Три Ангела для миллиардера. Свадебный кортеж

Карина

— Третий заезд подходит к концу, и вновь лидирует один из братьев Ангелисов, на этот раз Матвей. Вы только посмотрите на этих уникальных парней, такое ощущение, что они родились на гоночной трассе! Мальчики полностью оправдывают название своей команды «Летающие Ангелы»! — комментатор буквально фонтанирует эмоциями, а я под трибуной от волнения не нахожу себе места.

Прямо сейчас проходят ежегодные международные соревнования юниоров по картингу, и мои мальчики впервые принимают в них участие.

Да, вы все правильно услышали, все мои три сына гонщики. То, что они гоняли наперегонки по-пластунски, начиная с пяти месяцев, думаю, и так ясно. Но тогда у меня еще оставалась надежда.

— Все детки ползают, Каро, — успокаивала мама, — ты тоже поползла в пять месяцев. Просто тебе не было кого обгонять.

Но когда мальчикам исполнилось по семь месяцев, все мои надежды рухнули и разбились как старый глиняный горшок. Тогда состоялась их первая настоящая гонка. Гоночным треком послужила гостиная тети Коллидоры, а болидами — ходунки, в которые мы с мамой высадили Мэта, Мира и Мака.

Парни как положено разогнались и начали нарезать круги по гостиной. И пусть я провалюсь сквозь землю и пронесусь через земную кору и мантию до самого ядра, если при этом их маленькие личики не были точь-в-точь как у их отца, многократного чемпиона и знаменитого гонщика Марка Громова.

Собранные, насупленные, с выпяченными вперед челюстями мои дети неслись по гостиной, толкая и обгоняя друг друга. Эйсон, мой двоюродный брат, умирал от хохота и снимал эту по его словам «ржачную Формулу один» на телефон. Тетя Коллидора охала и ахала, схватившись за сердце.

— Каро, деточка моя, они же сейчас убьются! Мои сладенькие ангелочки, остановитесь!

А мы с мамой переглядывались и обе думали об одном и том же. Я с мрачным видом, она со скорбным. Детей наш вид нисколько не смутил, они продолжали остервенело носиться по треку, то есть, по гостиной. Остановило их только естественное препятствие в виде дяди Серапиона, который случайно вошел в гостиную.

С тех пор гонки на ходунках прочно возглавили список любимых развлечений моих сыновей. Наши с мамой мысли очень четко сформулировал папа, когда я отправила ему видео, снятое Эйсоном.

— Гены пальцем не задавишь, — кратко высказался он, просмотрев видео.

Насколько их не задавить, на тот момент я даже не представляла. А зря.

Первый болид мальчики собрали когда им исполнилось четыре. Это была старая сломанная тачка, мои дети приделали к ней кузов из будки Грома и спустили в ней Мирона с крутого склона. Хорошо Мир догадался надеть велосипедный шлем.

На тот момент я с детьми уже вернулась к родителям. Папа пил сердечные капли, мама лежала с компрессом на голове, Гром дулся в перекошенной будке. А я взяла детей, погрузила в пикап и отвезла в школу картинга.

Надо ли говорить, что в свои шесть лет мои парни уделывали на гоночном треке всех своих ровесников?

— Вы видели, как они выбирают траекторию? Как они филигранно обходят остальных по прямой? — спрашивал у меня тренер. — Это же уму непостижимо! То, что моим ученикам приходится нарабатывать годами, ваши дети проделывают интуитивно. Такому не научишь, с этим надо родиться.

И что я ему могла ответить? Мне и сказать было ничего. Только кивала и пожимала плечами. Они и родились, было в кого.

Тренер лично добился участия Мэта, Мира и Мака в гонках наравне с девятилетками, и теперь я наблюдаю, как дети Громова уделывают своих соперников в каждом заезде.

«Летающие Ангелы» — это название придумали Яннис с Менелаем после того, как мои мальчики угнали у них из-под носа старенький грузовик. Хозяин оставил его для заправки и проверки ходовой. Хорошо, заправить грузовик не успели, и бензина хватило всего лишь на несколько кругов вокруг дома.

Яннис с Менелаем бегали за грузовиком по кругу, тогда они называли моих детей совсем не ангелочками, а угорелыми чертенятами. «Летающие Ангелы» появились позже, когда Мир, Мак и Мэт вымолили у них прощение. Плюс в качестве извинений помыли грузовик, а заодно и машину Янниса, на которой он с Менелаем ездит на работу из поселка.

Вот так и родилось название команды, которую сейчас по громкоговорителю объявляют победительницей гонок юниоров. Я пробираюсь ближе к зоне награждения, чтобы заснять весь процесс на камеру.

Мои дети, притихшие и ошеломленные, идут по треку к пьедесталу под восторженный гул трибун. Думаю, будет лишним упомянуть, что посмотреть, как «наши ангелочки утрут всем нос», прибыл без малого весь поселок.

— Кубок и звание чемпионов получает команда «Летающие Ангелы»! — объявляет ведущий, и трибуны взрываются овациями. Ведущий поднимает руку вверх. — Но это еще не все. Спонсор наших соревнований, благотворительный фонд имени Марка Громова, прославленного гонщика, погибшего в автомобильной аварии восемь лет назад, учредил специальный приз для победителя. Приз вручит его брат, руководитель и учредитель фонда Мартин Громов, сегодня он в числе наших гостей. Прошу аплодисменты победителям и господину Громову!

Меня прошибает как ударом молнии.

Какие спонсоры? Какой к черту благотворительный фонд? Откуда он взялся?

Почему меня не предупредили? Я бы костьми легла, а не допустила участия сыновей в этих гонках.

Тем временем от гостевой трибуны идет мужчина в сопровождении двух телохранителей. Протискиваюсь ближе и хватаюсь за бортик, стискиваю металл до рези в ладонях.

Знакомый силуэт, знакомая походка. За восемь лет Громов изменился, возмужал. Черты лица стали резче, легкая небритость превратилась в темную жесткую щетину. Я даже представляю, какая она наощупь...

И так широкие когда-то плечи стали еще шире, костюмная ткань плотно облегает хорошо развитые мускулы. Его жесты тоже до боли знакомы и так когда-то любимы...

Громов улыбается и машет подбежавшим репортерам. Щелкают вспышки фотокамер, а мои глаза заволакивает пеленой.

Та же изогнутая верхняя губа, те же приподнятые вверх кончики, отчего улыбка у Громова получается широкой и открытой.  И глаза те же синие...

Ну какой же это Мартин, Господи...

Он подходит к пьедесталу, в руках золотой кубок и три медали на золотых лентах. Мои мальчики стоят втроем на возвышении с номером один и во все глаза смотрят на подошедшего к ним мужчину. Во все три пары глаз, синих, как штормовое море...

Ноги отказываются держать, к горлу подкатывается комок. Мои дети так похожи на своего отца, как будто их с него срисовали. Я всегда это знала, но сейчас это особенно хорошо видно, когда их отец стоит так близко, совсем рядом.

Потому что он не Мартин. Он Марк, которого объявили погибшим, но которого я лично своими руками вытащила из разбитого спорткара восемь лет назад.

Марк Громов, отец моих детей.

***

Громов застывает с кубком в руках и напряженно всматривается в своих сыновей.

— Вы чьи? — спрашивает он надтреснутым голосом. Оборачивается к тренеру. — Откуда взялись эти дети?

Тот ошалело моргает, поскольку по его мнению все очевидно. Оттуда же, откуда и все.

— Из поселка, — насупившись, отвечает вместо тренера Мирон, — мы на гонки приехали.

— С кем приехали? — уточняет Громов. — Где ваши родители?

— Мы приехали с мамой, — отвечает Макар, открыто давая понять, как ему не нравится этот допрос.

— И где же ваша мама?

Мальчики переглядываются и непонимающе смотрят на Громова. Матвей ищет меня глазами и сразу же находит.

— Вот она! — радостно восклицает мой младший сын.

Громов разворачивается и вперяется в меня сверлящим взглядом.

— Вы мама этих детей? — спрашивает он, грозно наступая, и я синхронно пячусь назад.

— Д-да, — пытаюсь сохранить остатки самообладания и гордо вскидываю голову.

— А где их отец?

— З-зачем он вам?

— Я хочу знать, почему ваши дети так похожи на моего брата? — продолжает надвигаться Громов, и я оказываюсь вдавлена коленями в низенький бортик.

«Потому что это ты. Потому что ты не Мартин, ты Марк. Отец моих детей»

Но вслух я говорю совершенно другое.

— Вы ошиблись, господин Громов. Мои дети никак не могут быть похожи на вашего брата.

Марк грозно нависает всем своим мощным торсом, переплетает руки на груди и сверлит меня испепеляющим взглядом. А я смотрю мимо него, где три его маленькие копии точно так же переплетают руки и впиваются в меня жадными взглядами.

Перевожу взгляд на Марка и вздрагиваю. Черт возьми, к этому меня никто не готовил. К тому, что мои дети могут смотреть так требовательно и выжидательно, я уже привыкла. Но я абсолютно не готова к точно такому же взгляду их взрослой копии. Пугающе идентичному.

Или, если уж придерживаться исторической справедливости и соблюдать хронологию, то не копии, а оригинала.

Теперь не три, а целых четыре пары синих глаз ждут объяснений. А из моей головы все мысли будто ветром сдуло.

Дело в том, что их папа это наша общая боль. Вопросами об отце мои мальчики атакуют меня с тех самых пор как начали говорить.

Когда они были совсем маленькими, я выкручивалась как могла. Отвлекала, переводила разговор на другие темы. В общем, всячески юлила и трусила. Но потом дети подросли, и у нас состоялся серьезный взрослый разговор.

Я постаралась объяснить им, что мы с их папой недолго встречались, потом поняли, что чувства прошли, и расстались. Их папа уехал далеко-далеко, не зная, что у него родились стразу три сына. Никаких точных сведений у меня о нем нет, никаких подарков и памяток не осталось кроме красивого имени Епифаний.

Сначала мои мальчики были полны решимости его отыскать и приставали с тысячей вопросов начиная с внешности отца и заканчивая его размером ноги. И здесь я без зазрения совести подробнейшим образом описала им Еврипида, который вот уже столько лет каждый месяц делает мне предложение руки и сердца. Это у нас даже превратилось в своеобразный ритуал.

Со временем энтузиазм у мальчиков поутих, тема отца не то, чтобы совсем исчезла, но отошла на дальний план.

И тут Громов со своими вопросами.

— Вам показалось, господин Громов, — повторяю с нажимом. — Мои дети никакого отношения к вашему брату не имеют.

Внезапно меня пробивает, что прямо за моей спиной реет флаг «Летающих Ангелов» с эмблемой. Хочется хлопнуть себя по лбу и завязать Громову глаза.

Хоть бы он не обратил внимание на эмблему! Колесо с ангельскими крылышками. Я его по памяти нарисовала, а мальчикам понравилось.

Я не специально, они случайно увидели набросок у меня в блокноте. Я тогда по телефону разговаривала, разговор был долгий, и рука сама взяла и нарисовала.

Надо было вовремя страницу перевернуть, но неслышно подошедший Мэт все успел рассмотреть. Округлил глаза и схватился за блокнот.

— Мамуля, это ты для нас эмблему нарисовала, да? — и не дожидаясь моего кивка завопил: — Мир-Мак, идите сюда, нам мамуля улетную эмблему придумала!

Они так зовут друг друга — Мир-Мак, Мир-Мэт и Мак-Мэт. Строго по рождению и по иерархии. И хотя это не совсем корректно, потому что они не сами родились, их из меня доставали, Мирон для остальных моих сыновей старший брат, Макар средний, а Матвей младший. И никаких возражений они не принимают.

Я, конечно, надеялась, что они потом согласятся сменить эмблему, но мне не повезло. Помимо того, что она мальчикам очень нравится, эмблема оказалась еще и везучей. Так что ни о какой замене и речи быть не может.

Не хватало теперь, чтобы Громов ее разглядел! Разглядел и узнал.

Но он смотрит не на эмблему, а на меня. Причем так странно смотрит, очень внимательно и с прищуром.

— Послушайте, эмм...

— Госпожа Ангелис, — подсказываю услужливо. Он благодарно кивает и переспрашивает:

— Послушайте, госпожа Ангелис, а мы случайно раньше с вами не виделись? Ваше лицо мне кажется поразительно знакомым. Но не могу вспомнить, где и когда.

И у меня от возмущения отнимает речь.

Карина

Ладонь зудит от желания залепить пощечину по холеной физиономии.

Еще бы мое лицо ему не было знакомо! А чье, интересно, лицо он видел перед собой целых две недели, пока я прятала его в своей спальне? Не говоря уже о том, что всю последнюю неделю мы не вылезали из постели?

Моих детей хоть и называют ангелочками, но их не морским бризом занесло. Они родились как все земные дети от совершенно земного мужчины. Который, кстати, клялся, что у него все под контролем. Который требовал, чтобы я ему доверяла. Который сделал мне предложение и подарил в качестве обручального кольца цепочку и кулон с изображением колеса с ангельскими крылышками.

И который сейчас стоит передо мной и зачем-то продолжает ломать комедию.

— Так что, госпожа Ангелис, мы с вами нигде не встречались? — не унимается Громов, глядя мне в глаза своими наглыми и бесстыжими глазами.

Даже мои сыновья так не умеют, а я ведь считала, что уже видела все. Особенно после того, как они покрасили вставные челюсти тетушки Николеты в зеленый цвет. Тетушка сослепу не заметила и надела их к завтраку.

От страха все домашние чуть не стали заиками, а Мир заявил, что во всем виноват жидкий хлорофилл, который тетушка Николета пьет по утрам натощак.

Эйнис тогда от смеха чуть не подавился. С тех пор к Николете прочно прилипло прозвище тетушка Халк.

Теперь я понимаю, что это все были цветочки. И что потенциал моих детей еще раскроется в полную силу. Даже появляется предательская мысль бросить сейчас это Марку в лицо.

И не только ему. Можно об этом на весь мир заявить. Здесь достаточно представителей СМИ, а Громовы достаточно известные личности, чтобы о моем разоблачении не раструбили во всех вечерних новостях.

А что? Пусть мальчики этот свой потенциал реализуют на Громовых, не все же одним Ангелисам отдуваться.

Пусть Марат тоже Халком побудет. При условии если, конечно, он уже носит вставную челюсть.

Я даже набираю полные легкие воздуха, но внезапно в сумке вибрирует телефон. Роюсь в сумке, не могу найти.

— Подержите, будьте любезны, — сую Марку в руки сверток с бутербродами, упаковку влажных салфеток — большую, чтобы на всех троих хватило. Пакет с яблоками, тремя. Три упаковки с орешками и попкорном. Три пакета сока с трубочкой. Термос с какао — небольшой, всего на три чашки.

— Термос не влезет, — предупреждает Громов, придерживая подбородком пакетики с соками.

— Ну у меня же в сумку влез, — парирую я, — или вы хотите сказать, что моя сумка больше чем ваши руки?

— Суньте мне его в карман, — уступает Громов, видимо, поняв, что спорить со мной занятие бесполезное, а потому неблагодарное.

Наконец нахожу телефон и вижу сообщение с незнакомого аккаунта. Открываю.

«Держи рот на замке. Немо Капитан»

— О! — не могу сдержать удивленного возгласа.

Марк с заинтригованным видом пытается заглянуть в мой телефон, но ему ничего не видно из-за пакетиков сока.

— Кто это вам пишет? — требовательно спрашивает он. — И вообще, я задал вопрос, госпожа Ангелис. У вас удивительная способность уходить от ответа.

— Это вы еще с детьми не общались, — бормочу, разглядывая сообщение. «Держи рот на замке»... Спохватываюсь и добавляю: — С моими детьми, конечно же.

Смотрю то на сообщение, то на Марка. Затем веду взглядом по эклиптике на трибуны и несколько раз моргаю. Провалиться мне на этом месте до земного ядра, если прямо сейчас Немо Колесников, тьфу ты, Нестор Капитан не смотрит на нас с Громовым.

Это первое его появление с тех пор, как папа принес мне в роддом конверт с запиской и чеком на сто тысяч евро.

Перед внутренним взором встает большой бронированный внедорожник, из которого выходят четверо мужчин, одетые в черные костюмы. Они идут прямо на меня, а я стою перед ними беспомощная и беззащитная.

У меня не было повода усомниться в Несторе. Ни единого. Тем более, он мне ничего не обещал.

Марк Громов мне обещал слишком много. Он ничего не выполнил, он бросил меня и женился на невесте своего брата. И он продолжает вести свою странную игру.

Так кого сейчас слушать и кому верить?

Поднимаю глаза и в упор смотрю на Марка. Клянусь, ни на кого я не смотрела так выразительно, умоляюще и красноречиво.

«Не молчи! — кричу, требую безмолвно. — Хватит притворяться. Подай мне какой-нибудь знак. Любой. Кивни, махни рукой, дерни плечом. Моргни. Ну пожалуйста!» — выстреливаю глазами полные заряды.

Но видимо ставки в этой затянувшейся игре слишком высоки. Марк продолжает смотреть на меня с полной безмятежностью. Его взгляд не выражает ничего кроме разве что легкого беспокойства.

В обратном порядке складываю в сумку пакеты с соком, яблоки, бутерброды и салфетки. Распихиваю орешки и попкорн.

— Нигде, — говорю, не отводя глаз.

— Что, простите? — наклоняет голову Марк. На его лице отражается легкое недоумение.

— Нигде мы с вами не встречались, господин Громов, ясно вам? — достаю у него из кармана пиджака термос и кладу в сумку. Последним пихаю мобильный телефон.

— Ваш брат не может быть нашим папой, — вдруг слышу у себя за спиной подрагивающий голосок.

Это Макар. Мы с Громовым оба оборачиваемся. Мальчики смотрят на нас с таким несчастным видом, что мне хочется треснуть его по спине сумкой. До головы вряд ли дотянусь, ну разве что можно попробовать достать термосом.

— Он Марк, а нашего папу зовут Епифаний, — вторит брату Мирон. Матвей глубоко и разочарованно вздыхает.

— Слышали, господин Громов? Епифаний, — окидываю его гордым взглядом. — А теперь прошу меня простить, я должна покормить детей.

***

Громов с растерянным видом отступает. По всей видимости, он понял мои слова буквально и теперь пропускает меня к детям, чтобы я могла их покормить прямо здесь, на пьедестале. Но его возвращает в реальность осторожный голос распорядителя.

— Эмм... господин Громов, вы не могли бы вручить победителям кубок?

Марк как будто не слышит, смотрит на меня как зачарованный. Кубок зажат под мышкой, медали висят на локте. Это он так место освободил когда я начала ему содержимое сумки пихать.

Очаровательно улыбаюсь распорядителю, а сама незаметно толкаю Громова в бок.

— Не стойте как садовая статуя, награждайте моих детей, — шиплю, не двигая губами, — если вы, конечно, не передумали...

— Что? А, нет, конечно же нет, — спохватывается Марк, достает из-под мышки кубок и делает шаг к пьедесталу.

У меня глаза наполняются слезами при виде счастливых мордашек мальчиков, когда их отец надевает на них медали. Кубок он вручает Мирону.

С трибун несутся аплодисменты и овации. Я, перебросив сумку через плечо, снимаю своих победителей на камеру. Звучит торжественная музыка, Громов благодушно улыбается.

— А почему только один кубок? — вдруг спрашивает Мир своего отца, повертев в руках полученный приз.

Музыка замолкает, Громов вопросительно на меня смотрит.

Демонстративно выключаю камеру и прячу телефон. А я откуда знаю, почему?

— Нас же трое, — продолжает свою мысль наш с Громовым старший сын. Они с Марком смотрят друг на друга, и тут сквозь кольцо громовских телохранителей протискивается тренер.

— Вы команда, Мир, — объясняет он, — поэтому и кубок один на всех.

— Но медали же три, — с несокрушимой логикой возражает Макар. — Почему тогда один кубок, если три медали?

Тренер переглядывается с распорядителем, и только собирается что-то сказать, как его жестом останавливает Громов.

— Мальчик прав, — он поворачивается к детям. — Это моя вина, прошу прощения, я просто не знал, что вы будете выступать командой. Я обязательно пришлю вам еще два кубка. Или, — отыскивает меня глазами, — можем попросить приехать за ним вашу маму.

***

«Или можем попросить приехать за ним вашу маму»!

А я вот так все бросила и понеслась, роняя тапки! Разбежалась!

Обойдешься, Громов! Курьерская доставка работает исправно, пришлешь кубки почтой.

Вот такой бесконечный диалог я без малого два часа веду в своей голове, а сама яростно кручу руль, отрываясь на нем по полной. Мы с детьми уже на пути домой, а я все не могу успокоиться.

Какой же он негодяй, этот паршивец Громов! Предатель и лживый изменник!

Ведь он меня узнал, он просто не мог не узнать.

Конечно, мне больше не восемнадцать. Я может и изменилась за восемь лет, но кардинальными эти изменения назвать никак не получится.

Например я вообще не поправилась после родов. Ни на грамм. А даже если бы и поправилась, то быстро сбросила бы набранное благодаря трем своим сорванцам. Особенно когда они начали ползать.

Если кто-нибудь хоть раз пробовал поймать трех молниеносно расползающихся в разные стороны младенцев, он меня поймет. И ладно поймать, это еще полбеды. А ведь их надо куда-то девать после того как поймали, об этом кто-нибудь думал?

Они не ждут смирненько, пока мама ловит уползающих братьев. Они вырываются и пробуют ползти в воздухе дальше. И никто, никто не хочет спокойно посидеть на одном месте. Какие уж тут килограммы?

Волосы я тоже не стригла. Даже не знаю, почему. Совсем не потому, что этому предателю Громову они нравились. А просто так.

И главное, мое лицо осталось абсолютно прежним, без изменений.

— Мамуля, а нашего папу точно звали Епифаний? — отрывает меня от сокрушительного монолога голос младшего сына.

— Да, солнышко, — отвечаю Мэту уверенно, не оставляя ни малейших сомнений.

— А он точно был рыжим? — с подозрением спрашивает Макар. Тут я немного сдаю.

— Стопроцентно, солнышко, — отвечаю уже не так уверенно.

Что бы кто ни думал, совесть у меня есть, хоть в обычном состоянии она погружена в анабиоз. Но временами она просыпается, как например сейчас.

И зачем я сказала детям, что их папа рыжий? Это все Еврипид виноват, мелькает перед глазами со своим предложением каждый месяц.

Да чтоб он скис, этот Еврипид!..

— А почему тогда мы черные? — не успокаивается Мирон. Похоже, мои дети решили не сдаваться и устроить мне форменный допрос.

— Вы не черные, солнышко, таких как вы называют брюнетами, — говорю мягко и ласково, — потому что вы Ангелисы, как дедушка Николаос. Вы пошли в наш род.

Сыновья недоверчиво переглядываются между собой, а я понимаю, что погорячилась. Вряд ли в сознании моих детей изысканное слово «брюнет» можно применить к их дедушке Николаосу.

Внешне мой папа с его черными кустистыми бровями, сросшимися на переносице, и черной бородой больше похож на грабителя с большой дороги. Или на пирата. А то, что у него доброе и отзывчивое сердце, вряд ли кого-то волнует, особенно в состоянии панического страха, который внушают его громадный рост и пудовые кулаки.

— Мамуля, а скажи... — затягивает Мир, но я резко сворачиваю на петляющую между инжирными деревьями дорогу, и он замолкает. Понимает, что меня сейчас лучше не отвлекать.

Мой автомобиль довольно громоздкий и недостаточно поворотливый. На трассе он ведет себя безукоризненно, но при извилистых поворотах нужна максимальная концентрация.

Съезжаю с дороги и выруливаю на берег залива, выбираю наиболее пологий спуск к воде.

Мои мальчики собранно и деловито проверяют, насколько надежно защелкнуты ремни безопасности. Они знают, что сейчас будет. Мы все обожаем этот момент, пока что он бывает не так часто.

— Держитесь, — командую детям и давлю на педаль газа.

Машина послушно делает рывок вперед и с шумным всплеском плюхается в залив. На мгновение под водой оказывается почти весь капот, но в ту же секунду раздается глухое урчание — это заработал винт.

Автомобиль плывет, с тихим шелестом расталкивая перед собой воду. За нами тянутся полосы белой пены, берег с инжирной рощей остается далеко позади.

По суше домой добираться часа три, а напрямик через залив не больше часа. С тайным удовольствием ловлю восхищение и восторг во взглядах своих детей, которыми они награждают меня через зеркало заднего вида. И в этот момент, прямо сейчас я испытываю непередаваемую благодарность к Громову.

За все.

Громов

Я даже вышел посмотреть, как они уезжают. Стоял на балконе и смотрел, как эта забавная троица грузится в странный громоздкий автомобиль. А когда их еще более забавная мамаша уселась за руль, клянусь, еле удержался, чтобы не остановить это неповоротливое порождение неизвестного автопрома.

И теперь, сидя в баре на крыше отеля, думаю о том, что может стоило все-таки остановить?..

Я сначала не поверил, что это ее дети. Решил, она их старшая сестра или может помощница тренера. Но сумка набитая бутербродами, орешками, попкорном и яблоками показала, что я ошибался. Термос с чаем добил окончательно.

Анне бы и в голову не пришло таскать для Марата сумку с бутербродами. Про термос с чаем молчу. Мои жена и сын привыкли к роскоши и комфорту, к их услугам люксовые отели и рестораны наивысшего класса для вип-персон. Представляю как скривился бы Марат, предложи я ему перекусить бутербродами, сидя на капоте гоночного карта. Как те же мальчики Ангелисы.

Или как... Встряхиваю головой, возвращая мозгам ясность.

Не знаю, почему я так живо это представил. Может, потому, что видел как хрупкая, тоненькая Карина Ангелис кормит своих сыновей бутербродами с чаем? Сердце непонятно почему сжалось, в груди засаднило. И это тоже очень странно, я редко так проникаюсь. А тут накатило.

Наверное ей тяжело одной с тремя парнями. А она одна, это я из тренера вытряс. И имя ее вытряс, и контакты. Не отстал от него, пока не получил всю нужную информацию.

Гоночный спорт удовольствие не из дешевых. У моего брата Марка было все, отец с детства поощрял его увлечение болидами и не жалел никаких денег.

Здесь же явно другие доходы, потому и бутерброды с собой, и чай. А еще этот шкаф на колесах. Матерь Божья, разве это можно назвать автомобилем? Ей бы кроссовер подошел какой-нибудь вместительный, или пикап...

Снова появляется то странное чувство, как будто голову обволакивает густым туманом, а я пытаюсь сквозь него продраться. Почему я подумал о пикапе? Зачем он Карине Ангелис и при чем здесь вообще пикап?

Я думал о кроссовере, надежной устойчивой машине, в которой удобно возить детей. Я даже представил себя за рулем. Рядом Карина, мальчишки на заднем сиденье. И мы едем есть пиццу, чтобы отметить победу...

Растираю виски, зажимаю их пальцами. Черт знает что со мной творится. Как я могу кого-то куда-то везти, если я с тех пор, как погиб Марк, так и не смог заставить себя сесть за руль?

Но Карина и без кроссовера умудряется тренировать всех троих. И не зря, их тренер прав, это настоящие самородки.

На мой взгляд парни мелковаты для настоящего картинга, хоть и чересчур серьезные для своего возраста. Я даже не поверил, что в семь лет их допустили к участию в соревнованиях. Думал, это ошибка, что они старше. И еще я не верил, что дети в таком возрасте способны обойти девятилеток.

Но сегодня лично убедился, что «Летающие Ангелы» не просто красивая аллегория. Это утверждение. Констатация. Причем тройная.

Эти чертенята в самом деле не ездят, а летают. Причем, их тренер клянется, они сами не могут объяснить, как у них так получается. Я тоже попытался узнать дождавшись, когда Карина раздала им яблоки и сок.

— Не знаю я, — пожал плечами Мир и прищурился, он все время щурится, — оно само.

— Мы просто видим цель и газуем, — попытался объяснить Мак, он у них самый серьезный.

— Да, а там машина сама едет, — деловито махнул Мэт, надкусывая яблоко.

У него улыбка один в один как у моего брата Марка на цветных постерах и календарях, которые были выпущены несколькими тиражами. И я одно время везде на них натыкался.

Я почему и решил, что они с Кариной в прошлом могли быть близки, мой брат любил девушек, а они любили его. Уж слишком сильное между ними сходство.

Но когда Карина подтвердила, что отец детей не Марк, а какой-то Епифаний, я про себя облегченно выдохнул. Даже почувствовал признательность к этому незнакомому Епифанию. Неприятно ревновать к брату, которого давно нет в живых и которого я не помню. Но это была именно ревность, неприкрытая и жгучая.

Думаю о мальчишках, а мысли возвращаются к их маме. Госпожа Ангелис определенно не выглядит мамой троих детей, совсем молодая и слишком тоненькая. Ее талия у меня легко бы поместилась в руках. А какие у нее волосы, настоящий живой шелк!

Размышляя о том, какие еще части тела Карины Ангелис с легкостью поместились бы в моих руках, незаметно поправляю ширинку. Ощущаю на себе пристальный буравящий взгляд и оборачиваюсь.

На меня открыто пялится блондинка с длинными, сверкающими как водопад, волосами. Похоже, она приняла на свой счет мое легкое движение руки под столом. Встретившись взглядом, девушка поднимается и идет ко мне, покачивая бедрами. Наверняка, чтобы я заценил.

Я заценил. Мимо. Сегодня в моих мозгах прочно засела заноза по имени Карина Ангелис, отбивая желание думать о ком-то еще. Ну разве что о ее серьезных мелких чертенятах. Потому что тот, кто придумывал название команде, обладает немалым чувством юмора. Достаточно внимательно взглянуть в глаза этим ангелочкам, чтобы сразу стало ясно — не та фамилия у парней, не та. И она требует срочной замены.   

Улыбаюсь своим мыслям, и это девица тоже принимает на свой счет.

— Привет, — она подсаживается за столик, моя охрана напрягается, — скучаешь?

Лениво машу парням, что отбой, сам справлюсь.

— Вообще нет, — отворачиваюсь и достаю телефон. Поднимаю голову и удивляюсь. — Ты еще здесь?

Наверное, мое удивление слишком искреннее, потому что девушка слегка опешивает. Правда, не сдается. В другой раз я бы возможно даже проникся уважением, но не сейчас.

— Красавчик, не жести. Твой дружок явно хочет со мной познакомиться, — она игриво подмигивает. Откладываю телефон, откидываюсь на спинку стула.

— Ну раз у нас все так откровенно, говорю один раз и не повторяюсь. Не выгорит у нас с тобой сегодня ничего, дорогая. Я сейчас сосчитаю до трех, и если ты не отчалишь, моя охрана выволочет тебя за волосы. А ты немало денег тратишь на их уход, так что советую подумать.

Блондинка вмиг меняется в лице.

— Сумасшедший, — вскакивает, отбрасывает за спину волосы, — я решила, ты меня клеишь.

— Ты слишком напоминаешь мою жену, крошка, — качаю головой, — так что тут без вариантов.

Она вскидывает голову и горделиво удаляется, а у меня пропадает всякой желание здесь оставаться. Каждый раз вспоминая о жене я только порчу себе настроение.

Поднимаюсь и иду к выходу, охрана цепочкой тянется следом. Звучит сигнал вызова, звонит Анна. Борюсь с желанием швырнуть телефон с крыши, но приходит на ум, что что-то могло случиться с сыном, и принимаю вызов.

— Марти, ты где? — голос Анны хорошо поставленный, мелодичный. И осточертевший до судорог.

— Зачем ты звонишь, Анна? — не могу сдержать раздражение. — Что-то с Маратом?

— Нет, с твоим сыном все хорошо. Он поужинал и собирается спать. А я решила позвонить тебе.

— Прости, но я очень устал. Если ничего срочного, то поговорим завтра.

— Хорошо, дорогой, до завтра, — покладисто соглашается Анна, — я просто хочу, чтобы ты помнил, что у тебя есть семья.

И мне хочется запустить телефоном о стену.

Странное дело. У меня есть жена и сын. Марату семь лет, как и чертенятам Ангелисам. Анна красавица. Но при слове «семья» первыми на ум приходят вовсе не Анна с Маратом. И не мать с отцом.

Карина Ангелис с копной роскошных волос и три ее летающих чертенка, вот кто там прочно обосновался. И если после этого я сумею называть ее иначе чем ведьмой, то я не знаю кого тогда можно еще так называть.

***

Карина

— Привет, Каро! А я к тебе заезжал сегодня, хотел повидаться. Дядя Николаос сказал, что вы на соревнованиях. Я и решил выехать навстречу. Там как раз Лазаридис из поселка ехал, я попросил подвезти. Привет, ангелочки! — Еврипид просовывает голову в салон — рыжую, рыжую голову! — и так частит, что я не успеваю вставить ни слова. 

— Калимера, дядя Еврипид! — немного вразнобой, но вежливо и чинно отвечают мои ребята. Может, все-таки, не вспомнят...

— Так я залезу, Каро? — Еврипид продолжает висеть на дверце, и я вздыхаю.

— Залезай.

Он мигом распахивает дверь и забирается на сиденье.

— У тебя такая высокая машина, Каро, никак не могу привыкнуть.

Пожимаю плечами. У моей амфибии в самом деле клиренс выше чем у среднестатистического автомобиля. Это так Менелай предложил, по чертежам Марка ватерлиния проходила бы почти у самых окон. А мы с парнями сделали корпус выше, чтобы при погружении в воду осадка составила ровно половину корпуса.

И винт так легче получилось спрятать.

Еврипид устраивается поудобнее, щелкает ремнем безопасности.

— А вы всегда были рыжим, дядя Еврипид? — спрашивает Мир, подозрительно сморщив лоб. И я едва сдерживаюсь, чтобы не стукнуть по рулю. Все-таки вспомнили...

Еврипид проводит пятерней по рыжим лохмам и удивленно оборачивается на Мирона.

— Всегда. Я родился рыжим. Так у меня папа тоже рыжий. А ты почему спрашиваешь, Мир?

— А вас всегда звали Еврипидом? — наклоняется вперед Матвей, он как раз сидит посередине. Еврипид в ответ удивленно моргает.

— А как меня еще могли называть?

— Например, Епифаний, — с надеждой подсказывает Макар и бросает на меня любопытный взгляд.

— Почему сразу Епифаний? — чешет затылок совершенно сбитый с толку Еврипид.

Смотрю в зеркало заднего вида, сурово свожу брови на переносице и чуть заметно встряхиваю головой. Мой сын обреченно вздыхает.

— Да так, ничего, — разочарованно машет он рукой и отворачивается.

Мне становится жаль своих детей до слез, но я за рулем, а на дороге плакать недопустимо. Поэтому усиленно моргаю, чтобы прогнать набежавшую пелену.

Сейчас я чувствую настоящую ненависть к Громову. Я могу понять его желание променять меня на капиталы деда. И даже то, что он назвал сына Мартина своим, тоже могу понять. Но то, что он женился на девушке своего брата и они живут как настоящие муж и жена, этого я понять не могу. И простить тоже.

А уж то, какой цирк он устроил сегодня на вручении кубка, и вовсе вызывает омерзение. Он узнал меня, он понял, что перед ним его дети. Похожие между собой так, как раньше были похожи они с братом. Такие же клоны Громовы, какими когда-то были Марк и Марти.

И у него ничего не дрогнуло. Нигде. Его безмятежное лицо до сих пор стоит перед глазами. И еще хватило наглости выяснять, чьи это дети!

Лучше бы мы не встречались. Еще какой-то час назад меня захлестывала признательность, теперь я захлебываюсь ненавистью. Она никак меня не отпускает, эта Громомания, уже восемь лет прошло, а мои чувства все такие же острые и противоречивые.

Это потому что у меня перед глазами три его копии. Три вечных напоминания об улыбающемся парне с постера, который звал меня замуж и обещал золотые горы...

— Так что ты на это скажешь, Каро? — слышу голос Еврипида, пробивающийся сквозь вязкую вату моих бестолковых терзаний.

Он хороший парень, Еврипид. И зовет меня замуж каждый месяц все эти восемь лет. И с мальчиками ладит, по крайней мере, старается.

Так может плюнуть на все, послать Марка Громова вместе со всеми воспоминаниями и выйти замуж за Еврипида? Полюбить я точно больше никого не полюблю, а к нему привыкла. Мы все привыкли, даже Гром. И Козинак.

— Прости, я засмотрелась на дорогу и прослушала, — поворачиваю голову к Еврипиду. — Так о чем ты говорил?

— Ничего, Каро, смотри, конечно, — сразу соглашается Еврипид.

Он вообще такой, во всем со мной соглашается. Чистое золото будет, а не муж, так моя мама говорит каждый раз, когда Еврипид уходит, получив в ответ мое коронное «Прости, но я пока не готова к браку».

— Я про того мужика, который к Андронику прибился. Ты о нем слышала? — терпеливо повторяет Еврипид. Он вообще очень терпеливый.

— Папа говорил, что у дяди Андроника помощник появился, — киваю. — Кирие так им доволен!

— Доволен не то слово. Он столько всяких снадобий новых наколотил, Андроник на него не нарадуется. А какой рыбак заядлый! Они с Андроником недавно столько рыбы наловили, что Маркополусам всю торговлю перебили. Те три дня без выручки просидели.

— Неужели они даром рыбу раздавали? — удивляюсь я, забирая вправо.

— В том-то и дело что даром. Маркополус до сих пор дуется, но ты же знаешь Андроника.

Киваю, что да, знаю. Кирие плевать, что о нем думают. Надо бы его навестить, мне все некогда за заботами.

— А ты знаешь, что Андроник собрался пункт проката рыболовного снаряжения открывать? — спрашивает Еврипид. Я отрицательно качаю головой, мол, не знаю. И он продолжает сыпать поселковыми новостями. — Это его помощник подбил, зуб даю. Андроник новый катер купил, флигель ремонтировать начал. Вывеску у меня заказал. Такое название занятное, мне кажется, не совсем для рыболовли подходит.

— Вывеску? — притормаживаю перед поворотом и добавляю газ. — Какую вывеску?

— Так для проката же, — Еврипид нетерпеливо стучит руками по коленям. — Такую яркую, светящуюся, чтобы издалека было видно.

Ах да, чуть не хлопаю себя по лбу. У Еврипида небольшое рекламное агентство, а недавно он открыл мастерскую для изготовления фасадов и витрин. Он и нам вывеску поменял, и мне с рекламой помогает.

— И какое же название?

— Очень странное. «Немо Капитан».

И я резко давлю на тормоз.

Громов

Надеваю шлем, карбоновый корпус облегает голову, словно второй череп. Последний штрих, прежде чем дать себя затянуть в эту адреналиновую воронку — визор. Опускаю его и ощущаю себя средневековым рыцарем, опускающим забрало.

Мир вокруг мгновенно преображается, формы и краски меняются, становятся ярче, воспринимаются острее.

Руки касаются руля, и вся энергия болида перетекает в меня. Я становлюсь частью машины, единственной целью которой является движение вперед.

В ожидании старта стук сердца сливается с гулом трибун. Сейчас я не просто пилот. Я тот, кто выжмет аплодисменты у запредельной скорости.

Взгляд сфокусирован на змеевидной ленте дорожного полотна, в мозг зашита единственная установка: победить.

Старт! Энергия взрывает подсознание. В моменте адреналин впрыскивается в вены, мы с болидом сливаемся в единое целое.

Я больше не человек. Я свеча зажигания, создающая электрический высоковольтный разряд. Живой огонь, готовый пожрать дорогу. Кровь закипает в жилах, потому что я не просто участник гонки.

Я война, разгорающаяся на асфальтовой арене.

Болид с хищным рыком срывается с места. Сердце бьется в унисон с ревом мотора, сливаясь в одну неудержимую силу. Этот рев пробуждает зверя внутри меня.

Время замедляется, я словно перемещаюсь в другое измерение. Каждый вираж, каждое ускорение ощущается до мельчайших деталей. Тело чувствует каждый крутой поворот дороги.

Вираж — это танец с опасностью. А вы не знали?

Ветер со свистом несется навстречу, приглашая принять вызов. Становлюсь частью грозного танца скорости и адреналина, который горячим огнем разгорается в каждой клетке моего тела. В этом моменте я снова не гонщик.

Я художник, рисующий адреналиновыми мазками кривые улыбки болельщиков.

Мое восприятие сужается до точки, в которой мир кажется лишь стремительным потоком красок и звуков. Ощущение скорости словно вихрь, который гонит вперед, оставляя позади суету повседневности.

А руль в руках — мое рукопожатие со скоростью.

Глаза жадно ловят каждую деталь трассы. Взгляд фиксируется на дороге, впереди есть только одна цель — финишная черта. Между мной и болидом существует невидимая неразрывная связь, несущая нас к вершине.

Мы мчимся, рассекая пространство — так молния прорезает ночное небо. У нас нет ни прошлого, ни будущего. Есть только стремление к победе.

Моя каждая гонка это мое воплощение свободы.

Финиш. Пересекаю его черту, ощущая сумасшедший клубок рвущихся наружу эмоций. Моя победа. Моя кульминация страсти, адреналина и безудержной, неуемной жажды быть первым.

Везде и во всем.

Стаскиваю шлем, поднимаюсь над кокпитом, пытаясь вдохнуть всей грудью и... просыпаюсь.

***

— Марти, дорогой, с тобой все хорошо? — надо мной склоняется красивое лицо, обрамленное ореолом светлых волос, и я несколько секунд пытаюсь понять, где я и что я здесь делаю. А еще, кто эта чужая блондинка, которая какого-то черта пришла в мою спальню.

Тем более что я не люблю блондинок.

Но проходят секунды, и память услужливо подсовывает самую полную информацию. Как будто я забил вопрос в поисковый сервер, и он выдал мне готовый исчерпывающий ответ.

Это Анна. Моя жена и мать моего ребенка.

— Ты снова кричал во сне, — Анна ложится рядом на кровать, опираясь на локоть. Тонкая шелковая бретель сползает с плеча, обнажая тяжелую полную грудь.

Жена запускает пальцы в мои волосы, легонько массирует кожу. В теории мне должно быть приятно, но я непроизвольно дергаю головой и перехватываю ее руку.

— Не надо, Анна. Не сейчас.

— Марти, «сейчас» у нас последний раз было три месяца назад! Скоро я совсем забуду, что такое секс, — обиженно говорит жена, и я ощущаю легкий укол совести.  

А у меня позавчера. И не с Анной. Благодаря эскорту забыть, что такое секс, в ближайшее время мне точно не грозит.

Чувство вины снова тенью поднимается изнутри, напоминая о том, что между нами безвозвратно потеряно. Разбито и восстановлению не подлежит.

Невозможность почувствовать свою жену как женщину это пропасть, в которую я постоянно падаю. Анна сейчас лежит рядом со мной, доступная и готовая. А меня не вставляет.

Вообще.

Она изысканна и красива, но все восемь лет нашего брака мое сердце остается холодным. Нет внутри той искры, которая должна гореть. И каждый раз, когда мы близки, это словно прохождение сквозь пустоту. Я не хочу ее так, как должен хотеть мужчина свою женщину.

Да и просто хотеть, пусть даже как не свою. Между нами нет той связи, той страсти, которую должны испытывать любовники.

А ведь раньше, до аварии, я ее любил. Анна мне рассказывала, и я сам видел наши фото, где я обнимал ее так, как мне сейчас и в голову не придет. И руки не встанут.

Еще я ее хотел, как-то же я сделал ей Марата. Правда, у нас и сейчас периодически случается секс, но после аварии из-за полученных травм я стал нефертильным, поэтому больше детей у меня не будет.

Я хочу понять, найти в себе те чувства, которые должны быть и которые когда-то были, но это кажется неосуществимым. Моя болезненная реальность, в которой я не могу любить ее так, как должен, имеет вечный горький привкус вины.

Каждый раз глядя на Анну я силюсь вспомнить хоть что-то, что когда-то нас связывало. Но это остается загадкой, как несобранный пазл. Мы восемь лет женаты, у нас общий сын, но я никогда не ощущал ни тяги, ни хотя бы тепла, которое должно быть в семье, где есть ребенок.

Мы живем вместе, но при этом как будто две разные галактики, которые никогда не пересекаются.

***

Карина

— Хорошего вечера, Каро, — Еврипид открывает дверцу, намереваясь выйти.

— Подожди, — останавливаю приятеля и оборачиваюсь к сыновьям: — Мальчики, на выход. Скажете дедушке, что я повезла в поселок дядю Еврипида.

Мои ангелочки нехотя начинают выбираться из автомобиля.

— А ты только отвезешь и вернешься? — спрашивает Мирон, с подозрением поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

— То есть, это недолго? — уточняет Матвей.

— Ты просто устала, вот мы и волнуемся, — пытается смягчить допрос Макар, но получается плохо.

— В самом деле, Каро, может не надо? — суетится Еврипид, и я наступаю ему на ногу.

— Я туда и обратно, дети. Не волнуйтесь, разбирайте рюкзаки и ужинайте без меня.

Безмятежно улыбаюсь детям, продолжая держать ногу на Еврипиде. Макар не успевает захлопнуть дверцу, как в салон с громким лаем заскакивает большой белый пес с черными пятнами.

— Гром, осторожно! — возмущенно восклицает мой сын, но пес уже бешено стучит хвостом и крутится на сиденье внутри салона.

— Оставь его, сынок, пусть проедется со мной, — говорю Макару, и Гром замирает на сиденье, глядя на меня преданными глазами.

Он искренне считает себя моим четвертым ребенком и каждый раз глубоко обижается, когда мы с ангелочками не берем его с собой.

На ум приходит, как бы Марк воспринял новость о том, что у него не трое детей, а четверо. Четвертый лохматый и с хвостом. Тот, прежний Марк, смеялся бы до слез. Этому Марку все равно, хоть бы детей и в самом деле был десяток.

Они ему не нужны, и я ему не нужна. Остальное — лирика.

— До свидания, — вежливо прощаются с Еврипидом ангелочки и идут к дому, не переставая подозрительно оглядываться.

Снимаю ногу с ноги мужчины и виновато улыбаюсь.

— Прости. Перепутала педали.

— Ничего, — охотно прощает меня Еврипид, — если тебе так удобнее, то ставь обратно.

Нельзя быть таким хорошим. Все время об этом думаю, пока выруливаю со двора. Рядом с ним я ощущаю себя негодяйкой. А чувствовать себя негодяйкой двадцать четыре на семь радости мало, так что вряд ли я выйду замуж за Еврипида.

Он тем временем заметно расслабляется, и этот контраст дает понять как сильно Еврипид хочет понравиться моим детям. Он осматривает салон, проводит рукой по торпеде.

— Почему ты ездишь на этой неповоротливой громадине, Каро? — спрашивает он. — Тебе нужна хорошая машина, которая будет выглядеть как автомобиль, а не как мусорный бак на колесах.

— Это хорошая машина, — отвечаю, но в подробности не вдаюсь. Никому не надо знать, что у меня амфибия.

— Но ты же можешь себе позволить купить что-то более подходящее! Или хочешь, я подарю?

— Спасибо, Еврипид, меня все устраивает, — качаю головой, едва прижимая ногой педаль газа.

Я уже привыкла к частым подколкам в адрес своей машины. Как ее только не называли! Даже папа периодически пытается уговорить меня сменить автомобиль, но я не поддаюсь.

Это моя тайна. Это не просто амфибия, сделанная по чертежам, которые оставил мне Марк. Это именно ТА САМАЯ машина.

Когда моим детям исполнилось по три года, я поняла, что сто тысяч евро не такие уж и большие деньги. И если я хочу, чтобы мои сыновья получили достойное образование, я не должна их тратить. А тем более сидеть на шее у родителей.

К тому времени папа воплотил свою мечту — сделал из заправки полноценную станцию техобслуживания. Я добавила недостающую сумму денег, которая быстро окупилась. Мамину мечту родители только начинают воплощать, строительство небольшого отеля и ресторана уже в проекте.

А у меня появился свой бизнес. Сначала мне помог брат Эйнис со своим отцом, дядей Серапионом. Я начала скупать старые битые машины, приводить их в порядок и сдавать в аренду. Часть работ заказывала на автомобильных заводах, часть выполняли работники в нашем цехе. Любителей винтажных автомобилей оказалось немало, и бизнес за короткий срок показал плюсовой баланс.

Два года назад я через подставных лиц купила у Громовых битый гоночный болид. Они выставили его на продажу, фактически от болида там остался двигатель и коробка скоростей. Его когда-то купил Марк после жуткой аварии, в которую попал его знакомый пилот.

Тогда ему и пришла идея создать быстроходный автомобиль-амфибию. Я бы ни за что не стала присваивать себе это изобретение, но когда узнала, что семья Громовых продает остатки болида, поняла, что Марк решил окончательно попрощаться с мечтой. И что мои дети имеют полное право получить в наследство изобретение своего отца.

— Я зайду завтра, Каро? — ловлю себя на том, что Еврипид уже несколько минут стоит у открытой дверцы, пытаясь привлечь мое внимание.

Ах, да, в этом месяце он еще не делал мне предложение.

— Давай не завтра, Еврипид, — мило улыбаюсь, смягчая очередной отказ. — В другой раз заедешь. Работы полно. Я с этими соревнованиями совсем сбилась с графика.

— Хорошо, Каро, как скажешь, — мой друг захлопывает дверцу, и я с непростительно высокой скоростью срываюсь с места.

Еврипид смотрит вслед округлившимися от удивления глазами, а я быстро себя одергиваю. Нельзя, никто не должен знать, какая мощь скрыта под неуклюжим кузовом.

— Ну что, навестим твоего друга Андроника? — спрашиваю у пса, разлегшегося на заднем сиденье.

Гром коротко лает два раза, что на его собачьем языке означает «Конечно, хозяйка, как скажешь». И я добавляю скорость.

Карина

Паркую автомобиль у забора, выпускаю Грома из салона. Наклоняюсь к собаке и шепчу почти в самое ухо:

— Гром, хромать! — поглаживаю пса и мысленно прошу у него прощения.

Гром порядочная и честная собака. В отличие от немалой части знакомого мне человечества очень совестливая. Он терпеть не может обманывать, тем более Андроника.

Здесь я с Громом солидарна, я тоже не люблю ложь. Но когда вокруг меня подобно брюссельским кружевам затейливо плетутся интриги и заговоры, этого я не люблю еще больше.

Гром поднимает влажные, полные скорби глаза, и тяжело, совсем по-человечески вздыхает. Подгибает переднюю лапу, делает шаг и припадает на нее, мордой почти касаясь земли.

Хромать Грома научили дети, когда им было по четыре года. Мой бизнес только начал развиваться. Как-то раз я пожаловалась по телефону подруге, как боюсь прогореть и лишиться вложенных денег не зная, что они меня слышат.

— По миру пойду, — сказала я, и мои сыновья поняли по-своему. Решили, что я потратила последние наши деньги.

Они начали втайне готовиться ходить на заработки по городам и селам. Танцевать зейбекико* и сиртаки* мальчиков научили в поселке лишь только они смогли держаться на ногах без ходунков. Мир внес предположение, что собака, собирающая деньги, вызовет больше отклика у сердобольных граждан, чем простая картонная коробка. А Мак заметил, что неплохо было бы, если бы собака прихрамывала. Так сказать, для усиления образа.

Парни взялись дрессировать Грома, и когда на дне рождения тетушки Николетты их попросили станцевать, пес стащил у папы панамку и, припадая на переднюю лапу, пошел обходить гостей. Иногда он путал лапы, иногда хромал сразу на обе, но не забывал подойти к каждому гостю и толкнуть его лбом.

Надо ли говорить, какой это вызвало ажиотаж. Особенно у меня, когда мальчики дома признались, что послужило причиной.

С тех пор я в присутствии детей тщательно слежу за своими словами, а Гром помимо «лежать», «голос» и «фу» блестяще выполняет команду «хромать».

Стучу в окно, Андроник вырастает из низкого дверного проема.

— Калиспера, кирие, — я ему рада абсолютно искренне. В последний раз мы виделись недели две назад.

— Калиспера, Каро, — кивает Андроник, — какими судьбами?

— Гром хромает, посмотрите собаку, кирие?

— Отчего ж не посмотреть? — Андроник широко распахивает дверь. Гром понуро хромает в дом, пряча глаза от кирие, а тот почему-то смотрит на меня.

Я помогаю псу взобраться на стол. Гром ложится и отворачивает от меня морду. Вздыхаю, представив, как долго и нудно придется извиняться, наш пес чересчур ранимый и обидчивый.

— Еврипид говорил, у вас помощник новый объявился, — говорю как бы между прочим, пока Андроник своими огромными ручищами прощупывает собачью лапу.

— Объявился, — кивает Андроник. С крыльца доносятся быстрые шаги, скрип калитки и шорох велосипедных шин. Кирие смотрит на окно и продолжает: — Святой человек.

— Еврипид говорил, он вам травки новые привез лечебные, — пробую вытянуть из Андроника хоть что-то, но тот сегодня особенно немногословен.

— Привез. С Тибета, — неопределенно машет рукой.

— С Тибета? Надо же, куда его занесло, — изо всех сил стараюсь оставаться серьезной.

— Говорит, у тибетских монахов жил. Они его всему и научили.

— И что там такого есть на Тибете, чего у нас нет?

— На Тибете? А холера его знает.

Ну невозможно так разговаривать!

— И где же он? Интересно посмотреть.

— А что на него смотреть? — пожимает плечами Андроник. — Такой же как и все. Руки-ноги, голова. Главное же, что в голове. А это ты как увидишь? Никак.

Он сам спрашивает, сам отвечает. Терпеливо жду, хотя саму так и подмывает метнуться за ворота.

— Поговорить тоже интересно. Познакомите со святым человеком? — поглаживаю задремавшего Грома. Андроник показывает на окно.

— Так уехал он. На рыбалку укатил, на острова. Собирался завтра с утра, а тут ни с того ни с сего как подскочит, схватил велосипед и только его и видели.

Это потому что меня узнал? А вот это надо выяснить.

— Мы с ним новый бизнес планируем, — неожиданно расщедривается на информацию Андроник, — будем туристов на рыбалку возить.

— Еврипид говорил, — киваю, — хорошее дело. Думаю, пойдет.

— Еще как пойдет, — отвечает кирие и сразу без перехода: — Забирай свою собаку, Каро, он здоров как бык.

— Спасибо! Гром, в машину, — пес слетает со стола и выбегает из дома. Мы одновременно впрыгиваем на передние сиденья, и я на полную выжимаю газ.

Автомобиль подскакивает и срывается с места. Уже темнеет, могу позволить себе не прятаться. Включаю мощные как прожекторы фары и лечу по трассе, выглядывая одинокого велосипедиста.

Догоняю его буквально минут через десять. Пристраиваюсь в хвост и поджимаю. Святой человек в надвинутом на лоб капюшоне так усердно крутит педали, что я всерьез начинаю опасаться, как бы он не преодолел гравитацию и не взмыл в стремительно темнеющее небо.

Но велосипедист внезапно сворачивает с дороги в лес на узкую тропинку, петляющую между деревьями. Мой автомобиль там точно не пройдет.

Я знаю куда ведет эта тропинка и знаю еще одну дорогу, пошире. Гром нетерпеливо топчется лапами по сиденью.

— Прыгай вниз, — говорю собаке, — мы сейчас с тобой немного полетаем.

Выжимаю педаль газа и набираю скорость, моя машина способна развивать больше трехсот километров в час. Именно ее неуклюжесть позволяет устойчиво держаться на дороге. Но привлекать внимание полиции не хочется, поэтому ограничиваюсь двумя сотнями.

Сворачиваю на проселочную дорогу и сбрасываю скорость. Здесь не полетаешь, зато у меня уже есть фора во времени.

На берег залива выскакиваю как раз в момент, когда от берега отчаливает катер, груженый велосипедом. Давлю на газ и на всех парах влетаю в воду под протяжный вой Грома. Наш пес боится плавать в автомобиле, он до жути консервативен.

— Не бойся, — успокаивающе глажу собаку, когда включается винт, — иногда приходится ломать шаблоны.

На воде мой автомобиль уже не гоночный болид, а обычное плавсредство, поэтому катер причаливает к острову первым. Но мы с Громом не отстаем. Амфибия выезжает на берег, обдавая ученика тибетских монахов фонтаном брызг, и перегораживает дорогу.

— Калиспера, Немо Капитан, — говорю, распахивая дверцу.

 Мужчина медленно выпрямляется и снимает капюшон.

— Здравствуй, Каро. Похоже, девочка выросла.

*Популярные греческие танцы

***

Громов

Я уже давно не просыпаюсь. Я выныриваю, меня выбрасывает из забытья в реальность, и я как выброшенная на берег рыба задыхаюсь и хватаю ртом воздух. Сегодняшнее утро не исключение.

Некоторое время лежу на спине, пытаясь унять сердцебиение. Слышу шевеление рядом и вскидываюсь, но увидев, что это всего лишь Анна, обессиленно падаю обратно. Жаль, не хотелось ее будить.

Но я разбудил. Она склоняется надо мной, осторожно отводит со лба слипшиеся от пота пряди. Осторожно, потому что я не люблю, чтобы меня касались, и жена это знает.

— Марти, дорогой, тебе снова снились твои кошмарные сны? — протяжно выговаривает она своим низким голосом, который звучит довольно сексуально, но сейчас у меня вызывает лишь глухое раздражение.

— Оставь, Ань, — перехватываю ее руку и отвожу в сторону.

— Мартин, я беспокоюсь! — она повышает тон, но поймав мой неподвижный взгляд, тушуется. — Ты стал таким дерганым, милый. Может, тебе стоит в этот раз раньше поехать на терапию?

Хочется материться, но я сдерживаюсь. Она моя жена, и она как будто в самом деле беспокоится...

— Может и стоит.

Поднимаюсь с кровати и, стараясь не замечать как жадно жена смотрит на мой стояк, иду в душ. Аня права, я становлюсь невыносимым. После терапии я обычно стабилизируюсь. Я лучше сплю, меня не так часто тревожат перепады настроения, исчезают видения. А главное, сны.

Я слышал, люди любят, когда им снятся сны. Яркие, насыщенные, цветные. Для меня сны это пытка. Мне почти всегда снятся или гонки, или авария.

Большинство моих снов наполнены ревом моторов и вихрем скорости. Я чувствую адреналин в каждом вираже, скорость поглощает словно черная дыра. С трибун доносятся крики «Марк! Сделай их! Покажи класс!», потому что в глазах окружающих я Марк.

А иногда мои сны — это звуки столкновения, рев мотора, крики. Я снова оказываюсь на трассе в тот роковой миг, когда погиб мой брат. Каждый раз в одном и том же моменте, словно вокруг меня замкнулась временная петля. В ушах звучит душераздирающий крик «Мартин! Марти!», но ощущения такие, словно это кричу я.

В моем сознании переплетаются два мира, в голове постоянно течет странный поток мыслей. Не понимаю, как это связано с братом, но мои сны кажутся отголосками чего-то утраченного.

Утром мне остаются только обрывочные воспоминания и странное чувство, что я упускаю что-то важное. Эта пустота внутри словно отсутствие части меня, которую я потерял. Я пытаюсь понять, каким образом они связаны, но чем больше копаю, тем меньше что-то понимаю.

После душа возвращаюсь в комнату, Анны уже нет, ушла к себе. Странно что она вообще сегодня спала у меня, возможно, я в самом деле в последнее время веду себя неадекватно.

Даю твердое слово связаться с профессором, прохожу в гардеробную и выдвигаю ящик с галстуками. Там лежит фото моего брата, сделанное незадолго до его гибели. Он стоит возле гоночного болида со шлемом в одной руке, вторая поднята в приветственном жесте на фоне болельщиков.

В ушах нарастает шум восторженных трибун, и я трясу головой, чтобы избавиться от воображаемых звуков.

Ставлю фото перед собой, упираюсь руками в витрину и смотрю в зеркало. Марк улыбается в объектив широко и открыто, он еще не знает, что меньше чем через месяц его не станет.

Вглядываюсь в лицо в зеркале. Перевожу взгляд на фото. Если сделать скидку на разницу в восемь лет, то нас не отличить. Слишком пугающее сходство.

Мы и были похожи, во всем. Даже татуировками. Нас называли не братьями, а клонами. Клоны Громовы, Мартин и Марк.

Пробую улыбнуться, уголки губ кривовато ползут вверх — это не улыбка, больше похоже на оскал. Хищный, звериный. И все же, не могу отделаться от ощущения, что там на фото я.

Нет, не я. Не я. Ударяю кулаком об зеркало, попадая точно в собственное лицо. Это лицо принадлежит Мартину, Мартину, черт возьми, а не Марку. Марка больше нет.

Почему тогда мне кажется, будто я вторгся в его мир и каждую ночь живу его жизнью? Я не знаю, как разрешить этот парадокс, но ночные гонки продолжают мучить мою душу, будто внутри меня горит адово пламя.

Каждую ночь я проживаю жизнь своего брата, словно зацепившись за его тень. А наутро просыпаюсь, дрожащий от кошмаров, полностью дезориентированный, не разбирая где заканчивается сон и где начинается реальность.

Личная идентичность растворяется в этом кошмарном плетении. Чувствую себя пленником собственного подсознания, пытающегося разгадать смысл этих похожих на пытку воспоминаний.

Психолог говорит, это так работает чувство вины за то, что я жив, а Марк нет. Каждый раз во время очередной терапии мы пытаемся разрушить этот ментальный лабиринт. Но ничего не меняется.

Облегчение приходит на короткое время, совсем ненадолго, а потом снова все возвращается на свои места.

Чувство вины вновь окутывает черным туманом, напоминая о том, что я остался жив, а Марк мертв. Над моей душой словно навис морок, и я обречен на вечное наказание за свою живучесть.

Иногда я уверен, что Марк занял мой мозг и ненавидит меня за каждый оборот колеса, за каждую ночную победу на трассе. И в эти моменты я тоже ненавижу его всеми фибрами души.

***

 — Привет, сын, ты уже позавтракал? — обращаюсь к Марату, который сидит за столом на террасе, развернувшись вполоборота.

— Привет, пап. Позавтракал, — рассеянно отвечает сын, сосредоточенно печатая в телефоне.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак, — Анна скользит по мне сдержанным взглядом. — Маратик уже поел, а я жду тебя.

— Хорошо, благодарю, — сажусь напротив и пока несут завтрак, рассматриваю своего семилетнего сына.

Он непохож ни на меня, ни на Анну, наш Марат до мозга костей Громов. Он вылитый отец, Анна потому и предложила назвать парня Маратом. Если внук одно лицо с дедом, то как его еще назвать, если не именем деда?

Мы с Марком пошли в Бронских, в мать и ее отца, нашего деда Бронского. Только глаза синие, как у всех Громовых.

Разумеется, на мое отношение к сыну это никак не влияет. У нас с ним сложились крепкие приятельские отношения, что меня полностью устраивает. Зато с дедом у Марата полное взаимопонимание, так вышло, что пока я проходил реабилитационную терапию, мальчишкой занимался отец. Глупо сейчас начинать ревновать сына к деду.

— Звонил Марат, он заедет за нами, — заговаривает Анна. — Ты же не против, если мы проедемся по магазинам? Или может ты к нам присоединишься?

— Не против, поезжайте, — качаю головой. — Какой от меня толк?

Анна возражает, но только для вежливости. От меня в самом деле мало пользы. За руль я не сажусь, таскаться по магазинам мне скучно.

— Да не надо, мам, лучше мы с Маратом поедем, — не отрываясь от экрана телефона говорит сын. Отец против, чтобы его называли дедом, поэтому он для внука с самого его младенчества просто Марат.

Смотрю на сына и зачем-то пытаюсь разглядеть в нем частичку себя, но ничего не вижу. Не мое лицо, не моя улыбка. Странно, что я сейчас об этом думаю, раньше меня это не волновало.

Хотя ничего странного. Я знаю, кто в этом виноват — забавная троица ангелочков с их острой на язычок мамашей.

Наверное, должно быть приятно, когда чужие дети похожи на тебя? Мне вот не очень. И пусть их отцом хоть трижды будет неизвестный мне Епифаний, я понимаю, что хочу их еще раз увидеть. Всех четверых.

У меня есть прекрасный повод — два неврученных кубка. Так может сегодня и съездить? Черт, почему я вчера вечером на включил на телефоне будильник? Уже бы мог час как быть в дороге...

— Марат! — мои размышления прерывает радостный выкрик сына. Он срывается с места и бежит к деду.

Прыгает ему на шею, тот поднимает его на руки и подбрасывает вверх. Отец в свои годы в прекрасной спортивной форме, он сильный и спортивный. Семилетний мальчишка в его руках чувствует себя уверенно и защищенно.

Появляется несмелая мысль, что мне в голову не приходило подбрасывать так Марата, а он никогда так не бежал мне навстречу.

Появляется и исчезает. Отодвигаю стул и встаю отцу навстречу.

— Здравствуй, сын, — он подходит и сдержано протягивает руку.

— Здравствуй, отец, — так же сдержано пожимаю ее в ответ.

У нас Громовых такие отношения в семье между родителями и детьми. Сдержанные. Никаких объятий, никаких ненужных нежностей и разговоров по душам. Внезапно приходит мысль, что ни отцу, ни матери не пришло бы в голову кормить нас с Марком в дороге чаем из термоса и бутербродами.

И это, наверное, тоже одна из особенностей семьи Громовых.

Сдержанность и отстраненность. И моя собственная семья полностью ей соответствует.

Карина

— Ну как, вкусно? — Нестор смотрит с ожиданием, как будто моя похвала для него слишком важна. Поднимаю вверх большой палец, поскольку рот забит едой.

Колесников довольно хекает и берет с решетки рыбину. Ласкирь и каменный окунь, жареные на углях, это настоящая пища богов. Особенно сейчас, когда я от голода готова съесть самого капитана Немо.

Я и не знала, что так проголодалась, пока Нестор не разложил на решетке натертую солью и пряными травами рыбу. Дальше я дождаться не могла, пока он не плюхнул мне в тарелку окуня с восхитительной, пахнущей дымом корочкой.

Я позвонила домой и сказала, чтобы дети ложились без меня. Нам есть что обсудить с «капитаном», но когда он с серьезным видом сообщил, что на голодный желудок любые разговоры вести отказывается, то оказался абсолютно прав.

— Бери еще, — подсовывает он рыбину, — вот ласкирь попробуй. Это свежая, я ее утром поймал.

— Что ж я все съем, а вам ничего не останется? — протестую, но скажу честно, довольно вяло. Ласкирь это моя слабость.

— Ничего, я себе еще наловлю, — отмахивается Колесников, — я здесь надолго.

Когда от рыбы остается только груда костей, Нестор ставит на мангал металлический чайник и набрасывает всякой травы.

— А вы правда на Тибете были? — спрашиваю, с блаженством вытягиваясь в кресле-шезлонге.

Немо Капитан знает толк в комфорте и удобстве. В его небольшом лагере разве что гладильной доски нет. Палатка с подогревом, аккумуляторный фонарь, освещающий нас как прожектором. Даже керосинка с туркой есть для кофе. Но мы решили, что сейчас хотим чай.

— Правда, — Нестор прикуривает, усаживаясь так, чтобы на меня не шел дым, и говорит извиняющимся тоном: — Вот, никак бросить не могу. Все время что-то мешает.

— И вас правда тибетские монахи научили всяким рецептам чудодейственных снадобий?

— А это уже Андроник насочинял, чертяка хитрый, — смеется Колесников, затягиваясь. — Я, детка, там прятался, а не травки собирал. Мне не до того было.

— А как же чудесные исцеления? — даже не пытаюсь скрыть разочарование.

— Эффект плацебо, — разводит руками Нестор, — слыхала про такой? Люди хотят верить в чудесную силу лекарства и исцеляются оттого, что сами дают себе такую установку.

— А почему аж на Тибете?

— Потому что на меня охотились, — Колесников стряхивает пепел и хоть говорит обыденным тоном, у меня мурашки идут по коже.

— Кто? — спрашиваю севшим голосом.

— Твои хорошие знакомые. Леднев и его банда.

— Босс? — понимаю скорее интуитивно и тут же переспрашиваю: — Это тот, что на Марата Громова работает? С ним еще трое были, лысый, потом с квадратной челюстью, и третий похожий на хорька.

— Ты очень наблюдательная девушка, Каро, — хвалит меня Нестор, — да, это они.

— Так зачем же вы вернулись? — понижаю голос и даже оглядываюсь. — Вы от них здесь прячетесь?

Мне становится не по себе. Может, я рановато переехала к родителям, стоило еще пожить у тети Коллидоры? Но Колесников удивительно спокоен.

— Нет, не от них, — качает он головой, — все куда серьезнее, Каро. Леднев и его сотрудники погибли в автомобильной аварии три года назад.

— Как погибли? — я привстаю. — Вы думаете, что...

— Я думаю, что кто-то избавляется от свидетелей. Или возможно даже исполнителей.

— Я вас не понимаю, — честно признаюсь Нестору. — Вы восемь лет отсиживаетесь в горах, затем падаете как снег на голову. Выдаете себя за помощника Андроника, прячетесь на острове. И при этом делаете все, чтобы обратить на себя внимание.

— Чье внимание? — уточняет Нестор.

— Мое. Или вы надеялись, что у меня преждевременно начался старческий склероз, и я не пойму, что Немо Капитан это Нестор Колесников? И не вспомню о вас, когда вы откроете прокат рыболовных снастей? Вы серьезно?

— Наоборот, Каро. Я надеялся, что ты все поймешь правильно.

— Тогда почему вы просто не пришли ко мне? Зачем вам понадобился весь этот маскарад?

— Видишь ли, Каро, все дело в том, что я не знаю, какие у тебя сейчас к нему чувства, — Нестор впивается немигающим взглядом, и я чувствую себя как под микроскопом.

— К кому, к нему? — шепчу скорее чтобы потянуть время. Я прекрасно понимаю, о ком он говорит. И Колесников это тоже прекрасно понимает. Наклоняется ближе и говорит доверительно:

— Осталось ли хоть что-нибудь, Каро, или все уже в прошлом? Кроме трех ангелочков вас больше ничего не связывает?

— Что вы имеете в виду? — бормочу смущенно, совершенно сбитая с толку.

— Хорошо, объясню по-другому. Я должник Бориса. Я обязан ему жизнью. А что связывает тебя с Марком, Карина? И связывает ли что-то еще кроме его детей? Вокруг тебя все время крутится тот рыжий паренек, это то, что я думаю? — Нестор сверлит пронизывающим взглядом, и я себя чувствую очень неуютно.

— А, это Еврипид, — облегченно машу рукой, — не обращайте внимания. Он мой приятель. Просто друг.

— А Марк? — продолжает сверлить Колесников, и я решительно встаю и отряхиваю юбку.

— Нестор, я вам очень благодарна за деньги, вы не представляете, как мне тогда помогли. Если вы хотите, чтобы я их вернула прямо сейчас, я не могу. Но я постараюсь выплатить частями. Что касается Громова... Я даже имя этого предателя слышать не желаю, ясно вам? И дети нас абсолютно не связывают, это только мои дети. Спасибо за рыбу, было очень вкусно. Всего хорошего, — собираюсь уйти, но рука попадает в крепкий захват.

— Сядь, Каро, мы не договорили.

— Я не хочу ничего слышать о Марке Громове. Если вы не знали, то он умер. Есть Мартин Громов, бизнесмен и миллиардер. Он женат, у него есть сын. Вы этого тоже не знали?

— Сядь, — приказным тоном повторяет Нестор, и я неохотно подчиняюсь. — Я все знаю, Каро, и понимаю, почему ты злишься. Ты считаешь, что он тебя обманывает.

— У вас есть другие версии? — пожимаю плечами.

— А что если все не так, как кажется?

— Да что не так? — взрываюсь. — Он нас видел, понимаете? Сегодня видел, на гонках. Меня и мальчиков. Он им призы вручал, и знаете что? Угадайте! Он сделал вид, что нас не узнал. Еще и пристал ко мне, почему мои дети похожи на его брата!

— А что, если он в самом деле не узнал? — Нестор отпускает мою руку, и я отворачиваюсь.

— Не смешите меня, Нестор. Мы все взрослые люди. Вы может и обязаны чем-то Бронскому, но я точно ничего не должна ни ему, ни Марку. Он понимал, что я его узнала, и все равно продолжал ломать комедию. Это выглядело просто омерзительно! Мне стыдно перед своими детьми, что я выбрала им такого недостойного отца. Он занял место брата ради денег, женился на его девушке, стал отцом его сыну. И это все только из-за наследства деда. А ведь он мне звонил сразу после того, как вы его увезли. Клялся в любви, говорил, что вернется и мы поженимся. Наверняка ему родители поставили условие, что если он женится на Анне, то все эти миллиарды станут его. Вот он и слился, — я глубоко дышу, чтобы не расплакаться.

Слезы подступили уже так близко, что несколько слезинок уже успели пролиться. Хорошо, что ночь, и Нестор не видит.

— А что, если ты ошибаешься, девочка? — он складывает руки домиком и упирается в подбородок.

— Какие уж тут могут быть ошибки? — качаю головой.

— Ты не думала, что Марк правда тебя не узнал?

— Я что, так изменилась? — фыркаю недоверчиво, но Колесников остается абсолютно серьезным.

— Послушай, Каро. Я хотел убедиться, что Марк тебе не безразличен, потому что мне нужна союзница. Я поклялся Борису беречь его внуков, а Марк сейчас в опасности. В очень большой опасности.

— Какой? — серьезность Нестора передается и мне.

— Я имею все основания подозревать, что Марк по-настоящему считает себя Мартином. Он не обманывал тебя, Каро. Он тебя не узнал. Он уверен, что его брат Марк погиб восемь лет назад.

— Как это? — сиплю, стискивая горло.

— Очень просто. Его травят какими-то препаратами, вызывающими амнезию. И делают это самые близкие ему люди. Его родители.

***

Я в шоке. Я в полном, полнейшем шоке.

Как такое вообще может быть? Как???

Повторяю все это Нестору в сотый раз. То вскакиваю и в бешеном темпе наматываю круги вокруг нашего импровизированного фуд-корта, то падаю обратно в шезлонг и замираю, стискивая ладонями виски.

У меня не укладывается в голове. Мой мозг отказывается принимать такую информацию.

— Повторяю, Каро, я ничего не берусь утверждать, — в сотый раз отвечает мне Нестор, когда ему надоедает смотреть, как я мелькаю перед глазами. — Насчет родителей это всего лишь мои предположения.

— Но вы убеждены, что его амнезия настоящая, — возражаю я, взмахивая руками. Я всегда так делаю, когда нервничаю. — Почему?

— Потому что я с ним разговаривал. Не сочти за хвастовство, но я на Тибете не только дышал воздухом и наблюдал за красотами горных пейзажей. Кое-чему там меня научили. И отличить амнезийщика от притворяющегося таким я реально умею.

— И где же вы успели поговорить? — прищуриваюсь.

— Там же, где и ты. На гонках.

— Значит, вы там все-таки были?

— Был, — не отрицает Колесников.

Вот! Не зря у меня было ощущение, что за мной наблюдают. С трибун. А я так несправедливо обвиняла себя в паранойе.

— Это вы поэтому сообщение прислали? Когда увидели, что я болтаю с Марком?

— Да. Я не хотел раскрывать свое инкогнито, но побоялся, что ты начнешь его провоцировать на воспоминания, и тем самым окажешься в серьезной опасности. Еще и детей втянешь.

— Ха! Инкогнито! — хмыкаю недоверчиво. — Как же вы его сохранять собрались, если пошли разговаривать к Громову? А если бы он вас узнал?

— Не узнал бы, — качает головой Нестор, — я предпринял некоторые меры предосторожности.

— Только не говорите, что вы переоделись в бомжа и просили у Громова милостыню.

Вообще-то я пошутила, но судя по тому, как отвел глаза Колесников, попала в яблочко.

— Мне нужно было увидеть его в непосредственной близи, — говорит он, будто извиняясь.

— Вы хотели разглядеть еще что-то кроме подлинности амнезии?

— Да, Каро. Я провел небольшое расследование. Каждые полгода Громов летает к своему доктору на терапию и когда возвращается, с трудом вспоминает домашних.

— Вы хотели выяснить, что за препараты используют при терапии?

— Нет, девочка. Я хотел понять, какой именно Громов проходит терапию.

Становится так убийственно тихо, что шелест волн кажется грохочущим водопадом.

— Что значит, какой именно? — заговариваю первой, с трудом шевеля пересохшими губами. Сглатываю и тянусь к кружке с чаем.

— Их всегда сложно было различить, с самого детства, — отвечает Нестор, глядя немигающим взглядом. — Ответь мне, Каро, ты готова поклясться, что сегодня говорила с Марком? Это был он, не Мартин? Не торопись, девочка, хорошенько подумай.

— Да что там думать! — восклицаю возмущенно. — Это точно Марк, они же совсем не похожи с Марти! Ну, то есть похожи, конечно, но я их всегда различала.

Нестор задумчиво жует губу и отхлебывает чай.

— Я видела Мартина, Нестор, — перегибаюсь через столик и кладу руку ему на локоть. — Мы с Марком вместе видели. Мы были там все время, пока не приехала неотложка. Только прятались. Их же искали сначала на вертолете, потом Босс приехал на внедорожнике. Бронированном...

— Я знаю, Каро, — он похлопывает меня по руке, — Марк мне рассказывал.

— Я свой видеорегистратор там оставила после того как полицию вызвала.

— И об этом я знаю. У меня есть твои записи, мне их дал Марк.

— Тогда что? Почему у вас такое лицо?

— Видишь ли, девочка, когда я начал во всем этом копаться, нашел кучу нестыковок. Как тебе то, что по протоколам водитель, которого достали из разбитого спорткара, был идентифицирован как Мартин Громов? Есть заключение медэкспертизы.

— Правильно, — не могу понять, к чему он клонит, — это же и был Мартин. Мы с Марком пересадили его за руль. Что вас смущает?

— То, что смерть Мартина Громова нигде не зафиксирована и не подтверждена документально. Вот что меня смущает. Нельзя подкупить целую клинику вместе с полицейским участком, Каро.

Внутри зарождается нехорошее предчувствие. Оно собирается липким комом и ползет, оставляя за собой холодящий след.

— Подождите! Но ведь по сми разлетелась новость, что за рулем спорткара был Марк! Его объявили погибшим, а Мартина без вести пропавшим.

— Да. Громовы потом выступили с опровержением, но тебе тогда уже было не до новостей.

Меня простреливает ужасная догадка. Не просто ужасная, леденящая душу.

— То есть, вы хотите сказать...

— Да, Каро, Марк уверен, что это его тогда достали из машины, то есть Мартина. А тело его брата Марка вынесло на соседний берег спустя несколько дней. Потому и хоронили его в закрытом гробу. Когда я вернулся, первым делом покопался в документации морга, куда должны были отвезти Марти. И угадай, что?

— Не хочу, — мотаю головой, потому что боюсь это услышать. Но Нестор все равно продолжает.

— Там нет ни одного упоминания о пострадавших в результате аварии в тот день, когда погиб Мартин. Ни одного, Каро.

Мне хочется заткнуть уши, чтобы больше не слушать, а еще лучше, не думать, но безжалостный голос Колесникова продолжает методично меня добивать.

— А знаешь еще, на что я обратил внимание? — ему не нужен мой ответ, но я все равно слабо киваю. — Что когда забирали Марти, его не упаковывали в черный мешок.

Земля под ногами покачивается, как будто весь остров это огромный автомобиль-амфибия.

Карина

— Нестор, — мой голос звучит жалко и слабо, — скажите, может такое быть, что мы с Марком ошиблись? Что Марти выжил?

Я хочу получить ответ и одновременно боюсь его услышать. Боюсь начать тешить себя надеждой и потом смотреть, как с разрушительным грохотом она разбивается.

Но Колесников ответы давать не торопится.

— Я... Я не знаю, девочка, — вымученно разводит он руками. — Если бы знал, разве бы я тебя так подставлял?

— А вы, — застываю, — подставили?

Он молчит. Даже губу прикусывает от досады. Словно сболтнул лишнее и теперь жалеет.

— Или только собираетесь? — допытываюсь. Нестор довольно неуклюже съезжает с темы.

— Ты так и не ответила, Каро. Что сейчас для тебя Марк? Кто он для тебя? Ты его до сих пор любишь или он всего лишь отец твоих детей?

Это звучит настолько пафосно, что я взрываюсь.

— Вы мне тут мозги не пудрите, — раздраженно трясу рукой, очерчивая над головой круг, — здесь вам не Тибет. Есть что сказать по существу, говорите. А то ходите вокруг да около, любит-не любит, плюнет-поцелует. Хотите знать мое мнение? Нет там никакой амнезии. Тем более медикаментозной.

Нестор не отвечает, да он вообще замер и не шевелится, и я распаляюсь все больше и больше.

— Давайте я расскажу вам, как все было? Без всякого расследования, основываясь лишь на опыте и собственной интуиции. Извольте. Вы привезли Марка к родителям, они поначалу обрадовались, но поскольку в этой семье все без исключения больше всего любят денежки, приуныли. Активы записаны на Мартина, Марку придется вступать в наследство, а это не так быстро. Да еще и контракты подписаны с Марти. Из Марка бизнесмен как из меня дон Педро, это известно всем. Вот они и придумывают аховый сценарий. Выдать Марка за Мартина, поскольку от перестановки слагаемых сумма денег у Громовых не поменяется. Но у нас есть еще одна неудовлетворенная сторона — невеста Мартина, на которой тоже завязаны любимые денежки. И наши не имеющие моральных границ Громовы решают, что раз братьев родная мама не всегда различит, то куда нам убогим. И выдают Анне Марка в качестве Мартина. То, что Анна беременна от Марти не смущает вообще никого. И в первую очередь самого Марка. А то, что его гадостью всякой пичкают, так вы сами сказали, что точно ничего не известно. Может, это витамины. Или препараты, повышающие эрекцию.

Колесников демонстративно отворачивается и делает вид, что изучает мою амфибию, зарывшуюся в прибрежный песок по самое днище.

— А дон Педро, это кто? — интересуется он после продолжительной паузы.

— Не знаю, — воинственный пыл понемногу стухает, и я безвольно опускаю руки, — так, к слову пришлось.

— Ладно, спрошу по-другому. Как сильно ты любишь Марка? На что ты ради него готова?

Я, уже немного успокоившаяся, снова вспыхиваю как спичка.

— Да что вы пристали со своей любовью? Некогда мне любить, понимаете, у меня трое детей. Еще и мальчики. Вы знаете, что это такое, три сына-одногодка? По глазам вижу, не знаете.

— Не злись, Каро, — примирительно говорит Нестор, уперевшись подбородком в согнутую в локте руку, — Я понимаю, что тебе страшно, что ты чувствуешь свою вину. Но тебе не в чем себя винить. Вы с Марком непрофессионалы, могли ошибиться. Главное, что вы сразу вызвали неотложку и полицию. Остальное, думаю, просто стечение обстоятельств. Молодой организм, не смертельные повреждения. А состояние шока иногда похоже на кому.

Я сама сейчас нахожусь в состоянии шока, и честное слово, лучше бы я впала в кому. А Нестор продолжает говорить.

—  Я не вижу другого выхода кроме как проникнуть в особняк Громовых и попытаться разобраться на месте. Изнутри. Человек не может притворяться двадцать четыре на семь, он все равно где-то да проколется. Только это должен быть человек, который не вызовет подозрений.

— У вас кто-то есть на примете? — интересуюсь. Он кивает.

— Да, есть. Ты, Каро.

Молча перевариваю услышанное.

— Вот почему я спросил, на что ты согласна ради Марка.

— Но... — говорю ошарашенно. — Но это же бред. Как я попаду к Громовым? Да меня на порог не пустят! Спасибо, мы это уже проходили.

— Ну тебя, может быть, — усмехается Нестор, — но хотел бы я видеть того, кто устоит перед ангелочками.

— Я не позволю впутывать сюда детей, — решительно мотаю головой.

— Каро, — Колесников прокашливается, — видишь ли, они и так уже впутаны. Ты сама их впутала восемь лет назад, когда... Ну, в общем, сама знаешь, когда. Поздно бегать по перрону.

— Вы хотите, чтобы я пришла и сказала, смотрите, это ваши внуки, я спала с вашим сыном?

— Ну, не так прямолинейно, — щурится Колесников. — Родители Марка люди современные, и откуда берутся дети, в курсе.

— И вы хотите, чтобы я лично привела своих детей в дом, где они собственного отца будут называть дядя Мартин? А я должна буду улыбаться его жене и называть ее милой сестренкой? Вы в своем уме сейчас, Немо Капитан? Кстати, что за имя вы выбрали дурацкое? Назвались бы уже просто Капитан Немо.

— А вот это уже похоже на ворчание старой бабки, Каро, — Нестор остается спокоен пока внутри меня бушует океан. —  Но ты права, я хочу именно этого. Ты сама упомянула, что Марк никогда не был бизнесменом. Борис никогда не любил своего зятя и делал все, чтобы не пустить его в свой бизнес.

— А он пытался? — спрашиваю. — Марат?

— Еще как. Без мыла в ж... Ну в общем, делал все что мог. Но Бронский стоял насмерть. Насчет контрактов, которые успел заключить Мартин, ты тоже абсолютно права. Здесь твоя логика безупречна. Марк вступает в сговор с Маратом и играет роль брата. Надо сказать, Марат в самом деле некоторое время управлял активами, доставшимся им от Бориса. Но как ты объяснишь тот факт, что четыре года назад на совете директоров Марк в пух и прах разнес результаты работы компании и предложил свой проект развития? Благодаря этому уже в первом полугодии прибыль удвоилась.

Нестор говорит, а у меня пальцы леденеют. Неужели это правда? Неужели имеет место такая чудовищная подмена? Но я не могла ошибиться, сегодня на гонках я видела Марка и только Марка!

— Три года назад он выступил на экономическом форуме, и его речь разобрали на цитаты. Тогда же по проекту Марка было начато строительство крупнейших объектов, в прошлом году они были запущены, и уже в этом году показали прибыль. Ты все еще уверена, что это дело рук Марка, Каро? Или, если быть точным, результат работы его мозгов? Или же время от времени в нужный момент в нужном месте появляется Мартин?

— Я не знаю, — шепчу беззвучно и поднимаю на него полные мольбы глаза, — знаю только, что сегодня я видела Марка.

— А еще ты должна знать, что через год после аварии Марк поступил в высшую академию бизнеса, которую закончил Мартин. Официальная версия — освежить знания. Реальную не знает никто. Так что скажешь, Каро? — спрашивает Нестор, глядя с надеждой. — Ты согласна?

— Не согласна, — мотаю головой, — я еще не выжила из ума, чтобы тащить своих детей в это гадючье гнездо.

— Это их дом по праву, — негромко говорит Колесников, — и деньги по праву. Борис так хотел дожить до того времени, когда его внуки встанут у руля компании. А твои дети тоже его внуки.

Я знаю, что он прав, но у меня до сих пор по коже идет мороз, когда я вспоминаю взгляд Марата, отца Громовых.

— Пойми же, Каро, в твоем присутствии Громовы могут начать делать ошибки, — уговаривает Нестор. — Выявить странности в поведении Марка будет проще в непосредственной близости. И определить, в какой момент происходит подмена. Если она, конечно, имеет место. А Немо Капитан это потому что Нестор Колесников, а не Колесников Нестор, — говорит безо всякого перехода. — Сама же заметила. Просто на мой взгляд так лучше звучит. Солиднее.

От одних только слов «непосредственная близость от Марка» у меня немеют ноги, сладко щемит в груди, и кожа покрывается мурашками. Он именно этого и добивался, чертов манипулятор.

Но Немо Капитан забыл, что на каждую кастрюлю найдется своя крышка. И под этой крышкой мы сварим такую кашу, что мало никому не покажется.

***

Громов

— Марат, мы сейчас поедем? Ну можно мы поедем побыстрее, а? — младший Громов подгоняет старшего, тот ласково ерошит ему макушку.

— Иди немного побегай, сынок, мне надо поговорить с твоим отцом.

Анна, разливающая кофе из кофейника, вздрагивает, и скатерть окрашивается темными пятнами. Она выпрямляется, сжимая побелевшими пальцами ручку кофейника, и смотрит на отца как мне кажется с ужасом. Отец сверлит ее пронизывающим взглядом.

Отворачиваюсь и глубоко дышу, растираю руками лицо. Слишком многое мне стало казаться и видеться. Я чертов параноик.

— В чем дело, Анна? — недовольно произносит отец, глядя на невестку. — Как еще мне по-твоему называть Марата? Внучок?

Он брезгливо передергивает плечами, а мне хочется поддержать жену. Касаюсь ее руки и говорю примиряющим голосом:

— Успокойся, дорогая, отец прав. Наш с Марком дед тоже нас так называл, и мама не была против.

Мы с отцом встречаемся глазами, и я натыкаюсь на полный ярости взгляд. Опускаю голову, делая вид, что в глаз попала пылинка, а когда поднимаю, отец смотрит с тревогой и сожалением.

Хочется отодвинуть стул и несколько раз долбануться головой о столешницу. Я схожу с ума? Если раньше мне везде чудилась недосказанность, то теперь моя мания перешла на новый уровень. Мне везде видится ненависть. Или как минимум страх.

Я среди самых близких мне людей, я в кругу своей семьи. Я должен чувствовать покой и защищенность. Но моя подозрительность отравляет мое же существование.

Мне срочно нужна терапия. Может попросить профессора подобрать другие препараты? В этот раз период стабилизации оказался непозволительно коротким, меньше четырех месяцев. А раньше меня хватало на полгода, даже больше.

Анна поспешно бормочет извинения и уходит, а отец кладет на стол локти и сцепляет пальцы в замок.

— Я хотел поговорить насчет нашего нового проекта, сынок.

Выдерживаю изучающий взгляд и тоже кладу руки на стол.

— Моего проекта, пап. Я отстранил твою компанию от поставок.

Отец смотрит, не мигая, и мне кажется, он сейчас взорвется. Или набросится на меня, перемахнув через стол.

Опять кажется...

Отец расцепляет пальцы, сжимает и разжимает кулаки, опускает голову, а когда поднимает, его взгляд полон терпения и участия.

— Сынок, я понимаю, ты в последнее время не совсем стабилен, и это решение ты возможно принял на эмоциях...

— Нет, пап, дело не в моей нестабильности, — перебиваю его, — ты знаешь, что я не принимаю решения в одиночку.

— Правильно, сын, это очень мудро. Но ты не пришел ко мне, не посоветовался. Почему? Мы бы вместе подумали, что можно сделать, что нужно исправить...

— Да, я не стал советоваться с тобой, — согласно киваю, — я обратился к аналитикам. И своим маркетологам. У меня очень грамотная команда, пап.

— Ты хотел сказать, у нас, — мягко поправляет отец, но я отрицательно качаю головой.

— Нет, пап. Твои маркетологи выдали анализ, который годен только на то, чтобы спустить его в унитаз. С поставками, которые идут через твою компанию, себестоимость увеличивается практически вдвое. Если быть точным, на восемьдесят процентов.

— Ты уверен? — нахмуривается отец. — Такого не может быть, твои лоботрясы точно где-то ошиблись в расчетах.

— Нет, пап, не ошиблись. Твоя компания это по сути прокладка между мной и поставщиками. Слишком толстая прокладка. И бесполезная. Я заключил договора напрямую, и по предварительным прогнозам ожидаемая прибыль побьет все рекорды.

За столом зависает тишина, даже щебетания птиц не слышно.

— Ты не можешь вот так просто исключить «Маркет инвест» из цепочки поставщиков, Марти, — медленно говорит отец, плавно выпрямляясь в кресле. Он сейчас похож на хищника, готовящегося к прыжку.

— Я уже это сделал, папа, — отзеркаливаю его движение. — Мои юристы готовят документы о расторжении контракта. Пока на основании проведенного анализа.

— Ты же понимаешь, что в таком случае мои юристы подготовят иск по поводу досрочного расторжения?

— Значит, пойдем в суд. Уверен, они прозреют, когда мы покажем им расчеты.

— Ты станешь со мной судиться?

— Не с тобой, отец. И не я. А моя компания с твоей. Это разные вещи. Но я уверен, что до этого не дойдет.

— Кого ты слушаешь? — он приподнимается на столом и кричит, выплевывая каждое слово. — Ты должен слушать меня, а не своих сотрудников. Понабирал бездарей и веришь каждому их слову. Нельзя так, Мартин, ты должен думать в первую очередь о семье.

— Так я о ней и думаю, — в противовес отцу остаюсь абсолютно спокойным, — и верю не сотрудникам, а математическим расчетам. И экономическому анализу. Мои специалисты лучшие в отрасли, а вот тебе я настоятельно рекомендую провести аудит и выяснить, это самоуправство твоих менеджеров или политика компании. Хотя бы для себя.

Сейчас я прямым текстом обвиняю компанию отца в воровстве. Но когда-то я все равно должен был это сделать. Вот почему дед отказывался иметь с ним дела, это я понял когда нашел его записи.

Лицо отца медленно утрачивает все краски и превращается в маску.

— Стал самостоятельным да? — сипло говорит он. — Забыл, как чувствовал себя беспомощным, разбирая документы? Как просил помочь? Забыл, да?

«Ты мне поможешь, папа?» — я помню, как я это говорил. И как сидел в своем кресле, кресле генерального директора, очень реалистично ощущая что я здесь впервые. А еще помню чувство полной безысходности, охватившее при мысли, что это не мое место, что я опять проживаю чужую жизнь.

Но эти воспоминания неяркие, подернутые дымкой. Возможно, они тоже скоро исчезнут без следа, как и многие другие.

Поднимаю глаза и говорю негромко:

— Забыл. Ты ведь знаешь, что я многое забываю, папа.

Отец сверлит меня яростным взглядом, глядя в упор из-под сдвинутых бровей. Выдерживаю взгляд, как и он, упираясь руками в столешницу. И там, где наши глаза встречаются, в воздух взлетает сноп искр.

Он сдается первым. Как будто батарейка села. Усаживается обратно и откидывается на спинку кресла, его голос теперь звучит совсем по-другому. Ровно и умиротворенно.

— Ну что ты, сын, я все помню. Я тоже надеюсь, что до суда не дойдет. Мы с тобой договоримся, мы же родные люди. В конце концов все, что у нас есть, достанется Марату. Мы должны быть друг за друга, потому что мы семья.

Я тоже откидываюсь на спинку, отпуская столешницу.

— Да, конечно, мы семья.

Громов

— А ты разве не едешь, сынок? — слышу негромкий ласковый голос, ощущаю на плече легкое прикосновение.

Оборачиваюсь. Мама. Она как всегда появляется бесшумно.

Молча качаю головой, и мы с ней вдвоем смотрим как отец с моим сыном на руках прямиком через газон идет к машине.

— Снова с отцом поругались? — спрашивает она сочувствующе. Неопределенно пожимаю плечами. —Ты поэтому с ними не поехал?

Продолжаем смотреть как отец устраивает Марата на заднем сиденье, ждет пока наперед сядет Анна, и сам усаживается за руль.

— Что мне там делать? — снова передергиваю плечами.

— Это твоя семья, сынок. Это ты их возить должен, а не Марат — ее голос звучит по-прежнему мягко, но теперь мне в нем слышатся нотки ревности.

— Ты прекрасно знаешь, что я не вожу, — говорю равнодушно.

— Ты мог бы взять водителя, — мать замолкает, но ненадолго. Садится рядом и спрашивает безо всякого перехода: — Сынок, скажи, что у вас с Анной?

— То же что и было, — отвечаю неопределенно, — ничего нового. А почему ты спрашиваешь?

— Видишь ли, — она придвигается ближе, — мне в последнее время кажется, что ты совсем их забросил. Отец чувствует вину за тебя и пытается компенсировать твоей жене и сыну отсутствие твоего внимания.

— И что? — я искренне не понимаю, к чему она клонит. — Марат его внук, это логично, что отец уделяет ему время. Вспомни как наш дед старался урвать для нас с братом хотя бы по часу каждый день. Отца мы не видели неделями.

— Да, это правда, папа вас очень любил, — она чуть смягчается, — и вечно шпынял Марата за то, что тот сутками пропадает на работе. А он все доказать пытался, костьми ложился, чтобы показать, что папа напрасно его недооценивает. Но, понимаешь, сынок, — ее голос вновь звучит напряженно, — меня беспокоят не ваши с отцом отношения, меня больше беспокоят твои отношения с женой.

— С Анной? — переспрашиваю.

— А разве у тебя есть кто-то еще? — удивляется мама. И я притормаживаю.

В самом деле. Разве у меня есть кто-то еще?

— Да нет. Нет, мама, конечно же нет, — говорю, а в груди неожиданно начинает саднить.

Не знаю почему, не могу объяснить. Но такое чувство, как будто я прямо сейчас совершаю что-то грязное, низкое. Как будто я прямо сейчас предаю...

Кого? Господи...

Сдавливаю виски, упираюсь локтями в стол.

— Что с тобой, сынок? — мать с тревогой наклоняется надо мной.

— Скажи это ты мне, мама, — вырывается непроизвольно, — скажи, что со мной. Что не так. И почему...

— Сынок, — в голосе матери появляются слезы, — мой бедный сынок. Расскажи, что тебя мучает?

— Зачем? — Закрываю лицо руками. — Что это изменит?

— Я твоя мама, — она осторожно проводит рукой по моей голове, гладит плечо, — ты со мной всем можешь поделиться. Что творится в твоей семье, мальчик мой?

— В семье? — повторяю отрешенно, — В какой семье, мам? Разве она у меня есть?

— Что ты такое говоришь? — всплескивает она руками. — Конечно, есть. Мы с папой, твоя жена и Маратик...

— Семья это дом, мама! Крепость. А у меня совсем не так. Вы с папой отдельно, а Анна с Маратом они... — замолкаю, подбирая слова, и замечаю, что у матери перехватило дух. — Они семья, в которой я совсем себя не чувствую. В которой мне хорошо только после терапии. И это не их вина, а моя. Только моя.

На ум снова приходит взбалмошная Карина Ангелис, которая кормит своих ангелочков бутербродами. Почему каждый раз при слове «семья» мне теперь все время на ум приходит именно она?

Хотя насчет ангелочков я бы поспорил, эти трое мальчишек настоящие чертенята. И самой госпоже Ангелис, если честно, больше подошло бы имя мисс Чертовка.

— Не молчи, сынок, ответь, — слышу умоляющий голос.

— Я не люблю, Анну, мама. И не хочу. Никогда не хотел, — сдаюсь и говорю как есть. — Что касается сына... С каждым днем я осознаю, что между нами нет той связи, которая должна быть между отцом и сыном.

— Как ты можешь даже думать о таком, сынок? — мать охает и закрывает ладонью рот.

— Я говорю правду. Пока я убеждаю себя, уговариваю, через какое-то время сам начинаю верить, что у нас все хорошо. Что у нас с Анной крепкая семья. Но проходит время, и иллюзия семьи исчезает. Мои уверенности рушатся как песчаный замок. Я стараюсь ухватиться за воображаемое семейное счастье, но у меня ничего не выходит. Оно как будто ускользает от меня, это счастье. Или его иллюзия. Мам, ты чего? — замечаю влажные дорожки на ее щеках и вскакиваю. — Почему ты плачешь?

— Ох, сынок, бедный мой сынок, — причитает она, уронив лицо в ладони, — за что нам все это?

— Прекращай лить слезы, — беру ее за руки, заглядываю в лицо. — Или есть еще что-то?

Судя по тому, как мать прячет глаза, я угадал. Что-то явно есть.

— Я боюсь, сынок, — она шепчет, не переставая плакать — Мне кажется, твоя Анна неравнодушна к Марату.

— Чего? — а вот тут мать меня удивила. Смогла, как говорится. — Что ты придумываешь?

— Нет, сынок, не придумываю, — она смотрит на меня, и я поражаюсь, когда вижу, какой огонь бушует внутри. — То, что Марат возится с Маратиком, это правильно. Это нормально. Но то, что он таскается с Анной по салонам и магазинам, не представляешь как меня волнует...

— Это еще что за бред? Зачем отцу ездить с Анной по магазинам? — спрашиваю недоверчиво, и тут меня озаряет, я даже вскакиваю. — Погоди, мам, ты что, ревнуешь отца к моей жене?

— Я не ревную, ну что ты! — глаза у матери непривычно бегают. Она никогда не умела толком врать. — Я просто волнуюсь, чтобы между тобой и твоей женой не возникло недопонимания. Если ты дашь понять Анне, что она тебя не интересует, кто помешает ей попытаться устроить свою жизнь так, чтобы... эм... остаться в семье?

— Не неси ерунды, мам, — морщусь я. — Анна может пытаться и пробовать все, что ей вздумается. Кто тебе сказал, что отец на это поведется?

Мать смотрит на меня с жалостью. Протягивает руку и ерошит макушку.

— Ты же сам мужчина, Марти. Разве ты сам не знаешь, как бывает?

— Ты не доверяешь отцу?

Она вздыхает, отводит глаза.

— Мне было бы спокойнее, если бы у вас с женой все наладилось. И с отцом тоже. Он в последнее время как спичка, чуть что, вспыхивает за секунду.

— Я отстранил его от работы компании, — говорю как можно более холоднее. Все равно она узнает. — Так что вряд ли в ближайшее время наши отношения можно будет назвать безоблачными.

Мать застывает в недоумении, прижав руки к груди. И тут же бросается ко мне, хватая за руку.

— Как отстранил? Зачем, сынок? Почему? Что ты наделал? Он же теперь не успокоится. Ах, Марти, как ты мог так поступить с отцом? Разве он это заслужил? Он так наделся на тебя, а ты...

И меня накрывает.

— Ну прости, мама, — едва сдерживаю гнев, сжимая руками спинку стула, — прости, что не оправдал ваши с отцом надежды. Что не так живу как хочется вам. Не люблю Анну, не занимаюсь сыном, не ценю отца. Мне так жаль вас, правда, мама. И жаль, что тогда в аварии выжил не тот сын.

— Сынок! — мать ахает и прижимает ладони к лицу. — Как ты можешь так говорить?

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но она бросается следом и хватает за руки.

— Не смей, слышишь? Никогда не говори мне такое, — она почти шепчет, но так яростно, что у меня по позвоночнику идет дрожь. — Не смей говорить, что я желала твоей смерти!

Смотрю на ее бледное лицо, перекошенные губы, заплаканные глаза. Раскаяние накатывает такой же мощной волной, как перед этим захлестывала ярость.

Я нестабилен. Я срочно должен пройти терапию, иначе разрушу остатки того, что у меня есть. Я только что обидел самое близкое и родное существо.

— Прости, мам, — шагаю ей навстречу и протягиваю руки, — ты права, я не думал, что говорил. Я не хотел тебя обидеть.

Она обнимает меня в ответ, прячет лицо на моей груди. Осторожно гладит спину и затылок.

— Вы мне оба дороги, мальчик мой, слышишь? Оба.

— Конечно, мама, — послушно соглашаюсь, наклоняя голову ниже.

— Мой сынок. Бедный мой сынок, — повторяет мать шепотом, и я чувствую себя полностью выжатым.

Ненавижу, терпеть не могу, когда меня жалеют. Но у меня просто не хватает духу ее оттолкнуть.

***

Трасса широкой лентой стелется под колесами автомобиля. Я сижу на заднем сиденье и безучастно смотрю в окно. У меня всегда так. После всплеска, если не сказать, взрыва эмоций наступает откат.

Сначала меня разозлил отец, потом мать подбросила поленьев в топку. Ясно, что ее подозрения беспочвенны и основаны на банальном умении женщин раздуть из мухи слона. В отце я уверен, а в Анне...

Здесь сложно утверждать однозначно. И на этом моменте моя совесть начинает несмело ворочаться, просыпаясь и поднимая голову.

Тут мне крыть нечем, мама права. Я непозволительно мало времени уделяю и жене, и сыну, а моя жена молодая здоровая женщина. И безумно привлекательная.

Вчера вечером Анна буквально вломилась ко мне с требованием исполнить супружеский долг. Сбросила шелковый халат, под которым оказался лишь пояс с чулками, потерлась об мой пах, расстегнула ширинку.

Я наблюдал за ней с чисто академическим интересом. За собой, кстати, тоже. Раньше этого в принципе было достаточно, чтобы я ее захотел, а сейчас не испытал ничего кроме отвращения.

Это оказалось для меня намного большим потрясением, чем для Анны мой категорический отказ. И выпроваживание за дверь.

Я не зверь, прежде накинул халат на обнаженное тело и поясом перевязал. А затем всю ночь видел эротические сны с Чертовкой Каро в главной роли.

Даже сейчас стоить вспомнить о ней, губы сами собой тянутся в улыбке. Когда эта девушка мне снится, я вижу не только ее глаза и улыбка. Сквозь пелену снов накатывают неясные ощущения, словно за этим что-то прячется. Что-то скрывается неуловимое и ускользающее.

Эти ощущения точно такие же, как после кошмаров с гонками и аварией. И если им я могу найти логическое объяснение, то почему я так реагирую на Каро, для меня загадка. Тайна.

Может ли эта тайна хранить в себе ответы на все мои сомнения?

Не знаю. Одно знаю точно, я хочу ее видеть. Ее и этих синеглазых юрких чертенят. Поэтому я и кружу сейчас по горному серпантину, время от времени сверяясь с навигатором, закрепленным на торпеде перед водителем. Адрес я забил в него собственноручно.

Я за руль не сажусь уже восемь лет. Хотя иногда хочется так сильно, что кожа на ладонях буквально горит. Но мозг отвергает даже слабый намек на желание занять водительское сиденье.

Мне сказали, я хорошо водил. Не летал безбашенно как Марк, был дисциплинированным и аккуратным водителем. И это не спасло нас с Марком от удара об дерево.

Если бы он был за рулем, точно справился бы. Он же профессионал, он и не из таких виражей выходил. Отец тоже так считает, я случайно услышал, как он говорил кому-то по телефону.

Мысли снова возвращаются к отцу.

Я убежден в своей правоте. Это решение пришло ко мне во «всплывающем окне». Так я называю странное явление, которое выдает мой мозг. Это когда из глубине сознания всплывают целые фразы и предложения, точно как солнце встает над горизонтом.

Я никому об этом еще не говорил, даже психиатру. Там могут быть цифры, обрывочные слова, даже эмоции.

Проявилась эта моя способность довольно случайно. Я присутствовал на совещании — просто мелькал, как живой портрет руководителя. Председательствовал отец, дебаты проходили на повышенных тонах.

Я следил за цифрами, который называл докладчик, и ловил себя на том, что мысленно проверяю расчеты. Складываю, умножаю, делю. Шестизначные числа. И когда докладчик назвал итоговую сумму, я его перебил.

— Прошу прощения, господа, в расчеты закралась ошибка. Здесь должна быть другая сумма, — и повернулся к финансовому отделу. Прикрыл глаза и увидел всплывающие в голове буквы.

Надо было видеть очумевшие лица докладчика и главного финансиста. А финт с «всплывающим окном» повторился на следующий день. Только на этот раз там появился вариант решения проблемы, который оказался самым успешным из всех.

Я озвучил это предложение, отец принял в штыки, но маркетологи одобрили. После совещания все разошлись по рабочим местам, в кабинете остался отец.

— Марти, сынок. Ты что творишь? — он навис над столом напротив, упираясь в столешницу. — Откуда эти больные фантазии?

— Не фантазии, папа. Решения, — ответил я спокойно.

— Что это значит? — проревел отец.

— То, что ты подумал. Все вокруг твердят о моей гениальности. Я подозреваю, что это она и есть. Но провалы в памяти не дают ей раскрыться по полной. Я принял решение, пап, — я встал и сказал тоном, не допускающим возражений, — я не могу ничего вспомнить, зато я могу научиться заново.

И поступил в тот же университет, который закончил.

Навигатор показывает поворот, я поднимаю голову и леденею. Узнаю места. Восемь лет прошло, а до сих пор кровь стынет в жилах.

Я приезжал сюда. Каялся. Просил. Умолял. Проклинал. И снова молился. Мне казалось, дух моего брата здесь, он слышит меня. Но это только казалось.

— Притормози, — прошу водителя, — здесь сейчас будет скала, за ней камень, возле которого можно развернуться. Мне нужно выйти.

— Может не надо, Мартин Маратович? — хмурится водитель. — В прошлый раз вы два дня отходили.

— Останови, — прошу. И он останавливается.

Знаю, мое стояние на самом краю ничего не изменит. Прошло восемь лет, а море все так же плещется внизу под ногами. Солнце все так же светит с неба, и даже кривое дерево, о которое мы ударились с Марком, продолжает расти.

Водитель был прав, не надо было останавливаться. Быстрым шагом пересекаю трассу и забираюсь в автомобиль. Навигатор говорит о том, что до заправки «Четыре колеса» осталось совсем немного. И я ловлю себя на том, что волнуюсь. Как будто я не кубки везу, а еду на свидание.