Третий шанс

июнь 2004 года, Санкт-Петербург

- Помнишь ту сирень, Юль?

Дима стоит за моей спиной, руки на плечах, губы касаются уха.

Еще бы я не помнила! Этот запах вот уже три года связан для меня с ним.

Я помню все.

Мерный перестук колес, огни фонарей за опущенной на окне шторкой, букет лиловой сирени в банке на столике. И руку, протянутую с другой полки. Его пальцы мягко и нежно гладят мои, переплетаются с ними, щекочут ладонь, пробегают по жилкам на запястье, скользят до локтя, замирая на сгибе…

Три года я мечтала о нем. Когда думала, что больше его не увижу, и потом, когда он пробегал мимо в институтских коридорах, не замечая. Не узнавая… Хотелось подойти и сказать: «Это же я, Юля. Та самая девочка, который ты писал о зреющих абрикосах, тумане над прудом и собаке Лельке, родившей четырех щенков». Но тут к нему подходила девушка, модно и дорого одетая блондинка, Дима обнимал ее за плечи, та смеялась…

- Конечно, помню. Как ты чуть не отстал от поезда.

Я поворачиваюсь к нему, и его губы находят мои – легко, едва касаясь. Как тогда, на прощание. Ранним утром на полустанке, где поезд стоит всего три минуты.

Белая ночь – опаловая, прозрачная. В аромат сирени вплетается терпкий запах скошенной травы. От фонтана летит водяная пыль. Под ногами хрустит, скрипит влажный красный песок дорожки. Колоннада Казанского собора – как таинственный сказочный лес.

- Куда ты?

Поднимаюсь по ступеням, иду между колоннами, прячусь за одну из них.

Ну найди меня наконец! Я так долго тебя ждала.

Вздрагиваю от прикосновения – обойдя колонну, Дима обнимает сзади.

Мы стоим вот так – вглядываясь в переплетения теней, вслушиваясь друг в друга.

Это – правда – ты?

Двух часов не прошло с той минуты, когда я обернулась и увидела его стоящим в дверях.

Только что закончилась сессия. Квартирник у Сони Вавиловой, пятикурсницы. Я ее не знаю, но прошу Верку Беляеву взять меня с собой. Очень уж хочется вблизи, вживую посмотреть на Чижа, который, тем более, вот-вот надолго уезжает за океан. Огромная старая квартира с окнами на Фонтанку, накурено так, что едва видна лепнина на высоченных потолках. Полно народу, тесно, сидят кто где: на стульях, на диване, на широких подоконниках и на полу тоже. Я стою, прислонившись к стене, покачиваясь в такт музыке.

Мой обожаемый «Перекресток»: «Когда уходит любовь, остается блюз».

И вот на этих словах я оборачиваюсь и вижу Диму. Он один, без своей белобрысой. Взгляд – глаза в глаза. Как будто все вокруг замерло.

- Юля?

Молча киваю. Неужели наконец узнал?!

- А ведь я еще осенью подумал, что это ты.

На нас возмущенно шикают, и Дима за руку вытаскивает меня в коридор. Там на нас чуть не падает висящий на стене велосипед, и мы идем на кухню. Садимся на табуретки у стола, и последние лучи ночного солнца падают на клеенку с голубыми розами.

- Хотел подойти тогда, но кто-то позвал. Лена или как-то так. Ты оглянулась. Я подумал, что ошибся. Ты изменилась.

Ну еще бы! Когда мы встретились, мне было пятнадцать, и я напоминала пугливую серую мышь с косой. А звали не меня. Я просто посмотрела, кто там кричит. Когда повернулась обратно, ты уже ушел.

Дима смотрит так, словно все еще не может поверить, что это я. А я не могу поверить, что мы вот так сидим вдвоем.

- Почему ты мне тогда не ответила, Юль?

Он дотрагивается до моей руки – и словно бьет током.

- Я ответила. Сразу, как только получила твое письмо. Может, не дошло?

- Может быть. Я каждый день по два раза бегал к ящику. Даже на почту ходил – вдруг там потерялось. Будешь смеяться. У меня украли телефон. Ты помнишь, я записал твой номер городской? И адрес твоей бабушки, тоже в телефон. Не представлял, где тебя искать. Знал только, что пойдешь в десятый и живешь где-то на Гражданке. Сначала думал, вернусь домой и в сентябре обойду в твоем районе все школы. Буду спрашивать, не учится ли там Юля Никольская. Если бы ты написала, так бы и сделал.

- Подумал, что не захотела?

- Да. Как глупо все вышло.

Его пальцы сплетаются с моими, в глазах и радость, и сожаление. И… нет, я понимаю, что так падает на лицо закатный свет, но кажется, будто светится он сам.

- Юлька…

- Я тоже все время бегала к почтовому ящику. И думала, что, наверно, написала что-то очень дурацкое, раз ты не ответил. А этой осенью, когда увидела, хотела подойти, но… ты был не один.

- Это уже неважно, - он с досадой встряхивает головой.

Неважно? Ты уже не с ней? Или, может, теперь – не будешь? Неужели всего один день три года назад, когда мы были еще подростками, значил для тебя так много?

Почему нет? Ведь для меня – значил!

Я хочу в это поверить.

Дима все так же держит меня за руку, мы разговариваем, перескакивая с одного на другого, и неважно, о чем. Гораздо важнее то, что без слов. Кто-то заходит на кухню, что-то достает из холодильника, снова уходит. Все это как за стеклянной стеной.

- Юль, может, пойдем?

- Да, давай.

Возвращаюсь в комнату, нахожу сумку. Никто не обращает внимания, все слушают. Бледно проскальзывает мысль: как хорошо, что родители на даче, меня не ждут. Спускаемся по лестнице, и гулкое эхо возвращает каждый шаг – как будто идут не двое, а целый отряд.

Набережная Фонтанки, черная вода, подернутая красным и золотым. Мы идем в сторону Невского, держась за руки, и теперь уже больше молчим.

- Мосты развели, - говорит Дима.

Мосты? Ах, да. Я живу за Невой. Он, кажется, тоже. Ну и что? Я вообще не представляю, как расстаться. Хочется, чтобы эта ночь с ее магией не кончалась. И неважно, что будет дальше. Сейчас – неважно.

От Казанского – к Дворцовой площади. Рука на моей талии, моя – на его. Шаги - в такт. Я еще ни с кем так не ходила. Да ладно, я толком и не встречалась ни с кем. Одноклассник Максим, с которым иногда бегали вместе на концерты в «Орландину», не в счет. Три похода в кино с однокурсником Лешкой Климовым - тоже.

Два ангела смотрят на нас сверху: тот, что над Дворцовой, и с другого берега Невы, со шпиля Петропавловки. И мне кажется, какая-то часть меня сейчас рядом с ними, потому что я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой.

Мы идем до Медного всадника и целуемся в сквере, а потом возвращаемся к Дворцовому мосту, который как раз опускает пролеты – словно нам под ноги. Три часа ночи, еще не отгорел закат, а уже вот-вот рассветет. Стрелка, Биржевой мост, Петропавловка, Петроградская набережная…

- Устала? – спрашивает Дима, когда мы подходим к Кантемировскому мосту.

- Нет.

Утром, конечно, будут гудеть ноги, но я готова пройти еще столько же, лишь бы он держал меня за руку и смотрел – вот так, как сейчас.

- Скоро придем.

На секунду становится страшно. И тут же – да, пусть все будет сегодня. Разве я не хотела этого? Разве не представляла, как все могло бы случиться, именно с ним?

Одна улица, другая. Сталинская пятиэтажка на перекрестке. Дима останавливается у двери парадной. Взгляд – как знак вопроса. С трудом проглотив слюну, киваю в ответ.

Поднимаемся на третий этаж. Дима роняет ключи, поднимает, не с первого раза вставляет в замок. Темная прихожая, коленом уходящая за угол, смутно белеющие закрытые двери.

- Юлечка…

Его губы скользят по шее к вырезу блузки. Я словно стою на краю обрыва. Отталкиваюсь – и лечу навстречу…

Когда через две недели он придет и скажет, что мы не сможем быть вместе, я просто молча открою дверь и подожду, когда его шаги стихнут внизу. Не стану рыдать или резать вены, мстить или вышибать клин клином. Переживу и буду жить дальше. Но что-то во мне замерзнет. Может быть, навсегда…

август 2021 года, Санкт-Петербург

- Юль Пална, к Василь Сергеичу!

Хорошенькая мордашка с пикантно вздернутым носиком просунулась в дверь одновременно с коротким одиночным стуком.

Алена могла бы позвонить по телефону, но пока еще пребывала в том волшебном возрасте, когда хочется летать и сверкать повсюду длинными ногами из-под офисной юбочки. В ее устах «Юль Пална» звучало как женский вариант Мафусаила. Хотя мне в двадцать тридцатипятилетние тоже казались почти дряхлыми бабками, у которых все давно позади и пора занимать предварительную очередь в крематорий.

Спросить, зачем настолько срочно понадобилась шефу, я не успела: девочка-видение испарилась так же внезапно, как и появилась. Но поскольку никаких серьезных косяков я за собой не знала, вариантов было всего два. Либо вип-клиент, которого Сергеич мог передать в мои заботливые ручки только лично, либо…

О «либо» суеверно думать не хотелось. То есть не хотелось думать заранее, потому что шансов украсить своей фамилией вывеску и прочие важные места у меня было тридцать три и три в периоде из ста. На имя в нашей юрфирме «Вахромеев, имярек и партнеры» претендовали, кроме меня, трудовик Слава и банкротник Николай. Полгода назад старший партнер Андрей Кондратьев погиб в автокатастрофе. Выждав положенный срок, Сергеич выкупил у вдовы его долю и сейчас раздумывал, кому из нас троих предложить этот кусок, жирный, как осетрина на гриле. Именное партнерство в фирме, стабильно занимающей места в первой десятке питерского рейтинга, - такая возможность выпадает раз в жизни и далеко не всем.

Деньги у меня были. Но отдать их – значит, отодвинуть наше с Глашкой вымечтанное переселение в собственный дом. Или придется продавать квартиру, которую я собиралась оставить ей в качестве приданого, и жить до переезда на съемной. Конечно, при таком карьерном прыжке я довольно быстро смогла бы эти деньги вернуть, но элемент риска все равно присутствовал.

В общем, решила не суетиться, а ждать, как лягут карты или встанут звезды. Но вот сейчас почему-то стало здорово не по себе. Словно что-то должно было произойти – настолько важное, что после этого возврата к прежней жизни уже не будет.

Выключив монитор, я поправила перед зеркалом прическу, одернула юбку, проверила, не скатались ли на веках тени и не смазалась ли помада.

А хороша ведь зараза Юлия Павловна, умница, красавица, специалист по разводам, известная в узких кругах как «Смерть мужьям», и при этом почти натуральная платиновая блондинка вполне модельных пропорций. Ничего не скажешь, хороша. А вопрос о счастье оставим за скобками, потому что это проходит совсем по другому регистру. Когда каждый божий день копаешься в чужой беде, это не может не наложить отпечаток. Как у патологоанатома. Или у работника ритуальных услуг. Хоть как абстрагируйся, все равно блокировка порой не срабатывает.

В кабинете у Вахромеева сидела дама – язык не повернулся назвать бы ее женщиной. Бедные люди к нам не ходили, да и себя я относила к upper middle class, но у посетительницы одно лишь обманчиво скромное платьице стоило как половина моего гардероба, вместе взятая. А если приплюсовать все, что на ней надето, обуто и накрашено, то режим «блин, нам так не жить» у большинства сограждан должен был автоматически включаться от одного брошенного на нее взгляда.

Я попыталась хотя бы приблизительно прикинуть ее возраст, но разлет осколков благодаря передовым достижениям косметологии вполне мог быть от двадцати пяти до сорока. Хотя некоторые детали намекали, что двадцать пять – вряд ли, скорее, тридцать пять. Повернувшись, она окинула меня откровенно оценивающим взглядом, и мне показалось, что где-то я ее уже видела. Может, в светской хронике или на какой-нибудь модной тусовке.

- Добрый день, - сказала я, не обращаясь ни к кому конкретно, и присела на второй стул у стола.

- Лариса Петровна, это наш ведущий юрист по разводам, Юлия Павловна Климова, я вам о ней говорил, - голос Сергеича звучал так сладко, что язык наверняка засахарился крупными кристаллами.

- Здравствуйте, - Лариса Петровна попыталась поджать свои силиконовые губы, но не получилось. Впрочем, я и так поняла, что ее гложут сомнения на мой счет. Меня частенько не воспринимали всерьез – а зря.

- Юлия Павловна, - сахара сразу поубавилось. – Лариса Петровна собирается развестись с мужем. Предполагаются серьезные имущественные споры. Все по вашему профилю.

Ну да, верно. Ко мне обращались в двух случаях: если бывший (или бывшая – но это реже) не хотел отдавать положенное или если требовалось ободрать его по самые помидоры. И если имелся хоть малейший, микроскопический шанс, я это делала. Причем абсолютно легально, потому что искусством поворачивать пресловутое дышло закона в нужную сторону владела виртуозно. Хотя сама при разводе не получила ничего: все наше с Лешкой имущество было добрачным, а единственным совместно нажитым активом оказалась девица Аглая Алексеевна, оставшаяся со мной. Ну хоть алименты получали исправно, и на том спасибо. Глашке на краски, мороженое и прочие карманные расходы хватало.

- И кто у нас муж? – не удержавшись, я процитировала бессмертный фильм «Обыкновенное чудо», просто кладезь цитат на все случаи жизни.

- Дмитрий Морозов, - ответил Сергеич с таким видом, словно означенный субъект был пусть не первым, но как минимум вторым лицом в государстве.

Я еще пыталась притворяться, что не бывает таких совпадений, что в Питере не один-единственный состоятельный Дмитрий Морозов, но память уже словно фонариком высветила в закромах лицо крысы Ларисы – таким, каким оно было семнадцать лет назад.

Перестань, Юля. Это она. Ее муж – твой Димка. Тот, кого ты когда-то считала своим целых две недели.

- Юлия Павловна, с вами все в порядке?

Обеспокоенный голос Сергеича выхватил меня из плотной белесой мути. Еще немного – и грохнулась бы в обморок, как затянутая в корсет институтка.

Лариса смотрела на меня с недоумением, сдвинув идеально прокрашенные и откорректированные брови.

Неужели тоже узнала? Да нет, не может быть. Даже если кто-то рассказал ей, с кем Димка ушел с того концерта, и показал, я слишком сильно изменилась за эти годы. Гораздо сильнее, чем она. И фамилия мне осталась трофеем от Климова. Скорее, пытается сообразить, что за малахольную ей подсовывает контора, берущая за свои услуги ну очень ощутимую сумму.

- Все в порядке, - через силу улыбнулась я. - Давление скачет. Вечером грозу обещали. Лариса Петровна, думаю, Василий Сергеевич вам по организационным моментам все объяснил. Я правильно понимаю, что миром решить вопрос не получится? – она кивнула, и я продолжила: - В противном случае вы бы к нам не обратились. Если примете решение и подпишете договор, нам нужна будет вся возможная и невозможная информация по имуществу, счетам и бизнесу. По вашим общим активам, по его личным и по вашим личным.

- А по моим-то зачем? – возмутилась Лариса.

Ты правда думаешь, коза, что наследник и главный помоганец своего папаши из форбса будет сидеть сложа лапы, пока ты снимаешь с него последние трусы? Он, может, и не закатает в бочку с цементом – если, конечно, жизнь его не слишком изменила, - но наверняка в качестве ответной любезности постарается оставить с голой жопой тебя.

- Вы случайно не знаете его юриста? – ее глупый вопрос я намеренно проигнорировала.

- Я ведь еще не подавала на развод, - она попыталась наморщить лоб, но ботокс не позволил. – Вряд ли это будут юристы из офиса.

- Причина развода?

Сергеич ботокс не колол, поэтому лоб наморщил успешнее. Обычно я так с потенциальными клиентами не разговаривала. Тем более с клиентами такой платежеспособности. Мне доводилось благополучно разводить достаточно богатые и известные пары, и не только по питерским меркам, но все равно это был немного не тот масштаб.

- Обычные психологические проблемы. Мы уже семнадцать лет женаты.

Ну да, ну да. Хомячки столько не живут. А то ж я не знаю, сколько вы женаты и по какой причине… то есть по каким причинам поженились. Психологические проблемы у них!

- Лариса Петровна, нам такие обтекаемые формулировки не нужны, потому что от них только вред. Люди вашего статуса не разводятся из-за психологических проблем. Представьте, что вы пришли к венерологу и принесли ему неприличную болячку. Наверняка он спросит, каким именно способом вы ее подхватили, чтобы взять мазки из всех задействованных технологических отверстий.

Сергеич закашлялся, Лариса густо покраснела и судорожно сжала ручку сумки.

- Если в наличии другая женщина или другой мужчина, нам надо знать, - продолжила я. – Иначе это может повлиять на результат. Самым неприятным образом.

Я намеренно говорила «мы», «нам», а не «я» и «мне», потому что не собиралась брать это дело. Разводами у нас занимался, кроме меня, Кирилл Корнеев. Он, правда, работал в основном с мужчинами, но от такого куска точно не отказался бы.

- Да, - она опустила глаза. – После развода я собираюсь снова выйти замуж.

Ах ты ж сука в ботах!

Спокойно, Юля, спокойно. Не надо представлять ее шею под своими пальцами. Теперь тебя это уже не касается. Поезд давно ушел. Сами когда-то поженились, пусть сами и расхлебывают.

А вот про поезд точно не стоило. Потому что…

- У вашего мужа есть… женщина?

- Не знаю, - Лариса выпятила губу. – Но могу нанять частного детектива.

Врешь ты все, паскуда. Все ты знаешь. Была бы у Димки любовница, это и назвала бы причиной в первую очередь.

- Да, не повредит. Дети?

- Дочери шестнадцать. Учится в Швейцарии.

- Споров по месту проживанию ребенка не ожидается? Она продолжит учебу при любом исходе?

- Нет. То есть да, продолжит.

- А по алиментам?

- В смысле? – ей все-таки удалось слегка прихмурить лобешник. Неужели включила извилины?

- Ну, разумеется, не в том смысле, что он откажется их платить. Вы не допускаете такого развития событий, при котором муж возложит вину за развод на вас из-за измены и подаст встречный иск об опеке над дочерью? При вынесении решения в его пользу алименты придется платить вам.

- А я намерена заплатить именно за то, чтобы ничего подобного не случилось, - Ларисе удалось взять себя в руки и даже огрызнуться.

- Разумеется, - кивнула я. – Но нам нужно предусмотреть все варианты. Поэтому неудобных вопросов будет еще много. Суд – крайне неприятная процедура.

- Да я уже поняла. Василий Сергеевич, Юлия Павловна, большое спасибо, что уделили время. Как только приму решение, позвоню.

Лариса встала, кивнула царственно и вышла. Я поняла, что все это время дышала каким-то крошечным уголком легких, и наконец-то смогла вдохнуть полной грудью. Словно вынырнула с глубины.

Предчувствие меня, как говорится, не обмануло. Я давным-давно замазала трещину на сердце глиной и обожгла его в печи. Жила так, как будто ничего не было. Ни тех суток в поезде с бесконечным разговором, букетом сирени и первым поцелуем. Ни написанного разлапистым почерком письма на четырех страницах. Ни магии белой ночи. Ни двух недель сумасшедшего счастья – самых ярких и солнечных недель моей жизни. И вот теперь эта трещина могла разойтись снова. Опять шпаклевать, обжигать, пытаться забыть…

Ничего, я справлюсь. Тогда было сложнее. А теперь это всего лишь приступ фантомной боли. За семнадцать лет уже весь организм успел обновиться. Мы совсем другие люди, во всех смыслах.

- Ну и что это было? – мрачно спросил Сергеич, когда стук каблуков за дверью стих. – Юля, ты что вообще творишь, а?

Я пришла в еще молодую, но быстро набирающую обороты юрфирму «Кондратьев, Вахромеев и партнеры» пятнадцать лет назад, такой же зеленой студенткой-стажеркой, как Алена. Не без блата – пристроил будущий свекор, Лешкин отец, давний знакомый Андрея Кондратьева. Училась я на дневном, поэтому подрабатывала урывками, по возможности, выполняя за грошовую зарплату обязанности всеобщей помогайки. «Девочка, сделай кофейку, распечатай бланки, разбери договоры» - и так без конца. Но это был реальный карьерный шанс, поэтому держалась за место когтями и зубами. Работала даже в декрете, почти до самого роддома и потом, оставляя Глашку на маму с трехмесячного возраста.

Тогда меня взял под крылышко второй ведущий партнер – Василий Вахромеев, которому было под полтинник. Несмотря на то, что он годился мне в отцы, я им даже слегка увлеклась. Он относился к тому типу мужчин, которые с возрастом не теряют привлекательности, наоборот, добирают харизмы. Впрочем, все это так и осталось на уровне легкой тайной симпатии. На тот момент у Сергеича родился третий внук, да и в целом в кобеляже его никто не замечал. К тому же с Лешкой мы тогда уже были, считай, помолвлены: приняв предложение, я носила его кольцо, хотя поженились только через два года, после выпуска.

Именно по наводке Сергеича я выбрала специализацией семейное право, на котором сам он съел не одну собаку и натаскивал меня без жалости. Он же помогал мне с дипломом, а потом и с диссертацией на соискательстве. Все знали, что я его фаворитка, но, как ни странно, в любовной связи не подозревали. Во всяком случае, до меня таких сплетен не долетало. И сейчас большинство сотрудников фирмы не сомневались, кто станет новым именным партнером.

А вот я вдруг засомневалась. Потому что кое-кому, похоже, хотелось порвать меня на тряпки.

- Извини, Сергеич, - я откинулась на спинку стула и закрыла глаза, - но… пусть Кирилл это возьмет. Ну или ты сам. Знаю, не барское дело, но…

- Ты что, Юля, охренела? – он даже осип от возмущения. – Это как вообще понимать? Ты соображаешь, что делаешь?

- А так и понимать. Знаешь такое понятие – «конфликт интересов»?

- Приплыли… Хочешь сказать, что спишь с ее мужем? Извини, но у меня по поводу «конфликта интересов» других предположений нет. Не бизнес же у вас с ним общий.

- Спала, - поправила я, не открывая глаз. – Давно. Еще когда он не был ее мужем. Мы в Политехе вместе учились. Только он на промышленном менеджменте.

- И что? Он выбрал не тебя? Или ты не его?

- Все получилось пошло. Она залетела, он женился. Юля осталась сосать лапу.

- Женился? Как честный человек?

Мне действительно было нехорошо. Не соврала про давление – упало куда-то под плинтус. Под закрытыми веками плавали огненные колеса, в ушах звенело, к горлу подступала кислая дурнота. По спине под блузкой стекали струйки ледяного пота.

- Угу, - я неосторожно кивнула, и чернота завертелась каруселью. – Как честный. Только это не единственная причина. Ты знаешь, кто ее отец? Петр Пылаев, слышал о таком?

- Ого! – присвистнул Сергеич. – Кто ж о нем не слышал. Лесной король Северо-запада, так его журналюги окрестили лет двадцать назад.

- Да не только лесной. Он в девяностые греб под себя все, до чего мог дотянуться. Партийную хватку не пропьешь. Плюс как у Есенина – с бандюгами жарили спирт. А с отцом Морозова были друзьями и деловыми партнерами.

- И что? Договорной брак?

- Типа того. Слияние, холдинг, все дела. Родители решили, дети особо не возражали, потому что с младенчества были знакомы. Я в эту схему не вписалась.

- Понятно… Юль, ты бледная такая, - сквозь звон я услышала, как Сергеич встал из-за стола, подошел ко мне. Почувствовала, как погладил по голове. – Кофе не хочешь? У тебя ведь пониженное?

- Кофе – то, что доктор прописал. Покрепче. Большой двойной.

Зафырчала кофеварка, потянуло божественно-целебным ароматом.

- На, пей. Коньячку бы предложил, но ты ведь за рулем.

Аромат сконцентрировался у меня под носом, я открыла глаза и взяла из рук Сергеича чашку. Один глоток, другой – как будто слегка отпустило.

- Слушай, а куда Пылаев потом с радаров пропал, ты не в курсе? – он устроился со своей чашкой в кресле, где до этого сидела Лариса.

- В курсе. Его в трех заказных убийствах подозревали, в качестве заказчика. Ну и во всяких других неприятных вещах. Мой свекор в следственной группе был, от него и знаю. Дело рассыпалось, он быстренько из всех своих советов директоров вышел. Что-то переписал на жену и дочь, что-то Морозову продал и за границу свалил. Живет в Швейцарии. То ли вид на жительство, то ли гражданство, не знаю. Так что… там все очень непросто будет с этим разводом. Наверняка есть брачный контракт, к которому хрен прикопаешься. Да и в целом…

- Юлечка, не рассказывай мне сказки. Уж я-то знаю, ты можешь прикопаться ко всему. Тем более при таких вводных. Думаю, если порыть, там очень много всего интересного можно найти.

- Нет, Сергеич, шантаж не наш метод, я так не работаю. Да и вообще… Если Кириллу нужна будет помощь, подскажу, а меня уволь.

- Как, прямо вот так взять и уволить? – Сергеич фыркнул в чашку. – Ну нет, голубка, ты мне еще пригодишься. И вот что… Допила? Отпустило? Тогда давай по-взрослому поговорим. Морозова в нас заинтересована, значит, мы сделаем так, как она хочет. И сделаешь это ты, понятно?

- Василь Сергеич!

Я не поверила ушам. После того, что я рассказала, он хочет, чтобы я взяла это дело? Серьезно?

- Ты дым-то из ноздрей пригаси, Юля Павловна. Мы тут не в пионерлагере. Мальчик девочку любил или не любил – неважно. Это бизнес. Я тебе даю возможность расквитаться, а попутно сделать то, за что ты получаешь денюшки.

- Да с чего ты взял, что я хочу за что-то расквитаться? – мозг начал закипать, и из носа действительно должен был валить пар клубами, несмотря на августовскую жару. – Он мне ничего не обещал. Это вообще было… просто вспышка была. Ничего серьезного.

Да нет, это было совсем другое, кого угодно можно обманывать, а себя не стоит. Может, я и придумала прекрасного принца в Димкином обличье, но любила этот образ вполне искренне.

- Ну так тем более, Юля. Дела давно минувших лет. Ты просто выполняешь свою работу. Ну ладно, давай зайдем с другого конца. За последние два месяца у нас идет просадка. Ничего трагичного, лето, отпуска, но из десятки по итогам августа мы однозначно выпадем. А это уже не есть гуд. Нам сейчас нужны хотя бы пара-тройка жирных удачных дел, о которых будут говорить и которые подтащат нам новую  выгодную клиентуру. Два резонансных у нас уже есть. Певичка с продюсером делят авторские права, жена и дети артиста – наследство, это уже во всей желтой прессе. Развод олигарха или сына олигарха – тоже вкусно.

- Но почему не Кирилл? Он вполне грамотный и успешный.

- Юлечка, ключевое слово – «вполне». Сечешь разницу? Ты все сделаешь как надо. Кирилл – возможно. Но «возможно» нам сейчас не прокатит. Хорошо, пойду с джокера. Я склонялся к тому, чтобы сделать именным партнером Николая. Можешь считать меня сексистом, но мужская фамилия лучше смотрится на вывеске. Солиднее. Если ты выиграешь это дело, я охотно передумаю.

Нет, я вовсе не рассчитывала, что контора наша непременно будет называться «Вахромеев, Климова и партнеры», но слышать это было обидно. Про солидность якобы мужской фамилии Федоренко.

- Запрещенный прием, - пробормотала я, кусая губы.

- С хрена ли запрещенный? – хмыкнул Сергеич. – На войне все средства хороши. Ты же хочешь стать компаньоном? А зачем мне нелояльный компаньон, который отказывается от архиважного дела только потому, что тыщу лет назад мимоходом трахнул ответчика? Ты же сама сказала, что не хочешь мстить. Значит, просто делай то, что должна. В рамках закона.

- Может, она к нам еще и не придет, - я из последних сил пыталась цепляться за соломинку.

- Возможно, - Сергеич не стал спорить. – После того как ты на нее тут нафыркала. Но я бы на твоем месте особо на это не рассчитывал. Такие привыкают, что у них должно быть все самое лучшее. А лучшие в этой области – мы. Точнее, ты. Так что у тебя есть время подумать, но недолго. Готов спорить на пирожок с вишней, прискачет уже на следующей неделе.

Что там было про ишака, который, возможно, сдохнет за три года? Моя отсрочка выглядела гораздо скромнее – в лучшем случае всего в несколько дней. Ну что ж, спасибо и на том.

Допив кофе, я пошла к себе. Надо было поработать с брачным договором по другому делу, но в голове воцарилась космическая пустота.

Формально Сергеич был неправ, потому что этика такие вещи глубоко порицает. Не должно быть у юриста личных отношений ни с клиентом, ни с противной стороной. Но, если подумать, я ведь не прокурор, не судья. Даже не адвокат по уголовке. Просто консультант по гражданскому делу. Моя задача подготовить документы и подать их так, чтобы судья проникся и удовлетворил иск. А еще лучше – решить все в досудебном порядке, путем переговоров с обеими сторонами и с юристом противника.

Ну да, ну да… И как я, интересно, буду делать вид, что мы с Димкой незнакомы?

Молодец Сергеич, поставил раком, ничего не скажешь.

Нет, где-то я его понимала, конечно, но от этого было не легче. Вот уж точно, подлая ирония судьбы. Сначала Димке пришлось делать выбор под давлением, теперь мне. Хотя, конечно, глупо сравнивать.

Столько лет прошло, а я помнила так, словно все произошло вчера.

Тем утром нас разбудил звонок. Дима, бурча что-то себе под нос, дотянулся до телефона, сбросил, но не прошло и минуты, как прилетело сообщение. Прочитав его, он сел на край кровати, запустив пальцы в волосы. Щурясь от яркого солнечного света, я протянула руку, провела по спине.

- Юль… - я не видела его лица, но и в голосе, и в самой позе было что-то такое, от чего в животе стало холодно. – Мне надо кое с кем встретиться. Давай я тебя домой отвезу. Потом приеду.

Мы быстро собрались, сели завтракать. Дима молчал, о чем-то угрюмо размышляя.

- Что-то случилось? – спросила я.

- Что? – и дернул подбородком, когда повторила вопрос. – Нет. Не знаю.

Всю дорогу он смотрел только перед собой, сжимая руль так, что под кожей набухли вены. Я нервно теребила ремень и думала о том, с кем у него встреча. Родители? Кто-то из института? Или, может, его Лариса? Дима сказал, что с ней у него все кончено, но мало ли?

Притормозив у моего дома, он рассеянно поцеловал меня, едва дождался, пока выйду, и стартанул так, что завизжали шины. В квартире никого не было: родители проводили свой длинный учительский отпуск на даче. Я не появлялась у них уже больше двух недель, ограничиваясь скороговоркой по телефону: все в порядке. В их фокусе на тот момент была моя сестра по отцу Таня с трехмесячной дочкой, и меня это вполне устраивало.

С той самой ночи мы не расставались больше чем на пару часов. Это было как волшебный сон, из которого грубо выдернул утренний звонок. Весь день я пыталась чем-то заняться, хотя бы навести порядок, но все валилось из рук. Давно наступил вечер, я несколько раз набирала номер, и каждый раз механический голос докладывал, что абонент недоступен.

Дима пришел в первом часу ночи, и я не сразу поняла, что он пьян. Его руки легли мне на плечи, крепкий запах перегара заставил отвернуться.

- Дим…

- Юля, прости меня! Пожалуйста!

Я уже поняла: произошло что-то непоправимое, но все еще не могла поверить.

- Я очень хочу быть с тобой, но… Лариса беременна. Я… я женюсь на ней.

Мне снова показалось, что я сплю. Только теперь это был кошмар, из тех, когда очень хочешь проснуться и никак не можешь.

Я стояла на пороге и слушала его шаги по лестнице. И только когда внизу хлопнула дверь парадной, наконец позволила себе заплакать.

К пяти часам я поняла, что ничего полезного сегодня уже не сделаю. К счастью, никаких встреч назначено не было, а ненормированность рабочего дня позволяла не отсиживать от звонка до звонка.

- Алена, - я остановилась у стойки администратора, - если кто-то станет искать, сегодня меня не будет. Пусть звонят. Или ждут до завтра.

- Хорошо, Юль Пална. А если Василь Сергеич, что сказать?

- То же самое.

Жара так и не спала. Обещанная гроза где-то застряла. В хорошую погоду я ходила на работу пешком – всего-то полчаса до Кавалергардской, которую по детской памяти до сих пор звала Красной Конницей. Улицу переименовали обратно, когда мне было пять лет, но бабушка так и называла ее до самой смерти. В ее квартиру мы с Аглаей переехали после развода два года назад.

В такую жару добровольно я пешком, конечно, не пошла бы, но машину пришлось отогнать в сервис, маршрутка – тоже не вариант. Утром доехала на такси, а сейчас все же решила потихоньку пройтись. В таком раздрайном настроении мне нужны были люди. Не общаться с ними, оборони господь, а просто чтобы были на визуальном расстоянии. Улицы, кафе – в самый раз. Лишь бы не одна. Дома – тишина. Глашка с папашей уехала в Сочи, престарелая кошь Мисюсь еще в июне отбыла к родителям на дачу.

От Кузнечного до Невского я брела нога за ногу минут пятнадцать. Не доходя до перекрестка, свернула в любимый «Du Nord». Несмотря на близость к Московскому вокзалу, в этом кафе обычно было немноголюдно: адские цены гнали приезжих в более демократичный «Щелкунчик» или столовку-копейку с другой стороны площади. Взяла кофе покрепче и эклер со смородиновым кремом, забилась в самый дальний угол.

Как ни пыталась я гнать от себя воспоминания, ничего не получалось. Словно сорвали заплатку, и хлынуло потоком.

июль 2004 года

Следующие две недели я безвылазно просидела дома. Только один раз выбралась в ближайший магазин за продуктами, но большую часть потом пришлось выкинуть. Есть не хотелось. Одежда болталась, как на вешалке. Звонила родителям, докладывала, что у меня все в порядке, нашла подработку, поэтому в ближайшее время не приеду, передавала приветы Тане. Это бодрое вранье отнимало остатки сил. Целыми днями лежала на кровати и смотрела в потолок. Один раз капитально напилась, но легче не стало. Сначала полночи обнимала унитаз, потом умирала от похмелья.

Я впала в какое-то лягушиное оцепенение. Даже трехдневная задержка не слишком добавила отчаяния, потому что было уже все равно. Сгорел сарай – гори и хата. И когда тревога оказалась ложной, радости особой это тоже не принесло. Уже потом, когда способность относительно здраво мыслить включилась обратно, я поняла, что именно так меня размазало.

Димка сказал, что хотел бы остаться со мной, но через месяц, как я потом узнала, действительно женился на Ларисе.

Почему???

Только из чувства долга?

Этого я не могла понять. Хорошо, пусть аборт по тем или иным причинам неприемлем. Но неужели нельзя официально признать отцовство, видеться с ребенком, участвовать в его воспитании? Зачем жениться на женщине, которую не любишь?

Или… я все придумала?

Нет, не может быть. Я вспоминала все, до последней мелочи. Все две недели, которые мы провели вместе. И то, каким он пришел той ночью.

Он не притворялся. Я бы поняла. Я не была для него случайным развлечением.

Тогда что, твою мать?!

В начале августа пришла Вера. Мы познакомились, когда подавали документы в приемную комиссию, попали в одну группу и подружились. Но тогда не хотелось видеть и ее. Она звонила – я врала, что на даче. А вот звонок в дверь и одновременно по телефону застал врасплох.

- Никольская, открывай давай, я знаю, ты дома. Видела тебя на лоджии.

Я открыла, Верка вошла в прихожую и присвистнула, рассмотрев меня.

- Мать, что это с тобой?

Видимо, я дошла до какой-то критической черты, потому что уткнулась в ее пышную грудь, разрыдалась и обо всем рассказала. Прямо там же, в прихожей.

- Морозов? С промышленного? Ой, бля… - простонала она, схватившись за голову. – И как тебя угораздило-то?

- А что? – удивилась я такой реакции.

Верка за руку притащила меня на кухню, усадила за стол.

- Ты хоть жрешь что-нибудь? От тебя половина осталась.

- Не хочу, Вер.

- Давай без глупостей.

Через десять минут передо мной стояла тарелка с омлетом и кружка кофе. Несмотря на солидные габариты, летала она, как фея.

- Вот, ешь. Короче, Юль… Я не знаю, ты на луне живешь, что ли, зубрилка? Он из мажорской тусы самый первый мажор. Папаша его был каким-то комсомольским боссом и под эту марку нахапал в прихватизацию столько, что удивительно, как не лопнул. И девка эта его такая же. Странно, что их родаки за границу не отправили.

Я действительно ничего не знала. Откуда? Дима учился на другом факультете, пересекались мы редко. На всякие вечеринки и тусовки я не ходила. Ну да, одет он был стильно и недешево, ездил на Ауди, и квартира на Большом Сампсониевском у него была своя – сказал, что осталась от какой-то родственницы. Но мне и в голову не могло прийти, что все настолько… серьезно. Я-то умудрилась пролезть на бюджет, а на платном учились довольно упакованные ребята, на фоне которых он ничем не выделялся. И, разумеется, ни о чем таком не упоминал.

- В общем, Юль, - Верка погладила меня по плечу. – Не в обиду, но считай, что ты легко отделалась. Там наверняка все давно было сговорено. Деньги к деньгам. Бизнес – и ничего личного. Хотя я видела разок, как они лизались, довольно бурно.

Меня замутило, и я отодвинула тарелку с недоеденным омлетом.

- Слушай, ты сама-то часом не того? Не залетела?

- Нет.

- Ну и то песня. Я тебе очень сочувствую, но… знаешь, наверно, так лучше. Все эти сказки про Золушек придумывают сами Золушки. Чтобы было о чем помечать перед сном.
***

Тогда Веркины слова расставили все на свои места, и боль из кинжальной превратилась в тупую, ноющую неотвязно.

Мальчик едва не сорвался с поводка, но ему дали понять, что гулять надо в своем палисаднике. Была ли эта беременность случайной или намеренной, уже не имело никакого значения. Главное – результат. Блудный сын вернулся в лоно семьи и вполне по-порядочному женился на матери своего будущего ребенка. Марш Мендельсона, и все счастливы.

Деньги к деньгам, сказала Верка. Для меня все это было параллельной вселенной. Нет, я, разумеется, знала, что такие браки ради слияния состояний не редкость, но казалось, это происходит с какими-то другими людьми, скроенными совсем по другому лекалу. С кем я никогда не пересекусь вживую, потому что – да, они из другой вселенной.

Оказалось, что нет. Вселенная вполне так одна.

Мои родители относились к тем, о которых говорят: ну что поделаешь, кому-то надо и этим заниматься. Социально значимые профессии вроде учителей и врачей, никогда не относились к высокооплачиваемым. Я помнила девяностые, мама покупала нам с Танькой один йогурт на двоих, а шоколадка считалась праздничным лакомством. Нам еще, можно сказать, повезло, что мама преподавала востребованные под репетиторство английский и французский языки, а папа, учитель истории и обществознания, дослужился до завуча.

Когда-то мама дружила с папиной первой женой. Они все вместе работали в одной школе. Таньке пошел второй год, когда ее мама умерла от рака. Никакой родни у папы в Питере не было, мама помогала, как могла, и в итоге они поженились. Еще через год родилась я. Жили мы скромно, но родителям как-то удалось воспитать нас независтливыми и при этом целеустремленными. Сестра в итоге стала врачом-кардиологом, защитила докторскую и преподавала в Первом меде. Я остановилась на кандидатской, потому что больше устраивала себя в качестве практика. И вот сейчас мне реально светила очень высокая для практика карьерная ступень. Если только я не погублю эту возможность собственными ручками.

Все осложнялось еще и тем, что в частных юрфирмах существовало пришедшее с запада негласное правило «вверх или за дверь». Соревновательность, жесткая конкуренция, личный рост. Если открывалось именное партнерство и на него претендовало более одного человека, те, кому не повезло, обычно уходили, но не в другие фирмы. Открывали собственную компанию или частную практику, шли в корпоративные юристы, в адвокатуру или госструктуры. Разумеется, Сергеич не выставил бы меня под зад коленом, если бы выбрал Славу или Колю, уж больно ценным кадром я была. Но если я откажусь сама,  это уже выйдет несколько иной расклад. Нелояльность – очень опасное слово, и он дал это понять предельно ясно.

И вот тут стоило присесть на попу, пригасить эмоции и пораскинуть мозгами.

Расплатившись, я вышла, нырнув обратно в духоту. Обогнула площадь и свернула на Суворовский. Вот теперь можно было брести потихоньку, раскладывая ситуацию по полочкам.

Наилучшим раскладом для меня стало бы, если бы Лариса пошла в другую фирму или вообще к адвокатам. На нет и суда нет, в самом буквальном смысле. Но я понимала, что Сергеич прав. Мы были в топе, а я считалась в своей области одной из лучших. И если мадам Морозова целенаправленно выбрала нас, то вряд ли ее сбила с курса моя нелюбезность. Значит, надо исходить из того, что она вернется. И тогда у Юль Палны будут только два варианта: копать или не копать. И оба эти варианта виделись крайне неприятными.

Допустим, я отказалась.

Я Сергеичу не подружка, а подчиненная, которой он открытым текстом предложил стал совладелицей фирмы. Мой отказ заниматься Морозовой будет равносилен отклонению его предложения. После этого мне останется только попрощаться. И этим я свою деловую репутацию не сохраню, напротив. Климова ушла в никуда, отказавшись работать по разводу олигарха, - этого не скрыть. И понесется…

Почему отказалась? Мало предложили? Нет, у фирмы стандартный договор. Испугалась, что не справится? Стыд-позор! Или ей чем-то пригрозили? Глупости, дыры в брачном контракте – это объективная реальность, юрист просто готовит документы, а решение принимает судья. Или, может, она любовница Морозова и развод из-за нее? Ай-яй-яй, ну и дела!

И что дальше? Идти куда-то снова рядовым партнером? Еще и не везде возьмут после такого. Открывать с нуля и раскручивать свою фирму? Откуда у меня столько денег? Это не долю Сергеичу выплатить, в разы больше. Частная практика и адвокатура – тоже не вариант, не по моей натуре. А для госслужбы и юротделов не та специализация.

Хорошо, допустим, я согласилась. Даже отложим в сторону мое личное нежелание иметь к этому какое-то отношение, хотя я не хочу всеми лапами. Потому что это полный сюр: помогать женщине, которая фактически отобрала у меня мужчину, выступая с ней единым фронтом против этого самого мужчины.

Интереснее другое. Чем это грозит мне, если мои личные отношения с ответчиком, пусть даже давнишние, всплывут? Кому вообще о них известно? От меня четверым: Вере, Тане, Лешке и Сергеичу. А скольким от самого Димки?

Этика, этика… Грубо неэтичным было бы взяться за дело и заведомо слить его. Умышленно не найти дыры и нестыковки в брачном договоре, которых там наверняка выше крыши – иначе не возникло бы спорной ситуации. Глупо спорить, когда каждая копейка заранее четко поделена, для этого и нужен контракт. Но такого я бы точно делать не стала. Если же я аргументированно составлю имущественный иск – в чем нарушение этики? Месть? Глупо. Потому что любой грамотный юрист сделает то же самое. Ну, может, не любой, но не суть. Пусть не любой, пусть другой.

И все же, все же… Если это прозвучит, приятного будет мало.

И в итоге я пришла к тому, с чего начала. Что на данный момент ситуация безвыходная.

Оставалось только ждать, не изменится ли что-нибудь без моего участия.

Пятница пролетела в рутинных хлопотах. После обеда пришлось ехать на суд, где несогласный с решением ответчик заявил, что подаст апелляцию.

- Да пусть подает, - успокоила я огорченную клиентку. – Все равно ничего не выйдет. Только время потянет. Так через месяц были бы свободны, а если в последний день подаст, придется еще ждать. Но обычно это недолго и укладывается в одно заседание. Отклонили или удовлетворили. Все будет хорошо.

Прямо из суда я поехала на такси за машиной в сервис, а оттуда на дачу в Лебяжье, где ждал приятный сюрприз: Танюха со всем своим семейством – мужем и двумя дочками. Вместе мы собирались нечасто, вот и сейчас не хватало Аглаи. Сестру я не видела уже больше месяца. Она заманивала меня в новый китайский ресторан, открывшийся в их доме, но, как назло, наши рабочие графики упорно не совпадали.

После ужина Наташка с Катей утащили Виктора на залив, родители ушли в дом смотреть сериал, а мы с Таней прихватили из погреба бутылку вина и устроились в беседке. Словно небо надоумило их приехать именно в эти выходные, чтобы я смогла выговориться. С тех пор как Верка вышла замуж и уехала к мужу в Москву, Таня была единственной, кому я могла поплакаться в жилетку.

Трудно поверить, что раньше мы не очень-то и дружили. Четыре года в детстве – большая разница. Она присматривала за мной, помогала с уроками, делилась конфетами и давала поносить вещи. Но все равно у нее были свои интересы и свои подруги. Я была еще школьницей, Таня – уже студенткой. Когда я поступила в институт, она вышла замуж, на пятом курсе родила Наташку, еще через два года Катю. Между нами всегда чувствовалась какая-то дистанция.

Я уже была замужем за Лешкой, когда папу на пешеходном переходе сбил пьяный водитель. Целый день мы с Таней провели в больнице, сходя с ума от страха, пытаясь хоть как-то успокоить маму. Когда к нам вышел хирург и сказал, что операция прошла успешно, жизни ничего не угрожает, мы отвезли маму домой, а сами зашли в какое-то кафе и просидели там четыре часа, до закрытия. Общий страх за родного человека внезапно сблизил нас, и оказалось, что мы во многом похожи. Постепенно мы стали не только сестрами, но и самыми близкими подругами.

- Даже не знаю, что и сказать, Юль, - Таня поболтала вино по бокалу, критически осмотрела получившиеся «ножки». – И так плохо, и эдак. Может, все-таки мадам поймет, что лучше найти юриста, который будет целовать ее в попу, и тебе не придется решать эту дилемму? Кстати, объясни мне наконец, в чем разница между адвокатом и просто юристом? Вот ты все-таки кто официально? Я понимаю, что юрист, но адвокат или нет?

- Нет. Просто юрист. Чтобы стать адвокатом, нужно пройти дополнительную подготовку и сдать квалификационный экзамен. Но я этого делать не собираюсь, у нас немного другая специфика. Как бы тебе объяснить? – я убила севшего на колена комара и брезгливо стряхнула с пальцев останки. – Адвокат хоть и входит в коллегию или другое объединение, все равно выступает сам за себя и отвечает тоже сам за себя. Его клиент – это только его клиент. А наш клиент заключает договор не со мной, а с фирмой. Тут есть свои плюсы и минусы, конечно, но лично для меня плюсов больше.

- То есть, получается, адвокат круче, чем просто юрист?

- Не совсем так. По уголовке в суде выступают только адвокаты – это да. А в целом любой адвокат может оказаться вполне так тупицей. К тому же коллегия адвокатов – это некоммерческое образование, а юрфирма – частная компания, причем партнер при удачном стечении обстоятельств со временем может стать совладельцем, если годится по своим профессиональным качествам и может внести свою долю.

- Как все сложно-то, - вздохнула Таня.

- Ой, кто бы говорил, - возразила я. – У вас вообще полный трындец. Я до сих пор не могу вдуплиться в разницу между интернатурой и ординатурой.

- Давно уже нет интернатуры. Ликвидировали. В приличную ординатуру поступить – даже с красным дипломом не гарантия. Или бабла нужно немерено. Натаха вон подумала-подумала и пошла по бабулиным стопам в лингвисты. А Катюха все еще кукол лечит от всего на свете. И мечтает изобрести лекарство от рака. И все-таки я не понимаю, Юль, почему твой босс так резко пытается тебя нагнуть? И в чем нужда прогибаться? С твоей-то квалификацией?

- Ой, Танька, - смех получился не слишком веселым. – Вот представь, ты доцент, и тебя пытается прогнуть… кто там у вас? Завкафедрой? Ты бахнешь дверью и пойдешь в поликлинику? Сомневаюсь. Вот и у нас так. Юристов наплодили – как собак нерезаных. Конкуренция адова. Ты не представляешь, как надо жопу рвать, чтобы в топ рейтинга попасть. А от этого зависит доход. Так что я Сергеича очень даже понимаю, по-своему он прав. Да и в целом, Тань… В карьере, любой карьере, есть момент, после которого дверью уже не бахают. Это такая причина должна быть, что… Уж точно не случайный перетрах почти двадцать лет назад.

- Ну… насколько я помню, для тебя это был не случайный перетрах, - хмыкнула Танька. – Иначе сейчас так не срубило бы.

- Срубило меня совсем другое. Согласись, сама по себе ситуация паскудная. А что касается чувств… Ты же не думаешь, будто я до сих пор по нему страдаю? Когда вот так грубо напоминают, разумеется, вспоминаешь все. Особенно обиду и разочарование. Как будто вчера произошло. Но это вовсе не «ой, он разводится, а мне против него в суде выступать, а ведь мы могли бы снова…»

- Ну… говорят, старая любовь не ржавеет.

- Нет, Тань. Все прошло. Любовь, говоришь? Да, я очень сильно была в него влюблена, но, если подумать, я его придумала. И любила придуманного прекрасного принца. Мне было пятнадцать. Дорога, случайная встреча, разговоры, цветы, первый поцелуй. Романтик! Письмо еще. До сих пор где-то лежит, рука не поднялась выбросить. Принц пропал, я о нем мечтала. Потом появился, но не узнал. И вообще был с другой. И вдруг раз – все мечты сбылись, он мой. Кто – он? Я же ничего толком о нем не знала. А он не принц, самый обыкновенный человек. Ну да, с баблом, но неважно, все равно не принц. Переболело, перегорело. Столько лет прошло, я совсем другая. Мне погано, потому что приходится в это лезть. Даже просто видеть его не хочу, а придется, похоже.

- Эй, полуночницы, - крикнул с веранды Витька. – Вы спать сегодня собираетесь?

- Витюх, иди ложись, - Танька высунулась из беседки. – В кои-то веки можно спокойно посидеть, потрындеть.

Она разлила по бокалам остатки вина, подняла свой.

- Ну, будем. За нас с вами и за хрен с ними. Скажи, Юль… Я тебя уже спрашивала, но ты тогда толком так ничего и не ответила. Почему вы все-таки с Лешкой развелись? Ведь все хорошо у вас было?

- Хорошо? – переспросила я, сделав большой глоток. – На поверхности – да. А вот внутри... Не ответила, потому что тогда не могла четко сформулировать. Я после Димки была как лягушка в анабиозе, а Леха терпеливо ждал, когда я хоть немного отмерзну и отойду. Ну и дождался. Мне с ним было тепло, уютно. Спокойно. Ты же знаешь, он легкий человек, веселый. По-своему я его любила, конечно, но…

- Страсти не было, - понимающе кивнула Таня.

- Да. Одно дело, когда она пригасает со временем, но ее все равно помнишь. Вместо нее должно прийти что-то другое, не хуже. Привязанность, дружба, общие интересы и цели. Уютный супружеский секс. И совсем другое – когда ее изначально не было. А еще хуже – когда тебе есть с чем сравнивать. И думаешь каждый раз: как, и это все?!

- Тогда, Юль, вы еще долго продержались. Как бы ни было вместе легко и приятно, на тухлом сексе далеко не уедешь. Это природа.

- Я себя убеждала, что у нас все прекрасно. Дочка замечательная, Лешка отличный отец. Живем хорошо, не ссоримся. А сама в работу закапывалась, как терьер. В отпуск ехали - не могла дождаться, когда домой вернемся. А потом… - я замолчала, не зная, говорить или нет. – Потом, Тань, я начала ему изменять.

- Что? – Таня поперхнулась и закашлялась. – Ты?! Изменять?!

- Ну, не буквально. В мыслях.

- Не смеши, Юль. Покажи мне такую бабу, которая в душе или в постели никогда не представляла какого-нибудь немецкого сантехника, австралийского пожарного или там, не знаю, Брэда Питта. Особенно если давно женаты и зажигалка не срабатывает. Можно, конечно, вспомнить, как сладко вот этот вот пузан с дивана тебя трахал лет пятнадцать назад, но не всегда помогает. Так что… это просто острая приправа. Как порнушку посмотреть. Не измена никакая.

- Нет, Тань. Если пожарный или Брэд Питт – это да. А вот когда в постель пробирается третьим реальный персонаж…

- Хочешь сказать, впустила в спальню Димочку? – Таня сдвинула брови и вытряхнула в рот последние капли из бокала.

- Нет. Это был бы уж совсем отстой, - я поморщилась и тоже допила вино. - В моем окружении и без него хватает привлекательных персонажей, которых я могу представлять как угодно.

- Тогда объясни мне, Юль, чем фантом соседа или сослуживца отличается от фантома Брэда Питта? Вот бедняга, попался же на язык! Такая же выдумка.

- Нет, не такая же. Ты же прекрасно отдаешь себе отчет, что вероятность переспать с Брэдом Питтом исчезающе мала. Практически нулевая. А вот с соседом или сослуживцем при определенных обстоятельствах вполне реальна. И где-то в глубине начинаешь допускать, что это может когда-нибудь случиться… если захочешь. И чем дальше, тем больше в это веришь. И вовлекаешь в фантомный процесс уже не только либидо, но и эмоции, отрывая их от мужа.

- Ну да, пожалуй, - согласилась Таня. – Какие там могут быть эмоции по отношению к выдуманному чуваку со смазливой рожей, кубиками на брюхе и большим членом. Только те, что от письки. А вот живой мужик, которого регулярно встречаешь во плоти… Да, это другое. Тебе наверняка в нем что-то нравится, помимо экстерьера. А «нравится» - это гораздо опаснее, чем «хочу».

- Именно. И в итоге получается, что телом ты чиста, как из душа, а в мыслях кого только не перетрахала. Сначала стыдно, пытаешься гнать их. Но не получается. Стоит допустить один раз, уже не остановиться. Потом начинаешь себя оправдывать: мол, это ерунда, ничего не значит. Я ведь никогда на самом деле ничего такого не сделаю. Хотя где-то на темном уровне почти готова. Совесть говорит, что это мерзко, но без призрака в постели уже не заводит. Получаешь свой оргазм, и снова становится мерзко. А потом в один непрекрасный день накапливается критическая масса мразоты, и ты понимаешь, что больше так не можешь. Что это подло по отношению и к себе, и к человеку, который не сделал тебе ничего плохого. Просто ты его не любишь, и с этим уже ничего не поделаешь.

- Понимаю, Юль, - Таня села рядом, обняла за плечи. – Я ведь тоже клин клином вышибала, когда Андрей меня бросил. Правда, Витька, стервец, трахался богически. К счастью, потом оказалось, он не только в этом хорош. Что, впрочем, не помешало нам однажды подать заявление на развод. Показалось, что мы друг друга задолбали, ничего уже не осталось. К счастью, выплыли из этого. А тебе, Юль, извини за дурацкий совет, нужен нормальный мужик рядом. Пока молодая и красивая – это быстро проходит.

- Мужик временами есть, кэп Очевидность, - усмехнулась я. – Чисто для здоровья и удовольствия. А замуж – это вряд ли. Не забывай, у меня очень хорошенькая дочка растет. Я должна в человеке быть уверена, как в самой себе. А таких мне что-то за два года ни одного не встретилось. Если они вообще в природе существуют.

- Да нет, Юль, наверняка существуют. Просто ходят где-то, бродят. И о тебе не знают. Кстати, ты с домом-то определилась?

- Если придется вносить долю в партнерство, то все откладывается. А если нет, то тоже все сложно. Уйду - доходы сразу навернутся. А дом мало купить, его ж еще обставить надо, содержать. В общем, не знаю пока ничего.

Мы заговорили о всяких повседневных проблемах, потом Таня поцеловала меня и ушла спать, а я отнесла бокалы на кухню и вышла на веранду.

Ровно двадцать лет прошло с тех пор, как я сидела здесь в плетеном кресле, укрывшись пледом. С неба падали звезды, с яблонь – яблоки, сверчки заунывно стрекотали на одной ноте, а я перечитывала Димкино письмо, хотя и так знала его почти наизусть. А потом, через пять лет, именно здесь Лешка сделал мне предложение. Мы приехали на дачу на выходные, все в доме уже легли, а мы вот так же слушали шорохи ночи, и он сказал: «Юля, выходи за меня замуж!»

Я с детства любила это призрачное время: пока еще лето, но вот-вот гроза или просто холодный ливень опрокинет на землю осень. И сразу же запенятся повсюду флоксы и астры, а в кронах берез появятся золотые пряди. Хотелось удержать в ладонях эти томительно жаркие дни, малиновые закаты и звездные ночи, перечеркнутые сверкающими стрелками.

Сейчас, сидя в шезлонге и глядя в темноту, я словно видела там призраков из прошлого и думала… да, о Димке. И о Лешке. О том, что мне не стоило выходить за него. Хотя тогда у меня не было бы Глашки – самого прекрасного, что случилось в моей жизни. Моей любимой голубоглазой красавицы, живущей в своем особом волшебном мире, где поют чудесные птицы, водят хороводы добрые звери, а у каждой принцессы есть свой прекрасный замок, верный рыцарь и послушный дракон. Впрочем, она охотно впускала нас туда, показывая свои рисунки.

Лешка, Лешка… Все, что я сказала Тане, было чистой правдой. И я до сих пор не могла отделаться от чувства вины. Хотя, если подумать, он прекрасно знал, что я люблю его не так, как ему хотелось бы – если вообще люблю. Вечная ошибка тех, кто надеется, что их любви хватит на двоих. И тех, кто думает, будто для счастья достаточно тихой гавани, куда не долетают ветры.

Он подошел к нам с Веркой в конце первого учебного дня, когда мы выходили из библиотеки. В группе парней и девушек было примерно поровну, и мы все уже перезнакомились во время экзаменов. Наш выпуск оказался последним проскочившим мимо ЕГЭ, поэтому мы сдавали вступительные. Лешку я заметила на первом устном экзамене – обществознании. Все тряслись, а он подбадривал и травил анекдоты. Как я потом узнала, это вообще было его особенностью – мгновенно становиться своим в любой компании, точнее, собирать ее вокруг себя. Не красавец, но очень даже симпатичный блондин с голубыми глазами, ходячий позитив, он действительно притягивал к себе людей.

На бюджет Лешка не прошел и поэтому попал в другую группу, но многие лекции у нас были общими, и мы встретились уже первого сентября. Он помахал нам с Веркой как старым знакомым, а потом отловил на выходе из библиотеки.

- Дамы!

Перекинув свою набитую сумку через плечо, Лешка галантно подхватил два наших тяжелых пакета с книгами. За болтовней ни о чем мы вышли за ворота, где и расстались: я села на троллейбус, а они с Веркой направились к метро. Мне показалось, что Лешка поглядывал на нее с интересом, и была очень удивлена, когда на следующий день она сказала:

- Юль, кажется, Климов на тебя запал. Всю дорогу выспрашивал о тебе.

Мне это польстило – но не более того. Что поделать, он был не в моем вкусе и никакой дрожи не вызывал. Нет, я вовсе не страдала два года из-за того, что Димка не ответил на мое письмо. Вспоминала – да. Иногда мечтала, представляла, как бы мы встретились. И все же это были лишь грезы романтичной барышни. Мне хотелось влюбиться, но искры ни с кем не пробегало. Когда Макс подавал мне руку на выходе из трамвая, это ничем не напоминало те нежные и в то же время горячие прикосновения в темноте купе, от которых сердце бежало, обгоняя поезд.

Через неделю Лешка пригласил меня в кино, и я согласилась, но когда у парадной он потянулся поцеловать, четко дала понять: ничего не будет. Думала, что найдет себе другой объект, но он не собирался сдаваться. Как сказал уже потом, когда мы поженились, «решил взять измором». Терпения ему было не занимать. А еще с ним оказалось очень легко. Мы так и держались втроем: я, он и Вера. Вместе сидели на общих парах и в библиотеке, гуляли, ходили в кино, на концерты в клубы. Еще пару раз выбрались в кино вдвоем, но Лешка больше не пытался подобраться ближе.

А потом я увидела Димку.

Политех в начале нулевых был по структуре совсем не таким, как сейчас. Мы поступили на только что созданный юрфак, который потом вошел в состав гуманитарного института. Нынешнего института промышленного менеджмента, экономики и торговли тоже не существовало – было лишь несколько экономических специальностей. Занимались мы с экономистами в разных корпусах, но иногда все же пересекались.

Я узнала его сразу, хотя он, конечно, изменился – вырос, раздался в плечах, да и стригся по-другому. Мазнув по мне равнодушным взглядом, отвернулся к стройной блондинке, которую обнимал за талию. Они остановились у окна, о чем-то разговаривая, а я дернула за рукав Верку:

- Знаешь вон тех?

- Нет, - она покачала головой. – Леший, видишь парня с девкой у окна? Кто такие?

- Экономка, второй курс, - Лешка за пару месяцев, кажется, узнал весь окрестный Политех, если не по имени, то в лицо. – Парня зовут Димон, девку не знаю.

Димон? Этого было достаточно. Весь день я чувствовала себя так, словно на голову рухнуло небо. Ну вот, мы встретились – и что? Он меня не узнал. И вообще у него девушка. Оказывается, у сказок про принца может быть и такой конец. Но я не хотела мириться с этим.
***

Узнать расписание экономистов было самым плевым делом. Выяснилось, что раз в неделю у нас лекции в соседних аудиториях главного корпуса. Я старалась попасться Димке на глаза. Один раз даже заплела косу, хотя давно носила распущенные волосы чуть ниже плеч. Не помогло и это. Он смотрел вскользь, а чертова блондинка болталась рядом, как приклеенная.

Хотя нет, один раз Димка все же посмотрел на меня, сдвинув брови, словно пытался что-то припомнить. Но потом, как обычно, ушел со своей белобрысой. Это были последние лекции перед зимней сессией, в следующем семестре расписание изменилось, и мы больше не пересекались. Только один раз я увидела его рядом с центральным входом. Они с блондинкой подошли к припаркованной прямо под запрещающим знаком Ауди, сели и уехали.

Несколько раз я уже почти решалась найти его и напомнить о себе. Но потом представляла, как он скажет: «Юля? А-а-а… привет. Ты тоже здесь учишься? Здорово. Ну ладно, счастливо». И все это под насмешливым или ревнивым взглядом его подруги.

Ну нет, спасибо. Лучше бы я его больше не видела. Лучше бы это осталось волшебной сказкой.

Сразу после летней сессии Лешка отправился с компанией в Сочи, где у него жила родня. Звал и нас с Веркой, но мы не захотели ехать с незнакомыми людьми. А на следующий день пошли на квартирник Чижа, которого я обожала…

До конца каникул мы с Лешкой не виделись, а вечером первого сентября она позвонила мне.

- Юль, Леший прикопался, что с тобой такое, почему ты на зомбака похожа. Я ничего не сказала, но намекнула, чтобы он к тебе не цеплялся.

Но он цеплялся. На всех общих занятиях был рядом, провожал до троллейбуса, без конца предлагал куда-нибудь сходить. А у меня не хватало сил, чтобы послать его в далекую страну. Просто отказывалась, не объясняя причин. Но однажды не выдержала и вывалила все, надеясь, что после этого он оставит в покое.

Лешка обнял меня, погладил по голове, как маленькую.

- Юль… Я тебя люблю. Я просто буду рядом. Хорошо?

- Зачем? – усмехнулась я, уткнувшись носом в его плечо. – Ведь я-то тебя не люблю.

- Это неважно.

И снова у меня не было сил спорить. Хочешь быть рядом? Тебя устраивает такое вот? Ну что ж, дело твое. Только не доставай меня, ладно? И так тошно.

Я училась как проклятая, окончательно закрепив за собой репутацию чокнутой зубрилки. Зимнюю сессию закрыла досрочно, на отлично. Мама с беспокойством спрашивала, что со мной такое, но мне удавалось выкрутиться. Благо внимание оттягивала на себя Таня с вечно болеющей Наташкой.

«Все в порядке», - бессовестно врала я, и мне то ли верили, то ли пытались верить.

Отпустило в конце февраля, когда я завернула зачем-то в главный корпус и увидела Ларису – в широком пальто, обтягивающем большой живот: видимо, пришла оформить академку. Это было так весомо, зримо, резко… В ту ночь я выплакала последние слезы – и неожиданно стало легче.

Началась весна – я словно оттаивала на солнце. Захотелось вдруг не только сидеть, зарывшись в учебники, а гулять по городу, танцевать, купить новую одежду и сделать новую прическу. А еще захотелось влюбиться. И Лешка уже не вызывал раздражения. Наоборот, мне было с ним легко и ненапряжно.

В апреле ему исполнилось девятнадцать, мы праздновали в клубе шумной компанией, и я выпила больше, чем обычно. Было весело, я чувствовала себя необыкновенно привлекательной, и мне нравилось, что на меня смотрят.

- Юлька, пусть они тут остаются, - шепнул Лешка на ухо, прижимая к себе в танце. – Поехали ко мне?

Собственно, почему нет, подумала я и согласилась.

И поняла, что сделала ошибку, как только он начал меня раздевать. В нем не было ничего отталкивающего, он был нежен и внимателен, но… я просто-напросто его не хотела.

Ему все же удалось меня расшевелить, и я даже испытала что-то такое приятное. Однако это было всего лишь желание тела – тела здоровой молодой женщины, которое хотело секса. Не с кем-то конкретным, а секса вообще. Но это же чертово тело помнило, как бывает, когда вспыхиваешь от одного взгляда и прикосновения, как перетекаешь в другого человека сквозь кожу, становясь с ним одним существом, как разлетаешься от наслаждения на атомы по всей вселенной. Оно, сволочь такая, помнило и шептало те самые слова: «Как, и это все?!»

И все-таки мне удалось убедить себя, что страсти-мордасти – это хорошо, но и без них можно обойтись, когда тебя любят и о тебе заботятся. Если уж нельзя иметь все сразу, то лучше быть любимой.

Я не понимала тогда, что меняю шило на мыло, одну безответную любовь на другую – только полярно противоположную. Не понимала, что невозможно заставить себя полюбить – равно как и заменить любовь привычкой и привязанностью. Таня сказала, что мы еще долго продержались. Да, она была права. И продержались именно потому, что я с головой ныряла в работу – мою главную и единственную страсть. Не будь ее, не помогла бы и Глашка, пусть и мостик между нами, но слишком уж шаткий. Это иллюзия, что дети скрепляют брак. Крепкий не развалит их отсутствие, а мертвый дети не спасут.

Но тогда я ничего этого не знала. Через год с небольшим Лешка сделал мне предложение, но со свадьбой решили подождать до окончания института. Одиннадцать лет брака… Да, мне было спокойно и уютно, мы даже не ссорились. Но вот была ли я счастлива? И был ли счастлив он?

Сейчас, по прошествии двух лет, за себя я могла ответить без колебаний: за исключением нескольких редких моментов - нет. И, может, сильно счастливее после развода не стала, но, по крайней мере, больше не чувствовала себя обитательницей теплого сонного болота.

Уикэнд прошел вполне удачно. Классические семейные выходные на даче, которые прекрасны, когда выпадают нечасто и не превращаются поэтому в рутину или – не дай бог! – в обязаловку под грифом «семейный долг».

Девчонки с Витькой с утра ушли в лес за черникой на варенье. Мы с мамой и Таней приготовили обед, после которого все расползлись по комнатам потюленить. Ближе к вечеру женское большинство отправилось на залив купаться, а мужское меньшинство занялось шашлыком. На двоих оставшихся в нашем семействе мужчин приходилось шесть разновозрастных единиц женского пола, и изменения пропорции в ближайшей перспективе не ожидалось. Разве что Наталья, девица яркая и бойкая, кого приведет.

Я волевым усилием выкинула из головы все темные мысли. Разговор с сестрой и сеанс археологических раскопок сработали как психотерапия. Если Лариса придет подписывать договор, тогда и буду думать, как быть дальше. А пока – хватит жрать себе печень. Еще не все отмеренное на мой век вино выпито, так что пригодится.

В разгар шашлычного веселья позвонила из Сочи моя ненаглядная принцесса. Беседку папа строил с запасом, но всемером в ней было тесновато, поэтому выбралась я с трудом, едва не наступив на Мисюсь, с королевским достоинством ожидавшую, когда рабы вспомнят о ней и дадут вкусняшку.

- Мамулечка, мы с папой были в дельфинарии и плавали с дельфинами, они такие классные, улыбаются и смеются, мне так понравилось, жалко, что мало, - Глашка, как всегда, тараторила, делая ультракороткие паузы для вдоха, больше похожего на «ах». – Баба Люда брала меня к своей подруге бабе Маше, у нее кролики, большие-большие, а еще собака, тоже большая...

Уже через несколько минут я перестала воспринимать информацию, но это было и не обязательно, главное – периодически обозначать свое присутствие на линии междометиями. Даже если и пропущу что-то важное, потом продублирует Лешка. Просто слушала ее голос и улыбалась. От отца Аглая унаследовала в первую очередь ничем не истребимый позитив, вносивший в мою жизнь солнечный свет, даже когда вовсю лил дождь.

Ребенка мы не планировали. Договорились еще до свадьбы: как получится, так и получится. Получилось только через год. Иногда мне казалось, что нашей девице просто не хотелось расставаться с тем волшебным миром, где ждут воплощения души будущих младенцев. Она оказалась на редкость беспроблемной, с самого начала. Ужасы токсикоза меня миновали – в отличие от Тани, которая оба раза умирала все девять месяцев. Я только спала при любой возможности, причем с огромным удовольствием.

Родилась Глашка точно в срок, все как по учебнику, уложившись в стандартные десять часов и выдав идеальную десятку по Апгар. Даже зашивать не пришлось. Лешка хотел назвать ее Ксюшей или Лизой, но тут уж я уперлась. Сказала, что у девчонки будет его фамилия и отчество, могу я хотя бы имя придумать? Особенно с учетом того, что носила ее и рожала. Мне хотелось Глашу, но на Глафиру Лешка не согласился. Сошлись на Аглае.

Кошмары первых месяцев материнства обошли меня так же, как и токсикоз. Молока – хоть залейся, развитие – четко по графику, все колики-газики-зубики – тоже стандарт. Глашка наедалась, засыпала, просыпалась, радостно пырилась на белый свет, а если орала, то четко с сигнальной целью: мокро, голодно, неудобно, больно. Врачи из поликлиники просто нарадоваться не могли. Так и говорили: чудо какой правильный ребенок.

Сначала я побаивалась. Вот идет все идеально, а потом вдруг вылезет такое… Потом стала думать, что это мне компенсация за не самую счастливую женскую жизнь. Но когда Глашке исполнилось полтора года, я снова начала бояться. Она не говорила. Племянницы в этом возрасте болтали предложениями, а у нашей барышни в арсенале было ровно четыре слова: мама, папа, баба и дай. Да и те использовались нечасто. А еще я стала замечать за ней одну странность. Глашка могла сидеть и играть с игрушками или смотреть картинки в книге, а потом застыть, глядя в одну точку, ни на что не реагируя. Это было реально страшно, и когда повторилось несколько раз, я потащила ее по врачам, заподозрив по мамской панике что-то вроде аутизма.

Педиатр отправил к неврологу, невролог – к психиатру. Оба сошлись на том, что никаких отклонений не видят.

«Возможно, ребенок просто думает», - сказал пожилой психиатр, похожий на доктора Айболита.

«Думает? – растерянно переспросила я. – Ей же полтора года».

«Вы полагаете, в полтора года дети не думают?»

«А почему она не говорит?»

«Не считает нужным. Не волнуйтесь, вы еще проклянете тот день, когда она удостоит вас беседы».

Айболит оказался пророком. Глаша заговорила ближе к двум годам, да так, что скоро мы не знали, куда от нее спрятаться. И в том, что она замирает для размышлений, тоже оказался прав. Причем эти задумки, как мы их называли, не прошли до сих пор. Однажды, когда ей было лет пять, я спросила:

- Глань, о чем задумалась?

Она посмотрела на меня, удивленно моргая, как будто не сразу сообразила, кто я такая, и выдала:

- Мамулечка, я думала, что сказала бы Мисюсь, если бы вдруг научилась говорить и узнала, что на самом деле хозяйка в нашем доме не она.

Белоснежная ангорка Мисюсь, уверенная, что все люди на свете ее личные рабы, и правда была бы шокирована. Но не менее поразилась я, узнав, о чем так серьезно размышляет мое чадо.

Мы прокляли тот день, когда Аглая заговорила? Это мы еще не знали, что нас ждет, когда она начнет рисовать.

Карандаши и фломастеры в Глашкины загребущие лапки попадали и раньше, но после нескольких каляк-маляк летели в сторону как нестоящие внимания. И вдруг в два с небольшим пробило. Она поняла, что возюкать карандашом по бумаге и смотреть на результат страшно интересно. И если бы только по бумаге!

В дело пошли все подходящие и неподходящие поверхности на уровне «рост плюс вытянутая рука». Слово «нельзя», обычно воспринимаемое вполне адекватно, в этом случае не работало. Попытки лишить юное дарование пишущих и рисующих средств приводили к бурной истерике, унять которую удавалось только возвращением орудия вандализма.

Мы боролись и бдили – тщетно. Уже через пару месяцев квартира стала похожей на первобытную пещеру, покрытую наскальной живописью. Надежды, что страсть со временем уляжется, не оправдались. Тогда мы начали искать альтернативное решение - и оно нашлось, очень даже простое.

Отправив чадо в дачную ссылку, мы переклеили обои, отмыли или закрасили все изрисованное. По периметру детской Лешка закрепил большие рулоны белой бумаги. В размотанном виде она закрыла обои на высоту полтора детских роста. Когда разукрасивший всю дачу ребенок вернулся, мы провели воспитательную беседу, суть которой сводилась к следующему: рисовать можно только на бумаге: в альбоме или на стене ее комнаты. Одна-единственная попытка выйти за рамки дозволенного - и карандаши будут отняты навсегда.

Мы не очень верили в успех, но, на удивление, сработало. Как только чистая бумага на стенах заканчивалась, Лешка отматывал от рулона еще, а когда к концу подходил рулон, сворачивал чистой стороной вверх и вешал снова.

Лютый абстракционизм уложился в полгода, после чего Аглая стала срисовывать все, что попадалось на глаза: нас с Лешкой, Мисюсь, упорно не желавшую позировать, шкаф, кровать, игрушки, цветы в вазе. Каково было наше изумление, когда выяснилось, что ей удается буквально несколькими штрихами показать суть. Глядя на уродца с огромной головой и торчащими во все стороны волосами, все как один говорили: «О, это Юля! Надо же, очень похожа».

Наскальный период закончился так же резко, как и начался: теперь Глашка признавала только альбомы. Вырезав все самое интересное, остальную бумагу мы отвезли на дачу для растопки. «Когда она станет знаменитой художницей, - говорил Лешка, пряча рисунки в папку, - продадим с аукциона и купим остров на Сейшелах».

В три года барышня познакомилась с красками: Таня подарила ей на день рождения набор гуаши. Десять разноцветных баночек привели Аглаю в экстаз. Через пару дней мы с Лешкой ушли в гости, оставив чадо на бабушку. Убедившись, что ребенок увлеченно малюет, та неосторожно прилегла вздремнуть. Пятнадцати минут хватило, чтобы Мисюсь оказалась раскрашенной во все цвета радуги, от усов до кончика хвоста. Малярша при этом не получила ни царапины: кошь была настолько обескуражена таким беспардонным обхождением, что даже не сопротивлялась.

«Бабуль, она была такая бледная, скучная, - бесхитростно объяснила свое преступление Глашка. – А теперь смотри какая веселенькая».

Лешка ржал, как ненормальный. Я полночи отмывала несчастную кошку в тазу, но снова белоснежной она стала только года через три, полностью сменив шерсть. Ирония судьбы: назвав котенка в честь героини чеховского «Дома с мезонином», я подумать не могла, что со временем добавится и художник.

Все, кому мы показывали Глашкины рисунки, в один голос твердили, что девчонка чертовски талантлива. К одиннадцати годам она рисовала получше многих взрослых художников. В обычной школе училась средненько, зато в художке была круглой отличницей.

- Мамулечка, - подытожила Аглая свой монолог, - тут папа хочет с тобой поговорить. Я тебе завтра позвоню, пока-пока.

- Привет, Юль, - Лешкин голос звучал непривычно нервно, и я насторожилась.

- Что-то случилось?

- Нет, все в порядке. Люда только немного приболела, но уже все прошло.

Людой звали его тетку, малость диковатую, но милую. Именно к ней он когда-то приглашал нас с Веркой, и потом я не раз думала, как все сложилось бы, если бы мы согласились.

Как, как… Ну уж точно по-другому. Но какая теперь разница?

- Юль… - продолжил Лешка после паузы. – Гланька тебе все равно доложит, так что лучше я сам. Завтра одна моя знакомая приедет…

- Да? – хмыкнула я. – Просто знакомая?

- Ну… не просто.

- Леший, ты это серьезно?

- Ну… да, наверно.

- Господи! - я расхохоталась. – Лешка, можешь не верить, но я правда за тебя рада.

Все эти годы чувство вины шло у меня под руку с неудовлетворенностью, больше эмоциональной, но и физической тоже. Развод дался нелегко. Точнее, решение о разводе, потому что сама процедура прошла на редкость буднично. Я-то привыкла к драматично-травматичным процессам. Но Лешка сказал: «Если ты уверена, что так будет лучше, ладно, давай разведемся».

Делить нам было нечего: квартиры, машины и счета у каждого были свои. Я и на алименты-то не хотела подавать, но Лешка заявил, что ему так удобнее: пусть переводит бухгалтерия, а сверх того он будет давать деньги по возможности. Глашка, конечно, расстроилась, но мы объяснили: для нее ничего не изменится, кроме того, что мы не будем жить в одной квартире. Виделись они часто, болтали по скайпу, ездили куда-то на каникулах. В общем, отцовским вниманием Глашка обделена не была.

Что до меня… Я реально почувствовала себя свободной. А когда вдруг привалил вполне годный секс, осталась лишь вина оттого, что столько времени морочила голову хорошему человеку. И вот, кажется, появился шанс от этого тягостного чувства избавиться.

Дай бог, чтобы у него все было хорошо! Он достоин этого как никто другой.