими руками.

Олька ещё яростнее гремит тарелками, глаз не поднимает.

– Дэвачки! – нарисовывается Гена Падлыч. У него уже лысина красная, потная, а широкие жгуче-чёрные брови ходуном ходят, как две гусеницы от трактора. – Хватит балтать, да? Пара работать, панимаэш. Развэли тут димагогию. Замуж собрались. Вначале работа, малчики патом, как и самалёты.

Мы поспешно поправляем униформу и семеним за Падлычем вслед. Ещё один рабочий вечер начался. Что ж, пока пальцы в двери никто не вставляет. Есть время подумать. А там будет видно. Может, передумает господин Гинц жениться. Или случится что. Или планы поменяются. Вот только что с тёткой делать – ума не приложу. Сживёт же со свету, если этот шутник исчезнет вдруг с горизонта. Впрочем, он плохо знает Алевтину Витольдовну Гайдановскую. Эта кого хошь из-под земли достанет, если ей обещано было.

Эдгар

Перелёт из Лондона дался тяжело. Впрочем, ожидаемо: при активном образе жизни и бешеном темпе работы, я ненавижу самолёты. Это не страх, а стойкая нелюбовь. Есть люди, которые не любят мясо. Я не люблю летающие гробы.

– Из Туманного Альбиона привез дожди и сырость, – гундит Сева, раскрывая огромный зонт. – Надеюсь, хоть с иском не так всё печально?

– С иском порядок, – успокаиваю я его.

Сева нудит что-то об инвестициях и проекте, в который я вкладываться не желаю, а потом, вздохнув, напоминает:

– Если ты собрался всё же встретиться с Варшавиным, тебе надо поторопиться. Бал вот-вот, а у тебя жены до сих пор нет.

– Помню. Слабоумием и провалами в памяти не страдаю, – злюсь почему-то. – Как там девочка? Готова?

– Да кто ж её знает, – поднимает Сева бровь. И по тому, как он это делает, я вижу: врёт. Всё он знает, стервец. Небось приглядывал за… как там её?.. Таей. Да. Как бы уже на зуб не попробовал – с него станется. Но мне безразлично. Формальность – не более, чтобы достичь своего.

– Сколько у меня времени?

– Бал состоится через пять дней.

– За этот промежуток можно жениться, развестись и умереть. Без всяких проблем.

– Как скажешь, – скалит Сева зубы. – Так и быть, присмотрю за безутешной вдовой, когда ей отойдут твои миллионы.

– Не обольщайся, – охлаждаю его пыл. – Подковёрные игры – не то, в чём ты силён. Едем в офис. А вечером составишь мне компанию. Будем свататься.

– По всем правилам? Как положено? «У нас есть купец, у вас – товар?».

– Товар уже куплен. Тётка её на седьмом небе от счастья. Осталось только предмету декора сообщить, где его место.

– Чтобы не портила интерьер и не пыталась поменять обстановку? – кажется, Севу забавляет вся ситуация в целом. – Сегодня у Таи смена как раз. А ресторан – не самое худшее место для помолвки.

– Она до сих пор работает на этого лысого упыря? – мне хочется пристукнуть Севу кувалдой. Покрепче приложиться к высокому лбу, где, судя по всему, опилки вместо мозгов. – Кажется, ей там давно не место.

– Ну, особых распоряжений на этот счёт не было, – разводит он руками. – Девочка учится, живёт, работает. Ждёт тебя, как верная Пенелопа.

– Угу. Днём ковёр ткёт, ночью распускает. – Ладно. Всё сам. Всё сам, – вздыхаю тяжело. После перелёта по-настоящему даже злиться сил не хватает. Хочется в душ и упасть хотя бы на пару часов, но дела не дают расслабиться. Особенно, когда приходится каждый чих проверять.

До вечера мне всё же удаётся и домой, и в душ попасть, и переодеться. Сева как верный страж ждёт меня в машине. У него лицо хладнокровного индейца, и только пальцы, выбивающие незамысловатый ритм, выдают его то ли волнение, то ли нетерпение. Хотелось бы знать, с чего у него такой мандраж? В сделке купля-продажа я не видел ничего, что могло бы нарушить планы или как-то помешать их реализации.

– Тебе подарить барабан? Будешь долгими зимними вечерами тренироваться.

Моя реплика приводит его в чувство, он лениво откидывается на сиденье и улыбается медленной улыбкой. Такие на баб очень хорошо действуют. Мне лично на его харизму плевать.

– Барабан – это хорошо, – произносит он мечтательно и улыбается ещё шире. – Подумаю над свадебным подарком для тебя, Гинц. Подберу что-нибудь столь же оригинальное и свежее. На долгую память, так сказать.

– Не утруждайся. Если дело выгорит, свадьба будет как скоропалительной, так и скоропостижной.

Я вижу его заинтересованный взгляд. И губы, что складываются в какие-то непроизнесённые слова. Но Сева не даёт им родиться. И это к лучшему. Дурное настроение у меня так и не прошло. Могу быть резок.

В ресторане Сева чувствует себя как рыба в воде. Впрочем, он везде себя так чувствует: расковано, без комплексов, никакого дискомфорта ни от окружающей убогости, ни от контингента людей. Особенно, если рядом есть дамы, Сева цветёт и порхает, распространяя флюиды самца, на которого текут сучки и западают недотроги.

– Официант! – щёлкает он пальцами и делает заказ, одновременно гипнотизируя хорошенькую девушку, что сосредоточенно записывает его предпочтения. Как по мне, так дохлая сова будет вкуснее, чем изыски этой псевдоиспанской харчевни.

Оглядываюсь по сторонам. Кроме нашего, в зале ещё два столика заняты. Явно не аншлаг сегодня.

– Будьте добры, позовите Таисию, – прошу я официантку.

Трепет ресниц. Губу, наверное, до крови прикусила. Судя по всему, в курсе.

– Вас не устраивает моё обслуживание? – пытается строить из себя дурочку.

– Нас всё устраивает. Просто позовите Таисию.

Она испаряется быстро, но Сева успевает пощёлкать языком ей вслед. Да, девушки здесь на подбор. Дядька лишь Черномор подкачал. Стоит в стороне. Ноги колесом. Пузо вперёд. Глазищами сверкает. Испанец, блин.

Она появляется бесшумно и замирает у нашего столика. Ей идёт униформа. Строгий верх с отложным белоснежным воротничком. Идеальный передничек и ноги. Сева прямо слюной капает. Хочется хлопнуть его ладонью по челюсти. Глаз девушка не поднимает.

– Присаживайся, – делаю жест рукой. Она всё так же безмолвно опускается на стул. Примерная ученица. – Посмотри на меня, – приказываю. У меня нет желания повторять по сто раз, а контакт «глаза в глаза», как правило, срабатывает хорошо.

Тая поднимает голову, и я на какие-то секунды зависаю. Синие. У неё пронзительно синие глаза, красиво загнутые ресницы. Почти не тронутое косметикой лицо. Свежее, юное. И контраст – тёмные волосы, что уложены узлом на затылке. Строгая, как и униформа, причёска. Судя по бровям, она натуральная. Не крашеная, трахнутая нафталином и молью горжетка, а живая молодая норка. Тоскливая лишь и запуганная.

– Ты помнишь меня, девочка? – у губ, как и у слов, своя жёсткость. Иногда я сам царапаюсь о свой тон.

– Да, – голос у неё не дрожит. И это хорошо.

– Меня зовут Эдгар Гинц. Есть несколько простых и понятных действий, которые тебе необходимо сделать. Ничего сложного. Особенно для девушки, которая получает высшее образование.

Она моргает, разрывая зрительный контакт. Я морщусь. Девушка это видит, но не спешит снова подпадать под моё влияние. Её поведение вполне тянет на маленький бунт. Ничего. Это с непривычки. Терпеливо жду, не отрывая от неё взгляда. Держу паузу, пока она сжимает губы и пытается задрать подбородок. В конце концов, её глаза снова останавливаются на мне. Возразить она не смеет, поэтому готова выслушать. Отлично.

– Первое. С сегодняшнего дня ты больше не работаешь в этом заведении.

Молчит. Не возражает. Руки сцеплены на коленях, но мне их не видно. Наверное, пальцы побелели от натуги.

– Второе. С тёткой ты больше не живёшь.

Моргнула. Ресницы спрятали выражение глаз. Губы дрогнули. И вот она снова смотрит на меня с чистой безмятежностью. Кажется, второй пункт её не огорчает совершенно. Ещё бы.

– Третье. Слушаешься меня во всём, не доставляешь проблем, выполняешь всё, что я скажу, и получишь гораздо больше, чем должна.

– Почему? – вспархивает с её губ слово, как бабочка-однодневка.

Только женщины умеют задавать подобные глупые вопросы. Смотрю ей в глаза и вдалбливаю в её хорошенькую голову каждое слово:

– Потому что ты станешь моей женой. А это обязывает.

Тая

Какой-то он деревянный. Как Буратино. Или железный. Как робот Федя. А лучше – Железный Дровосек. По фигуре подходит. Роботы они толстые и неповоротливые. А этот – стройный, даже слегка чересчур.

Мне не нравится ни его взгляд – слишком властный и жёсткий, как неправильно приготовленное мясо, ни приказной тон. Но я должна вытерпеть. Если это поможет выкарабкаться из кабалы, я и потерплю.

Не понимаю, зачем ему всё это нужно. Но, видимо, все эти тайны мадридского двора не для среднего женского ума, как он считает. Есть только два мнения: моё и неправильное – это про него. Он не сомневается ни в том, что говорит, ни в том, что делает или сделает в ближайшее время. Хотя не удивлюсь, если у него всё в блокнотике расписано на три года вперёд. Каждый вздох. Но жениться?! На мне? Здесь явно что-то не так. Какой-то подвох или жесточайшее разводилово всех времён и народов – лохотрон.

– Собирайся, – продолжает раздавать команды, – тщательно и навсегда.

«Навсегда» звучит слишком пафосно: никто не знает, что будет завтра. Но если он думает, что я буду артачиться – ошибается. Тот, кто хоть немного знаком с моей тёткой, знает её крутой и противный характер. А я с ней семь лет прожила. Каждый день как по минному полю или по канату без страховки.

Прыжок в никуда меня пугает, конечно. Я не знаю, что будет дальше. Но для этого у меня есть план – успела продумать, пока ждала этой знаменательной во всех отношениях встречи.

– Вы же понимаете, что рабство отменено? – уточняю я спокойным, как штилевое море, голосом. Терять мне нечего. Поэтому называю вещи своими именами. – Надеюсь, никаких извращений и садизма? Расчленённых трупов и издевательств?

Сева подозрительно покашливает, а затем прячет лицо в ладонях. Плечи его ходуном ходят. Смеётся. Ну и ладно. Жених, к слову, куда нервами покрепче. Смотрит на меня как на чебурашку, у которого вторая пара ушей отросла.

– Я похож на извращенца? – спрашивает всё с тем же выражением лица. Уши, видимо, ищет.

– Мне всё равно, на кого вы похожи. Я вас не знаю. Но, надеюсь, до всего выше перечисленного не дойдёт.

– Прекрати мне «выкать». Ты либо много бульварной литературы читаешь, либо сама книжонки пописываешь. Слишком буйная фантазия. Собирайся.

– Если что, я подстраховалась, – ставлю точку в разговоре, поднимаюсь с достоинством и удаляюсь. В спину мне не смеются и не бросают обидных уничижительных слов. Хоть это радует.

– Ну, что там?! – не находит места себе Синица – ходит, как цирковая лошадь, высоко поднимая колени. И каблуками по полу – цок-цок. Ей только плюмажа не хватает да красивой попоны.

Оля бросает на меня сочувствующий взгляд и продолжает мыть посуду.

– Готовься к свадьбе, Лин. Будешь свидетельницей. Не знаю почему и зачем ему приспичило на мне жениться, но, судя по всему, там всё серьёзно. Отправил меня вещи собирать. Сказал, что я больше здесь не работаю.

Девчонки ахают. Олька даже тарелку роняет и застывает с мокрыми руками. Синица – та вообще рот открыла и челюсть потеряла.

– Так это ж здорово? – суетится она, отмирая. Помогает мне переодеться и собрать нехитрый скарб, состоящий в основном из косметики и гигиенических средств.

– Да выкинь ты эту дрянь! – артачусь я, пытаясь спихнуть в мусорку полупустую пачку влажных салфеток.

– Не-не-не! – протестует Синица. – Надо тщательно всё своё собрать и не оставлять даже мелочи, чтобы не вернуться наверняка.

– Опять ты со своей чушью! – закатываю я глаза. – Ну, сколько можно, Лин? То позитивное мышление, то запросы мирозданию, теперь эти дурацкие приметы в ход пошли. Я не верю во всю эту ерунду!

– Ну и не верь, Тай, не верь. На кой тебе верить-то? – суетится подруга, утрамбовывая мои вещи в пакет. – Главное – вот жених нарисовался. Богатый, красивый, солидный. То, что доктор прописал. Любить тебя будет. Холить и лелеять. Дети от него красивые родятся – опять же.

Хочется сделать позу «рука-лицо» и покачать головой. Сокрушённо. Ну, пусть хоть кому-то радостно от непонятных перемен в моей жизни. Синица так цветёт и пахнет, что совестно разрушать её махровые иллюзии.

Оглядываю подсобку внимательным взглядом. Не на предмет забытых вещей, нет. Мне немного тревожно, но я плыву по течению огромной реки, и не очень хочется сейчас махать руками и пытаться сделать что-то наперекор.

– Надумаэш вэрнуться – прыхади, – трёт лысину Гена Падлыч. Не такой уж он и мудак на самом деле. Жадноватый немного – это есть. А так вполне терпимый. И зарплату вовремя платил. И при всей своей скуповатости, за каждую мелочь не вычитывал. За чашки там разбитые, к примеру. Если случайно и одноразово. В общем, смотрю я на этого грузинского испанца и грустно мне. Оставляю позади отрезок жизни. И греет сердце мне его предложение. – Знаишь, всяко-разно бываит, – пытается он философствовать, переминаясь с ноги на ногу.

– Спасибо, Геннадий Павлович.

Мне хочется поцеловать его в щёку, но я сдерживаюсь. Проявлять чувства – это не ко мне. Как только даёшь слабину – сразу становишься слабым и зависимым. А иногда – чем-то и обязанным.

Жених смотрит на меня пристально. И ощущение, что я бедная родственница, навязавшаяся на его голову. Но по лицу ничего не прочесть. Он молча встаёт, забирает у меня пакет с вещами и, не оборачиваясь, идёт к выходу. Друг его сидит, развалившись, за столом. Синица обслуживает клиента. По всей видимости, пришла пора остаться один на один.

Мы садимся в машину. Водитель, ну, конечно. Жених присаживается рядом. Видимо, для более тесного знакомства. Мне становится не по себе. А вдруг он сейчас захочет моего белого тела, извращенец хренов?

Но он не посягает. Сидит на приличном расстоянии, изучает и моё лицо, и мою реакцию. Что ж, истерик катать не буду. Кажется, я всё же решила, что пройду этот идиотизм до конца. И даже приготовилась к не очень хорошим последствиям. Ну, буквально вчера я сказала себе, что потеря девственности – это никакая не катастрофа. И рано или поздно все девушки проходят через это. И не все – по любви.

– Выкинь всякие глупости из головы, – голос мужчины звучит резко и громко. Я пытаюсь сдержаться, но вздрагиваю от неожиданности. Понимаю: мысли читать ещё не научились, но он настолько уверен в себе, что я бы не удивилась даже. – Всё, что тебе нужно, – слушаться меня. И будет меньше проблем. Никто не собирается тебя насиловать. У тебя одна-единственная миссия – быть женой. Это не так уж и много. И девушки глупее тебя прекрасно справились бы с этой задачей.

– Надо было тогда искать поглупее, – улыбаюсь, понимая, что поплачусь за своеволие и попытку возражать.

– Я нашёл то, что мне подходит. Начнём с простого. Назови меня по имени.

– Эдгар, – послушно произношу его имя. Он не очень похож на иностранца. А может, и похож. Очень ухоженный, весь из себя. У него красивый лоб – великолепной лепки. А ещё виски – я их и в самый первый день заметила. Сейчас, в полумраке, не видно, но они у него припорошены изморозью. Почти незаметно на светлых волосах, но я помню. И мне это понравилось тогда.

– Скажи любую фразу, назвав меня по имени и обращаясь на «ты», – продолжает ставить барьеры Командор.

– Эдгар, ты же купишь мне норковое манто? – хлопаю глазками, как дурочка. Ну, не могу я сдержаться, чтобы не похохмить, пока есть возможность.

Он на секунду замирает, ощупывая моё лицо рентгеновским взглядом.

– Конечно, куплю, дорогая. И ты обязательно наденешь его на благотворительный бал. Правда, сейчас лето, и с тебя сто потов сойдёт, а ещё все будут пялиться на тебя, как на новогоднюю ёлку. Но главное же результат? Я, наверное, подарю тебе не манто, а шубу в пол. Богаче. Красивее. Эпатажнее. И всем будет понятно, что Гинц обожает свою молодую жену.

Издевается. Ну, ладно.

– Главное, чтобы другим было понятно, что ты меня любишь? – кажется, я нащупываю верный ответ. – Ты знаешь, дорогой, шуба – это пошло, вчерашний день. А манто – изысканно и элегантно. Но про бриллианты не забудь, пожалуйста. Да покрупнее, будь добр. А то никто не поймёт тебя, если ты своё самое главное сокровище упакуешь хуже, чем оно того достойно.

– Настоящему бриллианту не нужна конкуренция. А то не ровен час затмят истинную красоту и огранку.

– Ты не прав, дорогой: оттенят и подчеркнут достоинства. Тут главное правильно подать.

Он снова на секунду останавливается.

– Браво. Урок адаптации пройден. Думаю, тебе не составит труда и дальше говорить мне «ты» и называть по имени.

– Нет, конечно, Эдгар, это несложно, – побольше покладистости в голосе.

– И вот такой тон больше подходит. Сарказм отключаем. Язвительность тоже. Милая, чистая, доверчивая лань.

– Не пойдёт, – возражаю спокойно и доброжелательно.

Он вопросов не задаёт, смотрит лишь колюче и вопросительно. Придётся пояснить, чтобы понял.

– Лань весит около шестидесяти килограмм. А я – слегка за пятьдесят. Десять килограмм набирать ради того, чтобы походить на лань, я не собираюсь.

Пауза. Тишина. И тут он рассмеялся. Совершенно потрясающий смех, что словно маску с него сорвал. Расколол на части броню сухаря и диктатора.

Он смеялся, запрокинув голову. У глаз его – лучики морщинок. И выглядит – будто лет на десять моложе. И, кажется, я не могу оторвать от него глаз – настолько он завораживающе прекрасен в этот миг. Он так меня и поймал – с потрясённым лицом, со взглядом, что прикован к нему намертво, с пальцами, что судорожно зажали ткань платья.

Эдгар

А она забавная. Вместе со смехом ушли куда-то и усталость, и тяжёлый перелёт. Может, это и к лучшему, что она не бессловесная овца. Если будет просто красивой куклой рядом – хорошо. А если будет живой куклой – лучше. Меньше вопросов, косых взглядов, шёпота за спиной. Хотя разговоров хватит выше крыши. Но её непосредственность может сыграть на руку.

Бриллиант в манто. Хм. Интересно посмотреть, как она будет выглядеть преображённая. Ей пойдёт белый цвет под тёмные волосы. А ещё – пронзительно синий. Под глаза. Надо заняться и этим тоже.

– Это твоя квартира, – вручаю я ей ключи.

Консьерж вышколен, глупых вопросов не задаёт, но внимательные взгляды кидать ему никто не запрещает. И, вижу, девочка немного расстроена или задета, хоть и пытается сделать вид, что ей всё равно. Надо сказать старому козлу, чтобы глаза прятал и поменьше жильцов презрительно мерил.

– Квартира твоей любовницы? – медлит она, но ключ в раскрытую ладонь принимает.

– Нет, – отрицания достаточно. Мне безразлично, какие картины нарисует её слишком живой и восприимчивый мозг. Я бы никогда не унизился до того, чтобы поселить свою невесту, будущую жену, после кого-то. Да и любовниц предпочитал селить на разных территориях. Так оно спокойнее.

Она нерешительно топчется у порога, не смея пройти внутрь. Показываю ей пример. Вхожу. Включаю свет. Две комнаты. Кухня. Удобства. Если бы она сразу прошла внутрь, могла бы понять: до неё здесь никто не жил. Слишком пусто и стерильно чисто: идеальный ремонт и запах краски, штукатурки, новых обоев. Не самый худший запах. В нем только нет жизни. Сплошная пустота.

Новая мебель. Огромная кровать посреди спальни с новейшим матрасом, покрывалом, подушками. Девчонка проводит пальцами по наволочке. Глаза у неё как блюдца. Только истерик мне не хватало.

Беру её за руку. Она вздрагивает. Как в сторону трусливым зайцем не отпрыгнула – не знаю. Плохо. Веду её на кухню. Мебель, плита, утварь. И прокол – абсолютно девственный холодильник. Чёрт. Ни чая, ни кофе в шкафчиках. Хорошо хоть вода в кране есть.

Некстати понимаю, что голоден. Это Сева остался пробовать разносолы в «Дон Кихоте». А я, кажется, даже толком не обедал. Девчонка, наверное, тоже.

Делаю по телефону заказ и искоса наблюдаю, как она потерянным судёнышком бродит по кухне, дёргает жалюзи и что-то высматривает в полумраке.

– Подойди ко мне, – командую, выводя её из задумчивости. Она послушно подходит. – Ближе, – я жену хочу или собаку? Недовольно бьётся где-то на подсознании жестокая мысль.

Снова прикасаюсь к ней и чувствую, как она подавляет в себе желание отпрянуть.

– Так не пойдёт, – ловлю её напряжённо-недоумённый взгляд. – Ты боишься меня?

– Нет, – вероятно, врёт. Но получается у неё неплохо.

– Я противен тебе?

– Нет.

– Тогда почему ты каждый раз вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь?

– Не привыкла? – она задирает вверх подбородок. Не резко, совсем немного, но этот жест от меня не ускользает. Какая смелая строптивая девочка. Зажатая со всех сторон, как плохо посаженное дерево.

– Тогда самое время привыкать, – снова беру её за руку и перебираю пальцы. Затем притягиваю к себе. Ближе. Между своих ног. Соляной столп её имя. Жена Лота.

Провожу ладонями от кончиков пальцев до предплечий. Она снова вздрагивает. Зажимаю бёдрами ноги, чтобы не сбежала.

– Ничего не будет, не бойся, – слишком резко, чтобы её успокоить. – Ты должна привыкнуть ко мне. Времени мало, но ты же будешь стараться?

– Буду, – голос её звучит отстранённо. Только мёртвой статуи мне не хватает рядом. Варшавин будет безумно рад меня обстебать, смешать с грязью и снова послать куда подальше.

Я отпускаю её и поднимаюсь. Я большой, а она кажется хрупкой и очень юной. Поднимаю её подбородок. Смотрю в глаза. Она взгляд не отводит, но её всё же слегка трясёт. Я чувствую дрожь её тела. Не прикасаясь. Улавливаю пальцами, что едва-едва касаются кожи.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к губам. Свежие. Нежная. Пахнет мятой. У поцелуя холодный вкус. Отстраняюсь.

– Ты целовалась когда-нибудь?

Она проводит языком по губам, словно пытается тоже уловить вкус. И почему-то именно это отдаётся толчком внутри. Жаром в паху. Ядом в жилах. Не отвечает. Медлит. Хочет солгать?

– Сколько тебе? – я знаю ответ.

– Девятнадцать. И да, я целовалась.

– Нечасто, судя по всему.

– Нечасто, – распрямляет она плечи. Почти вызов. Дурочка. Это скорее достоинство, чем недостаток. И тут меня осеняет.

– А сколько мужчин побывало в твоей постели?

Прищурившись, слежу за её лицом. За малейшим колебанием. За мимикой. Эмоциями. Она неискушенна – это я понял. Насколько – сейчас выясним.

– Двое, – в глазах её сверкает и тухнет насмешка. Девочка хочет поиграть? Ну, что ж. Не стоит её разочаровывать.

– И как? Ни один из них не научил тебя целоваться?

– Скорее, я одаривала их поцелуями, – разводит она руками, мечтательно улыбаясь.

И мне хочется стереть эту улыбку. И эту мягкость. И свет в глазах. По-настоящему искренний. Неужели я ошибся?..

– Покажи, как ты это делала, – хотел холодно, вышло с хрипотцой.

– Боюсь, вам не понравится, – она хихикает, как школьница. Впрочем, она и так почти со школьной скамьи.

– Тебе, – поправляю машинально и злюсь. Неужели так сложно запомнить? – Мы договорились на «ты».

– Боюсь, тебе не понравится, – послушно исправляется она, но улыбка её тухнет. Глаза перестают блестеть, а она снова каменеет, как клей «Момент».

– Я рискну.

Она подходит ко мне. Встаёт на цыпочки. Мне приходится нагнуть голову, чтобы ей было удобнее дотянуться. Перед тем, как прикоснуться ко мне губами, она приглушённо фыркает, сдерживая смех. А затем смачно целует меня в нос и оба глаза.

– Их звали Мотя и Хрюн, – доверительно сообщает она мне, – один медведь, а второй, соответственно, свинья. Но оба милые и мягкие. Плюшевые.

– Девственница, – прерываю её милые воспоминания, и она снова замирает, разглядывая пространство за моей спиной.

Тая

Он похож на густой лес. Слишком много хвойных деревьев. За ними не видно пути. За ними так легко пропустить кочку или яму. И рухнуть плашмя, лицом в острые иглы, осыпавшиеся однажды.

Эдгар – катаю по нёбу его имя. Что-то такое льдистое, как его глаза. Голубые с холодным крошевом, как подтаявшие снега Килиманджаро.

Мне нравится здесь. Пахнет свежим ремонтом. И пусть пустовато – в это жильё можно было бы вдохнуть жизнь. Купить или вырастить цветы из отростков. У меня получается. Повесить занавесочки повеселее. Особенно на кухне. Завести магнитики на холодильник.

Я не даю этим мыслями прорасти. Лучше не привыкать. Я ведь знаю: это всё ненадолго. Он мог бы даже и не стараться, но зачем-то пощадил мои чувства, хоть всеми силами и подчёркивает, что я вещь. Всего лишь вещь для каких-то его целей.

Эдгар. Как звон меча. И мне нужно привыкнуть к нему. Очень быстро. Я не спрашиваю, зачем ему это нужно. Сам расскажет, если захочет. Я должна отработать долг. Но всё вокруг – гораздо больше, чем просто деньги. И это пугает меня немного. Хоть я и бодрюсь.

Его поцелуй похож на медицинское обследование. Нечто безликое, как эта квартира. Так не целуют жён или желанных женщин. Так лезут рукой в латексной перчатке между ног на гинекологическом кресле.

У меня почти нет опыта – тётка воспитывала меня в строгости. Да как-то я и сама… не стремилась взрослеть в этом плане.

– Девственница, – как щелчок хлыста. Не грубо, но сильно. Похоже больше на обвинение, чем на достоинство. Ну, в этом мире не очень нынче ценится чистота.

– Да, – разжимаю губы, но смотрю в стену за его плечом. Такие вещи чужому человеку говорить трудно. Где вы, Мотя и Хрюн? Мне будет не хватать вас в холодной огромной постели.

Он хочет что-то сказать. Трёт светлую щетину на подбородке. Холёную щетину, как и он сам. Дорогой мужчина, весь напоказ. От модной стрижки до тускло поблескивающих туфель. Я бы не хотела слышать язвительные реплики в сторону моей невинности, и мне везёт: раздаётся звонок в дверь.

Эдгар выходит, а я продолжаю стоять, разглядывая мойку, столы, белоснежную плиту. Всё идеально новое. На мойке даже капель воды нет. Всё вокруг кричит нецелованной новизной. Элитной. Я такую разве что в Интернете или по телевизору видела.

– Не знаю твоих вкусов. Заказал на свой. Заодно и выучишь.

Он позволяет сервировать стол молчаливому и расторопному юноше из ресторана. Это явно не уровень «Дон Кихота». Благо, я умею всем этим сносно пользоваться и лицом в грязь не ударю.

– Проголодалась? – спрашивает он, наблюдая, как я справляюсь с приборами. Кажется, его удовлетворяет то, что он видит. Но по такому лицу сложно понять эмоции – слишком закрыт, запечатан в себе. Привык властвовать и командовать. И нет ничего проще, чем помыкать почти девчонкой.

– Да, – я и не пытаюсь скрыть ни своего аппетита, ни наслаждения: голодному студенту не каждый день перепадает вкусная еда.

– Не боишься превратиться в… лань? – прячет усмешку за салфеткой, которой промокает губы. Кажется, он тоже голоден и тоже ест с удовольствием.

– Не успею, – улыбаюсь ему в ответ. – Расскажи о себе. Наверное, я должна знать хотя бы определённый минимум, раз уж… нам предстоит стать мужем и женой. Тебе ведь мало просто поставить штамп в паспорте?

Он продолжает есть, и я уже думаю, что на мои вопросы здесь не отвечают, когда он сухо начинает рубить фразы, слегка ослабляя узел галстука и снимая пиджак. Голубая рубашка красиво обтягивает его широкие плечи. Сытый хищник. Большой и опасный. Вот где ни капли лишнего веса: всё гармонично, сухо, хоть анатомию изучай, как на античной статуе, где прорисована каждая мышца. Уверена: под одеждой у него всё в порядке с телом.

– Мне тридцать семь. Я был женат. Очень давно – в глубокой молодости. Об этом не кричат в СМИ. А всё остальное сможешь прочесть в Интернете. Этого достаточно, чтобы иметь представление, кто я.

– Так не пойдёт, – я иду на неслыханную дерзость – касаюсь своей ладонью его руки. Он не напрягается, но смотрит так, словно ему на запястье змея упала. А затем его пальцы приходят в движение, касаются моей кожи. Большой палец поглаживает место, где бьётся тоненькая синяя жилка. Он перехватывает инициативу. И вот уже он верховодит – прикасается ко мне и следит за моей реакцией.

У него приятные руки. Тёплые. Сильные, но нежные. Пальцы слегка шероховатые – там, наверное, мозоли. Тренажёрный зал? Ухоженный, но не идеальный. Не настоящий офисный червяк, а лишь адаптированный. У него шрам от мизинца и до косточки, что скрывается за манжетами рубашки. Не однажды сбитые костяшки. Да и сейчас видны следы – свежие. Бокс?

Мне нравится то, что я вижу. И аккуратные ногти, срезанные не под корень, но максимально близко. Ни одного заусенца, ни одной неровной линии. Он ухаживает за руками, но не сам. И светлые волоски на пальцах и запястье – нравятся. Хорошие такие мужские руки. Наверное, надёжные. Так хочется думать, на них глядя.

Он не останавливается, проходится ладонями выше, доходит до плеч. И не страшно, а даже приятно. Он берёт в свои руки обе мои ладони и тянет на себя, не резко, не собственнически, а приглашая. Даёт возможность то ли подумать, то ли отказаться. Но я не сопротивляюсь: он всё равно добьётся своего. Целеустремлённость – его основная черта, это заметно.

Я встаю и подхожу к нему. Он сажает меня на колено – боком. Я чувствую, как под моей попой напрягается его бедро – словно взвешивает мою тяжесть. И, кажется, ему приятно, но по лицу снова ничего не прочесть.

– Прикоснись ко мне губами, – командует тихо.

Ну, ладно. Я прижимаюсь к виску. Он же не уточнил, куда я должна пристроить свои губы, правда? А там самое приятное для меня место. Нейтральное и… мне нравятся его виски.

– Ещё, – голос его проседает. Хочется услышать, как он вибрирует. Поэтому наклоняюсь и замираю где-то в районе кадыка. Жду, когда он снова что-то скажет.

– Ещё! – это уже громче, властнее. А может, мне так чудится, потому что губы мои впитывают дрожь гортани. Наверное, я его лизнула – непроизвольно, по какой-то внутренней прихоти. И тут же его пальцы приподнимают мой подбородок. Он впивается поцелуем в губы. И это совершенно другой поцелуй, не похожий на первый.

Что-то такое жаркое вспыхивает внутри. Катится огненным колесом от груди вниз. На миг. Вспышкой. Я не маленькая. Знаю о чувственности много. И, видимо, это оно – то самое. Животное начало, что живёт в каждом человеке. Это приятно. Поцелуй длится. Мне нравится. Но не более. Я не делаю никаких попыток подыграть ему или подстегнуть. Не хочу и не за чем.

И в какой-то момент всё заканчивается. Поцелуй становится нежнее и ласковей. Невесомее. Пока не исчезает совсем. Эдгар дышит чуть чаще, чем до этого. Его пальцы касаются моих губ. Словно проверяют их на упругость или кто его знает, на какие ещё качества. Но, наверное, мужчине нравится то, что он ощущает и видит. Так мне чудится.

Он гладит меня по лицу. Трогает волосы, затянутые узлом на затылке. А затем легко обхватывает ручищами мою талию и приподнимает, ставя на пол, как вещь. Встаёт сам.

– Завтра я заеду за тобой утром. Будь готова. В восемь.

– У меня университет, – всё же возражаю, пытаясь отвоевать свои позиции хоть в этом. – Пожалуйста, не лишай меня главного, – робко прошу, унижаясь. Ради учёбы я могу и прогнуться. Столько боёв выиграно в прениях с тёткой. Неужели сейчас всё пойдёт прахом?

– Чёрт, – ерошит он светлые волосы, отчего они небрежно падают ему на высокий лоб. – Забыл. Тогда сделаем так. Утром я пришлю водителя, он отвезёт тебя в университет. После занятий заберу. В два? В три?

– В два, – я чуть не танцую от радости и не могу скрыть счастливую улыбку.

– И, кстати, – останавливается он на пороге, – философия или филология?

– Философия, – продолжаю улыбаться. Мне сейчас тупо хочется его расцеловать за уступку. – Бюджетное место. И всё такое. На филологию вечно огромный конкурс.

– Лишь бы куда? – хмыкает он. Не презрительно, не обидно, а уточняя.

– Лишь бы учиться и получить высшее образование. Так всегда хотела моя мама. Это единственное, что я помню почему-то.

Он больше ни о чём не спрашивает. Кивает, давая понять, что понял.

– Отдыхай. До завтра.

И за ним закрывается дверь. А я остаюсь одна. В пустой квартире, что пахнет ремонтом и тишиной. Как птица в золотой клетке.

Тая

Ночью позвонила тётка. Я совсем забыла о ней – шаталась по квартире, как пьяная, и никак не могла уговорить себя упасть на идеальную поверхность огромной кровати. Настоящий сексодром. Слишком большое пространство для одной. Здесь явно место для двоих. Он будет требовать исполнение супружеского долга? Или нет?

– Цветочек мой, а ты где? – да, тётя Аля меня контролировала. К этому времени я обычно всегда возвращалась из ресторана.

Она никогда не спала, следила, чтобы я хорошо закрывала входную дверь. Бурчала, что я включаю свет и трачу электроэнергию, а позже бухтела, сколько можно намываться в душе – воды на таких, как я, не напасёшься. В общем, ни одна муха мимо её зоркого глаза зря не пролетала. И вот я нарушила стройный ход течения естественных событий.

– Я с Эдгаром, – говорю специально тихо, словно боюсь разбудить спящего рядом человека. – Ты же этого хотела?

– До свадьбы? – выдаёт моя тётка, а я так и вижу, как она поджимает ярко накрашенные губёшки.

– А что вас смущает? Вы же так хотели, чтобы я замуж за него вышла.

– Дура ты, Тайка, – шипит тётка, – кто ж самое ценное до штампа в паспорте отдаёт? Ну, ладно. Скажи спасибо, что у тебя тётя есть. Женится он, никуда не денется.

Бессмысленный разговор. У тётки вместо мозгов калькулятор какой-то. Вечно она что-то просчитывает, придумывает, чтобы потом легче было козни строить. Лучший способ свалить с ног Гинца – напустить на него бешеную собаку тётю Алю. И покусает, и облает, и управу найдёт. И горло перегрызёт, если надо. А лучше – выгрызет то, что ей нужно. Совершенно беспринципная. Склочница и кляузница.

Я к ней попала из тех же соображений: тётка увидела пользу от сиротки. Квартиру выбила. А так, пока я по семьям да интернатам кочевала, даже не подозревала, что у меня есть тётя, мамина сестра двоюродная.

Я таки решилась. Опробовала душ, а затем, откинув покрывало, вытянулась на новых простынях. Незабываемые ощущения. В своих мечтах я часто представляла именно это: убежать от тётки, купить комплект хорошего постельного белья и насладиться новизной его запаха. И вот случилось. Синица сказала бы сейчас, что ничего удивительного: запрос мирозданию ушёл – и вот результат. Но я не верю в мироздание, поэтому сбывшаяся мечта – всего лишь стечение обстоятельств.

Я чуть не проспала: как ни странно, меня подвела тишина. Не хватило тёткиного ворчания: она всегда просыпалась рано, и даже если не шла на работу, стенала, кряхтела, бубнила, пила чай, высказывала недовольным голосом стенам своё неудовлетворение качеством не жизни, а существования. В страшном сне я не могла предположить, что однажды мне не хватит её бухтения.

Консьерж вежливо со мной здоровается. Не смотрит в мою сторону. Холодный суровый дядька с сизой щетиной на щеках и коротким седым ёжиком на голове. Безупречно вежливый. Лишь в крепко сжатых губах чудится мне вчерашнее презрение. Но, может, я предвзята.

Водитель уже ждёт меня. Ещё один молчаливый сталагмит.

– Игорь, – представляется он мне, открывает дверцу и захлопывает рот.

– Тая, – лепечу я, и ловлю сухой кивок. Наверное, у него приказ: не разговаривать с предметами мебели. Что он успешно и делает. Ну, ладно. Я потерплю. Я вообще терпеливая. Но если с катушек слечу – меня и легион Тьмы не удержит. Поэтому пусть пока наслаждаются моей покорностью и бессловесностью. Настанет час, и я отыграюсь!

Не знаю почему, но подобные мысли бодрят, как утренний кофе. Фантазии – наше всё.

Он высаживает меня прямо возле университета. Всё та же холодная отстранённая вежливость. Лакей. Дверцу открывает передо мной. Я понимаю: так думать нехорошо, но почему-то водитель меня бесит.

Зато концерт по заявкам радиослушателей удался: как раз половина потока потеряла челюсть. Великая сплетница всех факультетов Ирка Шагалина даже сигарету уронила от неожиданности. Синица вращает глазами так, что становится страшно: они у неё с орбит чуть не сошли, как испортившиеся спутники.

– Прохорова, ну, ты, блин, даёшь! – со стоном и придыханием подвывает она. – Круто! Ну, круто же! Ты должна мне всё рассказать! В подробностях!

Но рассказывать особо нечего. Да и некогда: я отмахиваюсь от неё двумя руками, потом мы бежим рысью к аудитории, чтобы занять стратегически важные места у окна: там воздух заходит, поэтому не так душно и жарко.

– Колись, колись давай, – пыхтит Линка, плюхаясь рядом на скамью. – Здесь занято! – рявкает она, подзывая рукой Ольку. Та вечно опаздывает. Сейчас пристроится рядом и будет клевать носом: Олька не высыпается. Ей работа в ресторане даётся очень тяжело.

– Нечего рассказывать, – вздыхаю. – Я пока так и не разобралась, зачем ему нужна.

– А ты забей, – проникновенно советует Линка. – Судя по всему, всё у тебя зашибись. Выглядишь отлично. Водитель личный. В царских хоромах небось поселил. В жизнь не поверю, что он тебя тётке оставил.

– Не оставил, – вздыхаю ещё тяжелее. – В универе разрешил учиться. Пока что. В общем, не знаю.

– Приставал? – прозорливо заглядывает в глаза непоседливая Синица. Олька вынырнула из своей летаргии утренней. Испуганно посмотрела на меня. Видимо, пытается въехать в наш разговор.

– Нет, – отрицаю, но в голосе моём нет уверенности. Сложно назвать приставанием то, что между нами было. Даже словом «было» трудно обозначить его действия. Да и мои – тоже.

– Ты б ему отдалась в благодарность, что ли, – Линка мечтательно закатывает глаза. Вот она бы прыгнула с ним в койку всенепременно. Синица без комплексов. И терять ей уже нечего. – Но не приставал – это уже хорошо. А то ты там напридумывала всякого.

Я ей не отвечаю – начинается пара. И позже пресекаю все разговоры на эту тему, хоть птицу Синицу прёт изо всех щелей. Всё ей кажется, что я хука-бубука и скрываю страшную тайну.

А в конце занятий я понимаю, что разговоров и пересудов не избежать: Эдгар собирался за мной заехать в два. Я, наверное, голову потеряла от счастья, когда он разрешил мне учиться. И не подумала, во что выльется и его водитель, и его собственная персона.

Но действительность переплюнула все мои самые страшные кошмары: слишком знакомая фигура меряет мелкими шажками пространство возле ступенек. Грудь четвёртого размера буферами вперёд. Лучшая блузка кораллового цвета и парадная юбка, что уже безнадежно мала в бёдрах. Тётя Аля. Припёрлась. А чуть поодаль – тёмно-синее авто. И Эдгар стоит, прислонившись бедром к машине и сложив руки на груди. Ветер треплет его русые волосы.

Кажется, сейчас произойдёт битва титанов, а благодарная публика будет рукоплескать стоя, кричать «Браво!» и «Бис!». Куда бы провалиться мне да поскорее?..

Эдгар

– Сева, у меня срочный звонок на второй линии. Потом поговорим.

Потом, всё потом. И разговаривать я с ним не собираюсь. Наградил же бог помощничком: только о бабах все мысли. Нездоровый какой-то интерес. Тая! Бряк! В зубы дать бы, чтоб заткнулся. Под дых, чтоб загнулся. Клея «Момент» в горло, чтоб онемел.

Сам не знаю, откуда это раздражение, но Сева меня бесит. Поразмыслив, я понял, что никому не могу перепоручить девчонку. Бабам доверять нельзя, даже самым стойким и преданным. Севе я сейчас и за портфель подержаться не дал бы. Не говоря уже о будущей жене. Поэтому без вариантов. Но, может, это и к лучшему.

Вчера я уходил в полной уверенности, что сделал правильный выбор. Ткнул пальцем и попал. Куда следует попал. Юная. Непосредственная. Живая. Не эти столбики с глазами, силиконовыми сиськами и ботоксными масками вместо лица. Не эти вечно голодные, не умеющие толком жрать и наслаждаться едой. Страдающие булимией неврастенички, тайные алкоголички, жаждущие во что бы то ни стало выскочить замуж за кошелёк потолще, а потом мечтающие остаться вдовами или дамами с пожизненными алиментами.

Я никого не осуждаю. Но если уж мне предстоит жениться, то пусть это будет такая девушка, как Тая. Чистая. Естественная. Без грамма жеманства и притворства. Боже, она девственница. В девятнадцать. Они, оказывается, существуют.

Уходя от неё, я подумал, что был не прав. Нам надо как можно ближе познакомиться. Оставшиеся дни до свадьбы проводить вместе. Я должен въесться в неё, а она – в меня. Чтобы ни у кого ни тени сомнения не возникло, что мы идеальная пара. Созданы друг для друга. Иначе ничего не получится.

Варшавин не тот, кого можно обвести вокруг пальца. Тем более, скоропалительной женитьбой. Супружество даёт мне шанс с ним увидеться. Но не гарантирует его благосклонности. Иначе я мог бы пойти в ЗАГС с любой мало-мальски прилично выглядевшей подстилкой.

Я жду Таю возле университета. Чёрт. Тут хватает приличных автомобилей, но мой синий «Феррари» явно выделяется. Синий. Под цвет её глаз. И я сам за рулём. Без водителя. Решил, что так будет правильнее.

Я вышел, чтобы она меня увидела. Меня увидели все. Но я был готов к этому. Я хотел. Мне нужно, чтобы каждая собака знала в округе, что отныне она – моя.

И вначале я увидел её. Распахнутые глаза. Оживлённое лицо. Сияет… от счастья? Вряд ли потому, что рада меня видеть. Но на какой-то миг мне показалось.

А потом она тускнеет. Идёт медленно. О-у-у. Продажная тётка на горизонте. Что ей нужно на этот раз?

Если это и разборки, то практически идеально тихие. Тетёха шипит что-то сквозь зубы. Я даже не пытаюсь прислушиваться и вмешиваться. Но когда она хватает Таю за руку и дёргает девчонку на себя, я всё-таки отклеиваю задницу от авто.

– Послушайте, – перехватываю я её запястье, – вот руки только не надо распускать, ладно?

– Это кто ещё распускает! – шипит она сквозь зубы, вырывает конечность из захвата моей ладони и принимает позу разъярённого бегемота. – Попробуйте только пальцем меня тронуть! Хватит того, что вы девочку мою обесчестили!

Собственно, я уже её тронул. И пока небо на голову не свалилось. Обесчестил?.. Я смотрю на Таю и ловлю умоляющий взгляд. Интересно. Оч-чень интересно.

Я делаю шаг назад. И с высоты своего роста расстреливаю тётку глазами и словами:

– Первое. Тая – совершеннолетняя и давно имеет полное право самостоятельно решать любые вопросы. И с кем ей спать – в том числе. Второе. Будете преследовать её – вызову психушку и упеку вас всерьёз и надолго. Третье. Отныне Тая не ваша забота. Она скоро выходит замуж. Так что отвыкайте командовать. И четвёртое. На свадьбу вы приглашены как единственная родственница, а дальше с Таей сможете видеться, если только она этого пожелает. Никак иначе. Всего хорошего.

Я протягиваю девушке руку, и она хватается за неё с радостью. Слишком явной.

– Попробуйте только не жениться! Я вас из-под земли достану и посажу! Угрожает он тут мне, умник нашёлся. И не на таких управу находили! – шипит зловеще мне в лицо Алевтина Витольдовна. Чёрт. Я запомнил её имя. Забил голову лишней информацией. – Таисия! Остановись! Или потом не приползай плакаться – не приму назад, так и знай!

Тая вздрагивает, но не останавливается. Хорошая девочка. Послушная. Я помогаю ей сесть в машину. Захлопываю дверцу. Сажусь на водительское место. Но прежде чем рвануть отсюда подальше, смотрю на девушку, что пытается распрямить плечи.

– Я тебя обесчестил, значит? – это непроизвольно. Сарказм. Ухмылка. Не более. Я вижу, как Тая покрывается красными пятнами. Не смотрит на меня и отвечать не спешит.

– Ладно, проехали, – это не жалость. Так. Подачка. Я бы мог надавить и послушать её лепет. Что, интересно, она наплела старой грымзе? – Ты в порядке? – спрашиваю и смотрю, как от глубоких вздохов поднимается её грудь.

Тая оборачивается и обжигает меня синью глаз. Непролитые слёзы. Упрямство. Отчаяние.

– Я знаю, что не имею права просить.

Я бы с этим уже поспорил. Ну, ладно. Голос у неё тихий и напряжённый. Но она не истерит, не ломается, не… в общем, без всех этих дурацких штучек, когда бабам что-то нужно, и они ухитряются желаемое выжать любыми путями.

– Но у меня есть одна просьба.

Я молчу. Она должна сама объяснить. До того момента, как я ей что-то пообещаю. Если пообещаю.

– Как бы ни получилось дальше. После свадьбы. Я же понимаю…

Интересно, что она понимает? Если я ещё не всё понимаю. Ну-ну. Дальше.

– Как бы ни сложилось… Пожалуйста, не отдавай меня ей назад.

Наверное, выстрел не так поражает. И это всё?

– И что ты готова дать взамен? – прищурившись, вглядываюсь в её лицо. Мне ничего не нужно. Хотя вру. Но выслушать её любопытно.

– Всё, что угодно. В пределах разумного, конечно.

– Будешь хорошей женой? Покладистой? Милой? Послушной?

– Я постараюсь, – задирает она подбородок и выпячивает грудь.

По крайней мере, честно. Не стала клясться, что расстелится ковром у моих ног. «Быть» и «постараться», конечно, немного разные вещи. Но это гораздо теплее, чем ничего.

– Тогда поцелуй меня, – приказываю и жду, что она с готовностью потянется ко мне губами. Но Тая делает невероятную вещь: оглядывается, всматриваясь во что-то за окном авто. – Ты хочешь, чтобы твоя тётка увидела, как ты целуешь будущего мужа? – кажется, я улыбаюсь.

– Нет. Я хочу, чтобы весь университет не увидел, как я целуюсь в машине. А то завтра прохода не будет. Вы и так с тётей Алей толпу любителей жареного собрали.

– Тогда целуй смело. У моей машины тонированные стёкла. И в следующий раз постарайся делать то, что я прошу.

– Приказываешь, – вздыхает она тихо.

– Это одно и то же.

Тая вздыхает ещё раз и наконец-то прикасается ко мне губами. Легко. Почти воздушно. Но я не даю ей отстраниться – целую так, что даже немного забываюсь.

Она сидит смирно, как овечка. Руки крестиком на коленях. И губы – неподвижное надгробие в усыпальнице фараона. Ну, ладно. Над этим мы тоже ещё поработаем. А сейчас прочь, прочь отсюда!

Тая

От его поцелуя горят губы. И после тёткиной встряски хотелось спрятаться в его объятиях. Прикоснуться руками к груди. Или волосам. Погладить виски, пройтись подушечками пальцев по шее. Это впервые. Но, может, потому что он за меня заступился? Встал на мою защиту? Я не хочу назад. В удушливые стенания тётки. В маленькую квартирку, где прожито семь лет.

Нехитрая арифметика: шесть лет с родителями, шесть – в детском доме и дважды в разных семьях, где я, как капризное тепличное растение, прижиться не смогла. И семь лет с тётей Алей. Не самые худшие годы. Это правда. Несмотря на все её тычки и шпильки. Но однажды чаша терпения переполняется.

– Мы можем заехать дом… – я осекаюсь, понимая, что должна отвыкать называть эту квартиру домом, – к тётке? Надо вещи забрать.

– Плюнь на одежду. У тебя будет всё, что нужно, и даже больше.

Он красиво ведёт машину. Уверенно. И снова эти шикарные ухоженные руки. Так и тянет потрогать.

– И всё же я бы хотела забрать кое-что. Там мой ноутбук. Книги, конспекты… Сессия начинается. В общем, даже если операция «выйти замуж» закончится через неделю, я хочу забрать самое главное. Чтобы не возвращаться. «Никогда больше» – мысленно. Зарекаться, конечно, не стоит. Но я всё же надеюсь.

– Мотю и Хрюна заберёшь? – в уголках его губ прячется улыбка. Впечатлила я его таки своим плюшевым зоопарком.

– Моти давно нет. Потерялся однажды. А Хрюн живёт и здравствует.

– Тогда нужно обязательно ехать. Выручать верного стража твоей… хм… целомудренности.

Он посмеивается. Пусть. Можно потерпеть. Тем более, Эдгар делает это не зло.

– Ты не переживай. Мы как раз успеем. Машиной быстрее. А тётка пока доберётся до дома. Если она домой, конечно.

– Я похож на того, кто переживает? Да пусть твоя паучиха хоть ковром дверь заплетёт, мы заберём твои вещи.

И так решительно он это говорит, так воинственно каменеет его челюсть, что я невольно смеюсь. В одном мне повезло несомненно: он тот, кто не даст меня в обиду. А я его извращенцем величала. Даже стыдно. Но это от незнания.

Когда он останавливается на площадке неподалёку от знакомого подъезда, внутри сжимается нехороший комок. Я не смогла скрыть свой испуг. Я не говорила ему, куда ехать. Тогда откуда?..

– Неужели ты думала, что я не узнаю о тебе всё, прежде чем звать замуж? – приподнимает Эдгар бровь, и я с облегчением выталкиваю застрявший в горле воздух. И правда, что это я?..

Он идёт со мной. И шушуканье бабок на лавке то прекращается, как по мановению волшебной палочки, то яростно возобновляется, когда мы, поздоровавшись, заходим в подъезд.

– Смотри… тихоня…эт надо ж…Отхватила.

Они что-то ещё бормочут да сетуют, но Эдгар начинает чихать и кашлять от пыли.

– Веди уже быстрее, – ворчит он недовольно, – пока меня не настиг приступ аллергии. У вас, видимо, коты. А у меня непереносимость на кошачью шерсть и запах.

– Да мы уже, собственно, – открываю я дверь на первом этаже своим ключом. В последний раз?

Страшно. Несмотря ни на что, страшно. Это как кусок жизни уходит в прошлое. Как часть сердца отрезать и выкинуть. Жаль, что с тёткой так. Но, может, есть шанс наладить хоть какие-то отношения. Эдгар обещал пригласить её на свадьбу и не запретил видеться. Она всё-таки единственная моя родственница. Больше нет никого. А если и есть, я ничего о них не знаю.

Я собираю вещи, а Эдгар стоит столбом на пороге моей комнатки. Рассматривает безразлично помещение. Взгляд его скользит по выцветшим обоям, по узкой кровати с деревянными спинками. Задерживается на столе с поцарапанной столешницей, где ровными стопочками лежат мои конспекты и приютилась настольная лампа советских времён с абажуром. Тётка мне её придарила. Да так она со мной по жизни и прошла несколько школьных лет и два года университета.

Мне не стыдно: в комнате чистота и порядок. Я очень аккуратная и экономная. Заслуга детского дома и опять-таки тёти Али.

– Ты всё? – торопит меня Эдгар. Видимо, не терпится поскорее уйти отсюда. Не нравится ему здесь, наверное.

– Сейчас. Вещи захвачу.

– Я же сказал: оставь, – в голосе столько резкой непримиримости, что я выпрямляюсь, сдувая прядь с глаз. Черты лица его заострились, стали почти хищными. Тёмная щетина выделяется как-то особенно остро. Он побледнел? Ему дурно? Да ну, быть не может.

– Эдгар, это мои вещи. И я хочу их забрать.

– Я же сказал: у тебя будет всё необходимое и даже больше. Ты плохо слышишь? Или не умеешь слушать?

Почему он злится-то? Ничего не могу понять.

– Это будут твои вещи. И когда всё закончится, я бы хотела уйти с тем, что у меня есть.

– Гордая? – ухмылка кривит его губы, а ресницы прячут глаза. Что в них сейчас? Презрение? Брезгливость?.. – И с чего ты взяла, что наш брак – это что-то недолговечное?

Я запинаюсь и краснею. Безотчётно заправляю прядь волос за ухо.

– Мне показалось, это очевидно. Я нужна вам для чего-то.

– Тебе! – хлещет он меня резким словом, и я обхватываю плечи, будто мне холодно. Вот такого, как сейчас, его и бояться не грех. А я опять облажалась. Ошиблась. Когда он злится, меня незримо отбрасывает за черту, и я не могу говорить ему «ты». Чужой. Незнакомый. Опасный.

– Тебе для чего-то нужен этот брак, – послушно исправляюсь.

– Подойди ко мне, – какой у него холодный взгляд. Снега Килиманджаро и не собираются таять. Мне страшно, но внутри что-то ёкает с бешеной силой. Как таймер на бомбе огромной мощности. И я делаю шаг к мужчине, что стоит, сложив руки на груди.

– Ближе.

Ещё шаг.

– Ближе! – он и не собирается меня жалеть.

Незачем дразнить хищника. Я делаю последние шаги и упираюсь в его тело. Стою как солдат – руки по швам.

Он сам берёт мои ладони и кладёт себе на талию. И сразу становится легче дышать. Не знаю, почему. Может, потому что тело его горячее под моими руками. Я чувствую это даже сквозь рубашку.

Прижимаюсь к нему доверчиво. Так, как хотела сделать это в машине, после скандала. Когда не видны нетающие снега его глаз, легко обмануться и насочинять, что он – моя защита. Место, куда я могу спрятаться, когда растеряна или расстроена. И сейчас я не чувствую страха. Мне кажется, что Эдгар излучает силу, уверенность и надёжность. А мне никогда больше не будет больно. Никто больше меня не унизит, не обидит, не предаст. Наивно. Глупо. По-детски. Знаю. Но самообман – мощная штука, без которой сложно выжить.

– Запомни, – Эдгар приподнимает мой подбородок двумя пальцами, и мне ничего не остаётся, как смотреть в его глаза, – я не ношу женское бельё и женские вещи.

Что это?.. Кажется, в его взгляде мелькает усмешка?..

– Поехали отсюда. А потом уже разберёмся, кто кому нужен и зачем.

Он подхватывает мои приготовленные вещи – ноутбук, книги, конспекты. Две огромные сумки – легко, будто они ничего не весят, и направляется широкими шагами к выходу. А я задерживаюсь ещё немного и всё же впихиваю кое-какие вещи в пакеты. У него свои соображения, а у меня – свои. И нечего мной командовать. Я не бессловесная кукла.

Эдгар

Кто бы сомневался: она ослушалась и взяла свои вещи. Не стал зацикливаться и устраивать шоу для пенсионеров. Чёрт с ними, этими шмотками. Я потом в любой момент могу их выкинуть. С меня не убудет. А девочка пусть тешит себя мыслью, что переиграла меня.

Я злился. Не на неё. Как раз подобного и ожидал, как увидел её комнату. Бедная, но гордая. Одинокая птичка, пытающаяся во что бы то ни стало сберечь остатки собственного достоинства. Девочка, что нежно хранит старенькую мягкую игрушку. Девушка, что носит хлопковые трусики. Практичное, но абсолютно неэлегантное бельё, больше подходящее тётке.

Я не расчувствовался, нет. Не пожалел. Вспомнилось кое-что из прошлого. Похожая комната. И точно такая же лампа с абажуром. Давно не накрывало так сильно. Как насмешка: мне тогда тоже было девятнадцать. Молодой. Амбициозный. Женатый. Мечтал перевернуть мир, но мир тогда перевернул меня, как одноразовую тарелку – использованную и никому не нужную. И вот я снова собираюсь жениться. По необходимости. Но, может, это и к лучшему. Потому что по любви вышло… короче, как раз и не вышло ничего.

Искоса смотрю на Таю. Притихла, ковыряется в телефоне. Глаз не поднимает. Не разговаривает. Хотя у меня, наверное, такое лицо, что лучше молчать. Хорошая девочка. Чуткая.

– В общем, хочешь ты или не хочешь, – мгновенно она ловит паузу, пока я вылез из своих мыслей и обратил на неё внимание, – а общаться нам всё же придётся. Ты видел, что о тебе пишет Интернет? Вряд ли это мне поможет. Там сплошь противоречивые сведения и куча твоих фоток с разными девушками.

Ну, да. Собирать информацию в Интернете – не самая хорошая идея. Сейчас она не только фотки найдёт, но и ворох грязных сплетен. Я прикидываю, насколько могу быть с ней откровенен. И да, лучшего места для разговора не придумать. В других местах может быть не безопасно: всегда найдутся «чужие уши», готовые проглотить то, о чём не пишут в газетах или новостных сайтах.

– Закрой Интернет, – командую и вижу, как она послушно отключает телефон. Я выбираю место на парковке и останавливаю «Феррари». Синий, как и её пронзительные глаза. Чистый взгляд. Может, не совсем доверчивый, но и не закрытый наглухо. Идеальная слушательница.

– Мы поговорим здесь. О главном. Какие-то детали узнаешь по ходу. Как и я о тебе. Начнём с легенды, которой будем придерживаться. Мы познакомились в «Дон Кихоте» пару месяцев назад. Где-то в то время у меня была там встреча в вип-зале. Короткая, но для знакомства годится.

– Почему именно там? – передёргивает она плечами, словно ей неприятно. – Это вам… тебе не навредит?

– Беспокойся только о том, что навредит тебе, – злюсь опять на её невольную оговорку и притрагиваюсь к её руке. Вздрагивает. Плохо. – И ещё. Я буду касаться тебя. Много. Часто. По-разному. До тех пор, пока ты не привыкнешь и не перестанешь дёргаться. Мы не просто муж и жена, а влюблённая пара. Посмотри мне в глаза.

Взмах ресниц. Слегка сжатые губы. Мелькнувший вызов. Она не образец кротости, но на этом тоже можно неплохо сыграть. Я рассматриваю её, чуть наклонив голову набок. Любуюсь. Впитываю каждую черту, чтобы с лёгкостью потом воспроизводить её образ.

Нежная кожа. Ресницы густые, словно нарисованные. Брови вразлёт – широкие, но красивой формы. Волосы тёмные, но не чёрные, как мне казалось, а тёмно-коричневые, с лёгкой рыжиной на свету. Аккуратные ушки, прямой носик и полные чувственные губы.

Когда я скольжу взглядом по её шее и останавливаюсь на упругих холмиках под невзрачным платьем, понимаю, что не могу оторваться. А ещё она тоже изучает меня. Внимательно и серьёзно, слегка сведя брови.

Я почти уверен: на ней белые хлопковые трусики. Что у неё вверху – не знаю, но отчётливо вижу, как, округляясь, проступают сквозь мягкую ткань платья соски.

Это похоже на коварный удар под дых, когда его не ждёшь. На нож в бок из-за угла. На молнию среди тёмной ночи.

Я хочу её. До боли. До ломоты во всём теле. До искр в глазах.

Словно в бредовом сне вижу, как плавно приподнимается её рука – будто при замедленной съёмке или под толщей воды. Длинные пальцы касаются левого виска, поглаживают волосы так нежно, что хочется прикрыть глаза. Стать котом и потереться о щедрую ладонь.

– Эдгар… – шепчут её губы, и я теряю тормоза.

Целую жадно, жёстко. Глажу большими пальцами её скулы. Откройся! Ну, откройся же! Но она застыла, бессловесная и неприступная. Её счастье, что это машина, а то поцелуями она бы не отделалась. Но и здесь можно позволить себе чуть больше: прохожусь ладонями по шее и накрываю ладонями груди. Упругие. Идеальные. С задорно вздёрнутыми сосками. Глажу их большими пальцами.

Деревянная. Напряжённая. Нежнее поцелуй. Я хочу отклика от неё. Безумно хочу, чтобы она дрогнула, как неприступная крепость, сдалась. Но пока что в моих руках чурбачок, которому только предстоит ещё стать Буратино.

Ничего в ней особенного нет – тело ещё толком не оформилось – худое, девичье, местами угловатое там, где должны быть плавные линии. Но, может, именно это и заводит сильней всего. Она нетронутая и чистая. Неисследованная земля. Терра Инкогнита. А я первопроходец, случайно нашедший её среди сотен тысяч истоптанных и известных дорог.

Ещё нежнее. Языком по губам. По кругу, рисуя спираль. Соски под пальцами отвердели до каменности. Я чувствую, как она судорожно сжимает ноги. Провожу руками по бокам и оглаживаю бёдра. Вверх-вниз, вверх-вниз. Это завораживает, засасывает, как омут. Мозги перестают мыслить чётко, увязают в чувственном танце, давая зелёный свет инстинктам.

Я пропустил тот момент, когда она дрогнула. Всё произошло естественно и само по себе. Может, стоит ради этого терять контроль хоть на время? Забываться, чтобы получить отклик?.. Не знаю, правильно ли это – отпускать вожжи, но мой язык наконец-то раздвинул мягкие губы, что приоткрылись навстречу, и погрузился в благодатное тепло её рта.

Не знаю, кто её целовал до меня. Да и не хочу знать. Но, видимо, это был такой же неумёха, как и она. Я почувствовал, как её пальцы судорожно сжали мои предплечья. Как поддалось навстречу тело. И мне стоило большого труда остановиться.

– Тая, – называю её по имени. Хрипло. Слишком хрипло звучит мой голос. В штанах – стела из гранита, уходящая пиком вверх. В груди вздрагивает что-то, похожее на нежность.

У неё блестят глаза и алеют припухшие губы. Надо чаще её целовать. Чтобы все видели эти изумительные губы и понимали: она моя. Собственность. Я увлечён ею настолько, что не могу оторваться, а она получает сполна. Томный взгляд. Припухшие губы. Нежные жесты. Она так по-сумасшедшему прекрасно прикасалась к моему виску. То, что надо.

– Привыкай. Не напрягайся. Изобразить красивый страстный поцелуй несложно. Тяжелее обуздать язык тела. В нём должен быть отклик. Мягкость. Желание слиться. Люди должны видеть отзывчивость и готовность.

Я вижу, как у неё поникают плечи. Неужели она думала, что всё всерьёз? Мозг рисует ровные трассы по неизведанным полям и холмам. Прокладывает дороги, по которым смогут ходить другие люди. И только внутри что-то протестует. Но голос этот настолько слаб, что мне не составляет труда его придушить.

Это бизнес. Ничего личного. Даже если я хочу трахать её сутки напролёт. Голая физиология. А я нормальный здоровый мужик, которому не чуждо чувство прекрасного.

– Как скажешь, Эдгар, – произносит она спокойно и расправляет плечи. Лицо у неё безмятежное. На припухших губах – улыбка. – Я постараюсь усвоить урок и надеюсь тебя не подвести. Может, продолжим дорабатывать легенду, чтобы не путаться? Делиться информацией, чтобы не попадать в дурацкие ситуации? Наверное, это намного важнее, чем целоваться на публике. Возможно, этого и не понадобится, а в беседы так или иначе вступать придётся. Или тебя устроит безмолвная кукла в манто и бриллиантах, которая будет хлопать глазами, не открывать рот и глупо улыбаться?

Она права, чёрт побери. Но почему хочется ей возразить? Сказать что-то резкое? Осадить? Поставить на место?

– Продолжим, – рычу я сквозь зубы и кладу руки на руль. Делаю намеренный жест, чтобы держать их подальше от этой девчонки, что заставляет меня, пусть на миг, но терять равновесие.

Тая

Бывают моменты, когда ты над собой не властен. Не знаю, почему я потянулась к нему: объяснений этому поступку нет. Сквозь злость в Эдгаре, как на лакмусовой бумажке, проступало нечто глубоко личное. Подавленность. Демоны, что сжирают изнутри. Мне ли не знать подобные состояния, когда ты бессилен что-то изменить.

Хотелось его успокоить, но я не смела лезть. Ровно до тех пор, пока он не начал меня рассматривать. С интересом. Мужским. Осязаемым.

Я умею прятать мысли и чувства, но реакцию тела трудно скрыть, когда оно предательски показывает своё волнение.

Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Может, поэтому и сделала невероятное: протянула руку и прикоснулась. Я знала, чем это закончится.

Он был резок и, наверное, груб. Слишком настойчив и стремителен. Пугающе властен. Ему ничего не стоит подмять под себя человека и дёргать за верёвочки, заставляя проделывать всевозможные движения, выгодные лишь этому мужчине. Может, поэтому я ничего не почувствовала. Почти. ДО тех пор, пока он не перестал давить.

Он словно вырвался из кокона и стал настоящим. Мне так показалось. И захотелось дать больше. Гораздо больше, чем думала до этого.

Урок?.. Ах, урок. Ну, конечно же. Дорогой господин Гинц, ты вообще не представляешь, с кем связался. Хочешь послушную ученицу? Ты её получишь – без вопросов. Только не жалуйся потом и не посыпай голову пеплом. Ты ещё не раз не злым тихим словом вспомнишь тот вечер, когда зацепил меня взглядом и решил использовать в своих дурацких взрослых играх. Ты не понял лишь одного: я человек с богатейшим жизненным опытом. И я умею за себя постоять.

– Итак, мы познакомились в «Дон Кихоте» два месяца назад, – голос мой звучит бодро и весело. Оптимистично и с энтузиазмом даже. – Я обслуживала ваш столик. Ты не смог не оценить мои выдающиеся достоинства: ум, доброту, мягкий покладистый характер. Впрочем, о чём это я? Сиськи и задницу – так будет честнее.

– Не льсти себе, – скрипит он как аллигатор. Зубки у него режутся, что ли?

– Что? Задница маловата? Ну, извини. Других выдающихся частей тела у меня нет. Зубы и уши в порядке. А, я забыла про ноги. Они потрясающие. И попробуй только возразить.

Эдгар молчит. Руки сжимают руль. Непроизвольно. Он, наверное, даже не заметил. Лицо каменное, а пальцы напряжены. Пауза.

– Ты закончила? – спрашивает он холодно.

– Я только начала, собственно.

– Тогда продолжай. Выходит у тебя паршиво, но забавно.

– Зато правдиво. Что ещё такого умного, интеллигентного, богатого мужчину, как ты, могло привлечь в такой девушке, как я? Только достопримечательности.

– Язык. Мне понравился твой язык.

Я краснею. Хочется пнуть его под коленку и побольнее. Но я давно не детдомовка. И почти замужняя дама. Да. Надо бы потренироваться держать себя в руках, когда он откровенно намекает на поцелуй. Когда он чуть не задымился. Да что там – вон штанишки колом стоят. До сих пор его колбасит. Поэтому-то он и злой, поди.

– О, да. У меня по русскому «пять». Речь моя не может не пленять, – выкручиваюсь из скользкой темы. Стихами. На тебе, лови хук справа. – Ну, а дальше, как в любовных романах: ты понял, что я твоя судьба. Не ел, не пил, ходил как тень. Встречал меня после работы. Целовал мои следы.

– Не увлекайся, – кажется, самовар остыл. Вон, даже улыбка спряталась в уголках губ.

– Ладно, – я сама покладистость и кротость, – заваливал подарками, дарил цветы, брал измором, пока последний форпост не пал. И тогда ты получил всё.

– Всё? – хищно подрагивают его ноздри.

– Кроме святого, конечно. Я девушка строгого воспитания. До свадьбы – ни-ни. И тебе это нравится.

– Нравится. Ты книги писать не пробовала, сказочница?

– Пробовала, – я сейчас на что угодно подпишусь. – Но, увы. То герои плоские, то в сюжетных линиях путаюсь.

– Твёрдая троечка. Даже с плюсом. Почти четвёрка с минусом.

Что это? Похвала? Я сейчас растаю и развалюсь на атомы от счастья. Надо же. Великий Гинц меня оценил! У меня сотни иголок на языке крутятся – так хочется сказануть что-нибудь эдакое, но я вижу, как обостряются у Эдгара черты лица, и прикусываю язык. Кажется, сейчас начнётся.

– А теперь серьёзно, – рубит он слова, как зимнюю капусту. – Но очень кратко. Я рос в полной семье. С мамой и отцом. Мама русская, папа – из этнических немцев. В семнадцать я ушёл из дома. У нас… начались сложные времена. Родители скандалили и собирались разводиться. И я решил не зависеть ни от кого. Учился в университете на экономическом, работал. В восемнадцать женился. В девятнадцать мы разошлись, так и не став по-настоящему семьёй. За это время мой отец скоропостижно скончался. Мать снова вышла замуж и, кажется, родила ещё одного ребёнка. Это всё, что я знаю. Не поддерживаю с ней отношений и понятия не имею, где она.

Я смотрю на него во все глаза. У него есть мать, а он даже не попытался её найти. Знай я, что моя мама жива, я на брюхе ползла бы к ней. Но я её любила очень. А всё, что осталось – это тепло в груди. И свет. И улыбка. Я не помню её лица. Только по фотографиям, что хранятся у тёти Али в большом альбоме.

– Спрашивай, – режет он воздух резким тоном. – А впрочем, не надо. Я и так знаю, что ты скажешь. Да, я не знаю, где она и не ищу. Но пару раз ко мне заявлялись тётки и представлялись моими матерями. Видимо, неистребима в женских сердцах тяга усыновить одинокого и богатого.

Он сочится ядом и горечью. И не понять, чего больше. И, наверное, он сейчас открыт до уязвимости, но я знаю, что к нему не прикоснуться: там панцирь, который схлопывается мгновенно, как только кто-то решит, что он слаб и беззащитен.

– А если бы это была она? – я всё же не выдерживаю, спрашиваю. – Ты узнал бы её? Принял?

Он молчит, упрямо сжав губы. Ноздри раздуваются. Взгляд колючий и смотрит куда-то вперёд. И вряд ли Эдгар что-то видит там, за лобовым стеклом.

– Я узнал бы её. Не думаю, что она сильно изменилась. Вечная девочка. Мать родила меня в шестнадцать. Совсем юной. Да так и застряла, как бабочка в янтаре. Пёстрая, весёлая, легкомысленная. Отец боготворил её. Тебе бы понравилось. Вот уж кто, не стесняясь, целовал следы от её ног.

Я не знаю, что сказать. И не могу понять, почему он настолько откровенен. Но господин Гинц, наверное, мысли умеет читать.

– Я бы не хотел, чтобы ты придумывала или домысливала лишнее, – поворачивает он голову и пристально смотрит мне в глаза. – Это важная информация. Скоро ты станешь моей женой. Вольно или невольно ты вовлечена в мою жизнь. Вокруг будет много кто крутиться. Вынюхивать. Выискивать. Чего-то хотеть. Вымогать даже. Не исключено. Или шантажировать. И я бы не хотел, чтобы одна из этих сердобольных тёток появилась в ненужный момент и разжалобила тебя. Уговорила встретиться или нечто подобное.

Мне почему-то становится страшно. До головокружения. Я вдруг понимаю, что сходить замуж за Гинца – не на прогулку выйти и не похихикать с подругами в подсобке, разглядывая потенциальных женихов.

А ещё некстати вспоминается Синица с её «надо тебе мужа найти». Вот он сидит рядом. Большой. Сильный. Опасный. Почти муж. И я рядом – желторотый птенец, случайно расправивший крылья и попытавшийся взлететь. Из ловушки выпорхнуть удалось. Но не попала ли я в очередную передрягу?

– У меня непростой бизнес. Местами рискованный. Но в этом и суть для всех, кто хочет хоть чего-то достигнуть в этой жизни. И от того, сумеем ли мы хорошо сыграть роль нежно влюблённых супругов, зависит судьба большого предприятия. А это не только стены, окна, двери и продукция, но и люди. Так что хохмить – это хорошо. Но лучше делать это правильно и с пользой.

Я встряхиваю головой и солнечно улыбаюсь под его пристальным немигающим взглядом. Помирать так с музыкой. И где наша не пропадала.

– Как скажешь, Эдгар, – произношу почти нежно и глажу его по руке, что стиснула руль авто.

Он вглядывается в меня пристально из-под ресниц. Снега Килиманджаро плавятся под солнцем, но таять и не собираются.

– Вот и отлично. Хорошая девочка, – переводит он взгляд на мою руку, что покоится на его. Я привыкаю. А он даёт мне эту возможность.

Эдгар заводит машину, и мы едем куда-то.

«Хорошая девочка»… и почему это звучит, как «хорошая собака»?..